Глава 5. Сны на двоих

      Ночь спустилась в подвал не как тьма, как свидетельница. Каменные стены, помнившие крики столетий, затаили дыхание. Даже крысы, вечные обитатели мрака, притихли, словно чувствуя, что здесь, на соломе, пропитанной чужой кровью и чужими слезами, происходит нечто, чему нет названия ни на одном из известных языков магии.       Гермиона не спала. Она сидела, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела на решётку высоко над головой, где серебристая полоска лунного света пробивалась сквозь железные прутья. Этот свет падал на её ладони, лежащие на коленях, и казалось, что он не отражается, а впитывается в кожу, в кровь, в ту самую тьму, что поселилась в груди после ритуала.       Она ждала. Не Драко. Она не знала, придёт ли он сегодня. Она ждала снов.       Они приходили без спроса, как непрошеные гости, ломая хрупкие стены между её сознанием и его. Теперь она знала о нём больше, чем о любом человеке в своей жизни. Знала, как пахнет его детская комната — лавандой, пылью и чем-то горьким, похожим на сожаление. Знала, что он боится грома, хотя никогда не признается, потому что в детстве, когда гремело над поместьем, отец говорил: «Малфои не дрожат». Знала, что в шесть лет он наступил на хвост кошке матери, пушистой, капризной сиамской твари, и плакал потом три часа, но не от боли: от стыда, потому что кошка посмотрела на него с таким презрением, какое он потом научился копировать для грязнокровок.       Она знала его тайны. Все, до одной. И это знание жгло.       Лестница скрипнула. Шаги тяжёлые, неуверенные, словно их обладатель каждую секунду был готов развернуться и броситься обратно, спускались в темноту. Гермиона не шелохнулась. Не потому, что не услышала. А потому, что узнала эту поступь раньше, чем звук достиг её ушей отголоском чужой памяти, случайно пойманной в невидимую сеть.       Дверь отворилась с протяжным скрежетом, и в проёме, освещённый дрожащим светом факела из коридора, возникла бледная фигура Драко Малфоя. В руках он сжимал поднос - снова с супом, с хлебом, с водой, с яблоком, которого она не просила. Но его глаза… они были красными. Не от бессонницы, от слёз, которые он, должно быть, вытер перед тем, как спуститься. Он плакал. Или хотел, но разучился. – Ты не пришёл днём, – сказала Гермиона тихо, и голос её не дрожал, хотя внутри всё колыхалось, как море перед бурей.       Драко замер на пороге, и свет факела упал на его лицо бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые делали его похожим на старика. – Я… – он запнулся, словно слово застряло в горле костью. Поставил поднос на пол аккуратно, почти бережно, хотя никто за этим не наблюдал. – Я боялся. – Чего? – Она подняла на него глаза, и он увидел в них отражение собственной боли, увеличенное, искажённое, но узнаваемое, как в кривом зеркале. – Тебя, – Драко шагнул вперёд, и дверь за ним с лязгом захлопнулась, отрезая свет факела, оставляя только лунную полоску и их двоих. Он опустился на солому напротив неё, ближе, чем когда-либо прежде. Расстояние между ними теперь составляло не больше вытянутой руки. – Ты видишь то, что никто не должен видеть. Ты знаешь то, что я спрятал так глубоко, что сам забыл. – Ты ничего не забыл, – покачала головой Гермиона. В её голосе не было жестокости, только усталая, выстраданная правда. – Ты просто закопал это. А я случайно откопала. Прости. – Не извиняйся. – Он провёл рукой по волосам, взлохмачивая их, и стал похож на того мальчика из сна растерянного, маленького, потерянного, сжимающего в кулаке прутья кровати и шепчущего в темноту: «Я хочу сказку». – Расскажи. Всю правду. Что ты видела?       Она медлила. Не потому, что хотела использовать это против него. Грейнджер никогда не была жестокой, даже когда жестокость была оправдана. Она медлила, потому что правда была жестокой. И потому что, рассказывая его тайны, она обнажала и свои. – Полёт, – начала она, и голос её стал тише, словно она боялась, что слова разбудят кого-то древнего, спящего в этих стенах. – Твою первую метлу. Тебе было, наверное, лет шесть. Может, семь. Ты смеялся. По-настоящему, не для галочки, не для отца, не для портретов предков. Просто смеялся, потому что ветер свистел в ушах, и земля была далеко, и никто не мог до тебя дотянуться. Ты кричал: «Смотрите, как быстро!» Но никто не смотрел. Отец был в кабинете, разговаривал с кем-то из министерства. Мать в саду с гостями. Ты был один в небе, и это было лучшее чувство в твоей жизни.       Драко сжал челюсть. На его скулах заходили желваки. – Дальше. – Ночь перед первым сентября. Ты не спал. Сидел на подоконнике в своей комнате – той, что в восточном крыле, с видом на замерзший фонтан. Ты смотрел на звёзды и боялся. – Она запнулась, подбирая слова, словно каждое из них могло ужалить. – Не экзаменов, не новой школы. Ты боялся, что тебя распределят не на Слизерин. Боялся, что разочаруешь отца. Что он посмотрит на тебя тем взглядом не злым, нет, хуже – разочарованным. Ты молился. Кому-то, кого не знал. Просил, чтобы всё получилось. Чтобы ты стал достоин имени Малфоя.       Её голос стал тише, почти шёпотом: – Ты был ребёнком, Драко. Просто ребёнком. Который хотел, чтобы его любили. – Я никогда не был просто ребёнком, – ответил он, и в его голосе не было горечи. Была пустота – бездонная, серая, как небо перед снегопадом. – Я был наследником. Проектом. Инвестицией.       Гермиона вздрогнула. Она знала это чувство. Не из его снов, из своей собственной жизни. Ожидание в глазах родителей, когда она приносила очередную пятёрку. «Наша девочка станет лучшей». Никто не спрашивал, хочет ли она быть лучшей. Она просто должна была. – Ещё, – потребовал он. – Мрак, – она закрыла глаза, и в темноте под веками вспыхнули чужие образы, но уже такие родные. – Твой первый год на службе у Тёмного Лорда. Ты стоял в кругу Пожирателей, и твоя рука горела так, будто её окунули в расплавленный металл. Ты смотрел на отца, и он кивнул. Один раз. Коротко. «Не подведи нас, сын». А ты хотел убежать. Спрятаться. Стать невидимым. Но ноги не слушались. Ты стоял и смотрел на старика в инвалидном кресле. На Альбуса Дамблдора.       Она открыла глаза. В них стояли слёзы. Не её, нет, она давно разучилась плакать за себя. Это были его слёзы, перенесённые через невидимую связь, переплавленные в её собственную боль. – Ты не мог убить его. Не потому, что боялся. Потому что он был единственным, кто смотрел на тебя и не видел ни твоего отца, ни твоей метки. Он видел тебя. И ты не смог поднять палочку. – Замолчи, – прошептал Драко, но в его голосе не было силы.       Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись – беззвучно, надрывно, как у того мальчика, который плакал в подушку, чтобы никто не услышал. – Я не буду использовать это против тебя, – сказала Гермиона, и голос её стал твёрдым, как сталь, которую куют в огне. – Клянусь. – Почему? – Он убрал руки от лица, и она увидела его глаза красные, опухшие, но в них больше не было страха. Было недоумение. Чистое, почти детское непонимание. – Ты могла бы шантажировать меня. Заставить выпустить тебя. Заставить убить кого-нибудь. Потребовать, чтобы я помог тебе сбежать. Почему ты не требуешь? – Потому что я не хочу быть такой, как они. – Она кивнула куда-то вверх – туда, где, возможно, в этот самый момент Беллатриса смеялась своим нервным смехом над чашкой чая, а Яксли точил палочку. – Я не хочу превращать боль в оружие. Моя боль – моя. Твоя – твоя. Я не имею права ею торговать. – Ты странная, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучало не оскорбление, а констатация факта. – Ты всегда была странной. Все эти годы. Я думал, ты притворяешься. Что никто не может быть таким… правильным. Таким… – Надоедливой всезнайкой? – подсказала она с тенью улыбки. – Не тем. – Он покачал головой. – Таким живым.       Они замолчали. Тишина больше не давила, она стала мягкой, как старое одеяло, которым укрывают в холодную ночь. Драко подвинулся ближе, и теперь между ними было не больше фута. Она чувствовала его прерывистое дыхание, горячее, пахнущее мятой и страхом. – Научи меня, – попросила Гермиона, и в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на мольбу. – Контролировать это. Я не хочу видеть чужие сны каждую ночь. Я не хочу просыпаться с чужими воспоминаниями и не понимать, где заканчиваюсь я и начинается кто-то другой. Я не хочу сходить с ума. – А что я получу взамен? – спросил он, и в его голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на иронию.       Гермиона посмотрела на него долгим взглядом. Потом, не отводя глаз, сказала: – Я не расскажу тёте Беллатрисе, что ты боишься пауков. И что в детстве ты называл своего фальшивого дракона Пушистиком. И что ты плакал, когда он порвался, потому что отец сказал: «Мальчики не играют в тряпичные игрушки».       Драко замер. Его лицо залилось краской — впервые за всё время, и это было так неожиданно, так… по-человечески, что Гермиона не сдержала улыбки. – Откуда ты… – начал он, но она перебила: – Я же сказала. Я вижу сны.       Он молчал секунду. Потом, первый раз за всё время их знакомства, за все годы в Хогвартсе, за все насмешки в коридорах и презрительные взгляды в Большом зале, Драко Малфой рассмеялся.       Смех был коротким, хриплым, почти болезненным. Он срывался на кашель, в нём не было радости, только облегчение, как у человека, который наконец-то перестал задерживать дыхание. Но он был настоящим. – Договорились, – сказал он, отсмеявшись. – Но если ты кому-нибудь расскажешь про Пушистика, я за себя не отвечаю. – Твоя тайна умрёт вместе со мной, – торжественно произнесла Гермиона, и в её голосе не было насмешки.       Они сидели и смотрели друг на друга через солому, через метку, через годы вражды, через всё, что их разделяло. И впервые за долгое время каждый из них не чувствовал себя одиноким. – Начинай, – сказала Гермиона. – Учи.       После того как Гермиона научилась закрывать ментальную дверь, они долго сидели молча. Тишина не была тяжёлой, она была тёплой, почти уютной, как редкость, которую не заслуживаешь, но получаешь в подарок.       Драко смотрел на свои руки. На тёмную метку, которая пульсировала в такт его сердцу. На длинные пальцы, которые когда-то сжимали метлу, а теперь сжимали палочку, чтобы направлять проклятия. – Что ещё ты видела? – спросил он, не поднимая глаз. Голос его был тихим, почти безразличным, но Гермиона чувствовала – нет, не видела, а именно чувствовала, – как сильно он боится ответа.       Она медлила. Не потому, что не хотела отвечать. А потому, что правда была страшнее любого проклятия. – Твой отец, – сказала она наконец, и голос её дрогнул впервые за всё время. – Он не просто давил на тебя. Он показывал тебя другим, как породистого щенка. «Смотрите, мой сын. Идеальный наследник. Чистокровный, красивый, послушный». А ты стоял и улыбался, хотя внутри всё кричало.       Драко побелел. Не бледно-розово, как обычно, а мертвенно-бело, как мрамор в фамильном склепе. – А твоя мать, – продолжала Гермиона, и её голос становился всё тише, но каждое слово падало с весом камня, – она плакала по ночам, когда думала, что ты не слышишь. Она сидела на краю кровати, сжимала в руках твою детскую фотографию. Ту, где ты стоишь на первой метле, улыбаешься, и у тебя выпал передний зуб и шептала: «Прости, прости, прости».       Она замолчала. В подвале было слышно, как где-то далеко капает вода – мерно, бесконечно, словно само время замедлило бег. – Я знаю, каково это, – сказала она, и в её глазах блеснули слёзы. – Когда родители ждут от тебя совершенства. Когда ты боишься, что если споткнёшься, то разочаруешь их. Когда ты становишься не ребёнком, а проектом. Когда каждое утро смотришь в зеркало и думаешь: «Достаточно ли я сегодня? Достаточно ли хороша? Достаточно ли умна? Достаточно ли смела?»       Драко смотрел на неё, и в его глазах медленно таяла злоба, не исчезала, нет. Она была слишком глубоко вкопана, но таяла, как снег под весенним солнцем. – Я помню лица своих родителей, Малфой, – продолжала Гермиона, и её голос стал твёрже, хотя по щекам текли слёзы. – Каждую морщинку. Каждый седой волос. Я помню, как отец улыбался, когда я приносила пятёрку. Как мама гладила меня по голове и говорила: «Ты наша гордость». И я знаю, что если когда-нибудь увижу их снова, они не узнают меня.       Она замолчала, чтобы перевести дыхание, и когда заговорила снова, в её голосе зазвучала такая боль, что Драко захотелось заткнуть уши. – Это я выбрала. Я стёрла их память, чтобы спасти их от войны. Чтобы Волдеморт не мог использовать их против меня. Я сделала это своими руками. Говорила с ними, обнимала, смотрела в глаза и вынимала из них себя, как вынимают нож из раны. И это будет преследовать меня до самой смерти.       Она замолчала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их, сидела, не двигаясь, позволяя себе впервые за долгое время быть слабой. Просто сидеть и плакать, не думая о том, кто увидит.       Драко смотрел на неё. Впервые в его глазах не было ни злобы, ни насмешки. Не было даже той холодной отстранённости, которую он носил как доспехи. Было что-то другое, то, что он не мог назвать, потому что никогда с этим не сталкивался.       Понимание. И горечь узнавания. – Моя мать, – сказал он, и голос его прозвучал хрипло, словно он не пользовался им годами. – Она тоже плачет. Каждую ночь. С тех пор как Лорд здесь.       Гермиона подняла голову. – Я знаю, – тихо сказала она. – Я чувствую. Она плачет не за себя. Она плачет за тебя.       Драко опустил взгляд на свои руки. На правой, там, где тёмная метка пульсировала тусклым алым, он заметил следы от ногтей, кровь уже запеклась, но боль оставалась. – Как это – стереть память? – спросил он, не поднимая глаз. – Как можно смотреть в лицо человеку и вынимать из него себя?       Гермиона помолчала. Потом сказала: – Это как стоять на краю пропасти и знать, что шаг вперёд спасёт их, но убьёт тебя. И ты всё равно шагаешь. Потому что их жизнь стоит больше, чем твоя боль. – Ты сильнее меня, – сказал он, и в его голосе не было зависти. Только усталое признание. – Я бы не смог. – Смог бы, – ответила Гермиона. – Если бы у тебя был выбор. Но у тебя его не было.       Они сидели в тишине, разделённые решёткой, но впервые вместе. И в этой тишине, пропитанной сыростью и страхом, родилось то, чего никто из них не ожидал.       Не любовь. Не дружба. Что-то более простое и более важное.       Понимание того, что они оба — всего лишь дети, которых война заставила стать взрослыми слишком рано.

***

      Пока в подвале Малфой-мэнора двое врагов учились понимать друг друга, на другом конце страны, в маленьком домике на окраине Лондона, Гарри Поттер сидел за кухонным столом напротив домового эльфа с большими глазами и торчащими ушами.       Добби пил чай из чашки с изображением летучей мыши (подарок Гарри на прошлое Рождество) и смотрел на своего друга с выражением безграничной преданности. – Ты уверен, что хочешь вернуться туда? – спросил Гарри, сжимая в руках остывшую кружку. – В Малфой-мэнор?       Добби поставил чашку на стол и выпрямился. Его наволочка была безупречно чистой, а на груди красовалась вышитая золотом буква «Д» – Гарри подарил ему эту наволочку на день рождения, и Добби никогда не снимал её. – Гарри Поттер просит Добби о помощи, – сказал эльф, и голос его звучал серьёзно, без обычной дрожи. – Добби помнит, как мисс Грейнджер была добра к нему. Как она называла его «мистер Добби». Никто никогда не называл Добби «мистер». – Добби, это опасно, – вмешался Рон, сидевший в углу. – Мэнор защищён сильнее, чем когда-либо. Тёмный Лорд поставил новые чары. – Добби знает, – кивнул эльф, и его уши печально поникли. – Добби служил Малфоям много лет. Добби знает каждый угол в доме. Добби знает, куда ведёт каждая дверь. – Он посмотрел на Гарри своими огромными глазами. – Но даже эльф может не выйти, если его поймают. – Тогда не дай себя поймать, – сказал Гарри, и в его голосе прозвучала та решимость, которую Добби знал и любил. – Ты умеешь быть незаметным, Добби. Ты умеешь проходить туда, куда никто не может. – Но нам нужен кто-то внутри, – сказал Рон, подходя к столу. – Кто-то, кто знает, где держат Гермиону.       Добби задумался, покусывая палец, старая привычка, от которой он так и не избавился. – В мэноре есть… молодой хозяин, – сказал эльф наконец. – Драко Малфой. Он не такой, как его отец. Добби видел, как он плакал. Добби знает. – Ты думаешь, Малфой поможет? – спросил Гарри, и его брови взлетели вверх. – Добби не знает, – честно ответил эльф. – Но Добби знает: он несчастен. А несчастные люди иногда совершают правильные поступки.       Гарри и Рон переглянулись. Взгляд Рона был полон сомнения, но Гарри в этом взгляде увидел не отказ – надежду. – У нас нет другого выбора, – сказал Гарри. – Мы пойдём завтра. Ночью. Добби, ты сможешь провести нас через защиту? – Добби сможет, – кивнул эльф. – Но Добби нужно, чтобы кто-то ждал снаружи. Кто-то, кто поможет бежать. – Мы будем ждать, – сказал Гарри. – Мы будем ждать столько, сколько понадобится.       Добби кивнул и исчез с тихим хлопком, оставив на столе пустую чашку и запах озона.       Рон посмотрел на Гарри. – Ты веришь, что он справится? – Добби справлялся и не с таким, – ответил Гарри, глядя в окно, где за горизонтом, невидимый, но ощутимый, ждал Малфой-мэнор. – Вопрос в другом: справимся ли мы.

***

      В подвале Гермиона закрыла глаза и снова попыталась войти в состояние ментальной защиты. Драко сидел напротив, следил за её дыханием и почти не дышал сам. – Ты справишься, – сказал он, когда её веки дрогнули. – Ты сильнее, чем думаешь. – Откуда ты знаешь? – прошептала она, не открывая глаз. – Потому что ты всё ещё здесь, – ответил он. – Потому что ты не сломалась. Потому что ты говоришь со мной, хотя я заслуживаю только молчания.       Он помолчал. А потом добавил то, во что сам не верил, но хотел сказать: – Потому что ты – Гермиона Грейнджер. А она никогда не проигрывает.       Она улыбнулась. Не открывая глаз. Просто уголки губ дрогнули, и в этом движении было столько тепла, что Драко на секунду забыл, как дышать. – Запомни это, – сказала она. – Пригодится, когда я выберусь отсюда и надеру тебе уши за все «грязнокровки», которые ты мне сказал. – Буду ждать с нетерпением, – усмехнулся он, и в его голосе не было насмешки. Только тихая, почти нежная благодарность.