Глава 4. Слабость сильных

      Ночь в подвале Малфой-мэнора никогда не была тихой. Всегда находился звук – капли воды, пробивающиеся сквозь камень где-то глубоко под фундаментом, скрежет цепей, оставшихся от прежних узников, дыхание дома, которое казалось почти живым. Но в эту ночь Гермиона услышала нечто иное. Вибрацию.       Она проснулась от того, что воздух вокруг неё стал плотным, как перед грозой. Волосы на руках встали дыбом, и где-то глубоко в груди – там, где после ритуала поселилась тьма – зародилось странное, пульсирующее тепло. Оно не было болезненным. Оно было… притягательным. Как забытый голос, который вдруг зазвучал в пустой комнате.       Гермиона села на соломе, прижимая ладонь к груди. Её магия – новая, чужеродная и одновременно своя – откликалась на что-то. На что-то, что находилось совсем рядом. За стенами. Наверху. В этом доме.       Остаточная магия ритуала, – подумала она, вспоминая страницы из фолианта, которые успела прочитать. – Связь, которую нельзя разорвать. Две души, коснувшиеся друг друга в круге.       Волдеморт хотел подавить её волю, но вместо этого их магия переплелась. И теперь, когда Тёмный Лорд был далеко, связь искала другой якорь. Другую душу, достаточно близкую, достаточно раненную, чтобы стать проводником.       Гермиона не успела испугаться. Веки потяжелели, словно кто-то налил в них свинец, и мир вокруг начал расплываться. Она попыталась бороться, вцепилась в солому, зажмурилась, прошептала контрзаклинание, которое знала с третьего курса. Но магия, древняя и неумолимая, утянула её за собой, как водоворот.       Первый сон пришёл не картинкой – чувством. Гермиона ощутила себя маленькой. Не просто низкой – сжатой, спрятанной в тело, которое едва доставало до дверной ручки. Её руки – нет, не её, чужие, мальчишечьи, с обкусанными ногтями – держались за прутья кровати. – Драко, не вертись. Голос был мягким, но в нём чувствовалась сталь. Женский голос. Нарцисса. Гермиона узнала бы его из тысячи – она слышала его в холле, когда Беллатриса приезжала с проверкой. – Но, мама, я не хочу спать. Расскажи сказку. – Сказки для слабых, Драко. Ты – Малфой. Малфои не слушают сказки. Малфои пишут историю. Обида горячая, детская, несправедливая разлилась в груди. Слёзы жгли глаза, но Гермиона почувствовала, как маленькое тело заставило себя не плакать. Глотал слёзы. Сжимал челюсть. Учился быть Малфоем. – Спокойной ночи, сын. Свет погас, и в темноте маленький мальчик прошептал в подушку то, что никто не должен был услышать: – Я хочу сказку.       Второй сон был громче. В нём кричали. – Отец, я сделал всё, как ты велел! Гермиона увидела кабинет – тёмный, с чучелами животных на стенах и портретами предков, которые смотрели с презрением. Люциус Малфой стоял у камина, сжимая в пальцах трость с серебряным набалдашником. Драко, уже подросток, с заострившимися чертами и вечно взлохмаченными волосами, стоял перед ним, вжав голову в плечи. – Ты унизил семью, – голос Люциуса был холоден, как лёд Северного моря. – Ты проиграл Поттеру. Снова. – Но я… квиддич… это просто игра… – Нет ничего «просто», Драко. Каждое твоё действие – это отражение на нас. Каждая твоя неудача – это удар по роду Малфоев. – Люциус шагнул вперёд, и Драко невольно отступил. – Ты думаешь, Тёмный Лорд будет ждать, пока ты дорастёшь? Думаешь, у тебя есть время на ошибки? – Прости, отец. – Прощение нужно заслужить. – Люциус протянул руку, и из тени вылетела палочка, не нынешняя, боярышниковая, а старая, первая. – Ты будешь тренироваться, пока не сможешь сбить муху с лету. Пока не перестанешь быть слабаком. Драко взял палочку дрожащими пальцами. И когда Люциус отвернулся к камину, Гермиона почувствовала всё, что он не высказал: ненависть – к отцу, к себе, к миру, который заставлял его быть тем, кем он не хотел. И страх, такой огромный, что он заполнял всё нутро, не оставляя места ни для чего другого.       Третий сон пах деревом и свободой. Драко мчался на метле над полями Уилтшира, и ветер свистел в ушах, и сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Ему было одиннадцать, может, двенадцать. Он смеялся впервые за долгое время, искренне, без оглядки. – Быстрее! – крикнул он кому-то невидимому. – Смотрите, как быстро! Метла слушалась его, как продолжение тела. Он делал пике, петли, бочки – всё, чему успел научиться сам, без учителей, без отца, который смотрел бы с осуждением. Здесь, в небе, он был никем. И это было лучшее чувство в мире. Но земля приближалась. И на земле стоял отец. – Сойди, Драко. – Но, отец, я хочу ещё! – Сойди. Ты должен заниматься зельями. Нельзя тратить время на глупости. Метла замедлилась, опустилась на траву. Драко слез, и свобода осталась там, в небе, куда он больше не мог вернуться. Он посмотрел на метлу на её гладкое древко, на хвост, который ещё шевелился от ветра, и внутри него что-то умерло. Не сломалось. Умерло. Беззвучно, как падающая звезда. – Завтра, – прошептал он, когда отец ушёл. – Я полечу завтра. Но он не полетел. Ни завтра, ни через неделю. Потому что всегда находилось что-то важнее.       Четвёртый сон был самым тихим и самым страшным. Ночь. Драко сидит на кровати, поджав колени к подбородку, и плачет. Не так, как плачут дети от обиды – громко, с требованием утешения. Он плачет беззвучно, сжав зубы, и слёзы текут по щекам, и он вытирает их тыльной стороной ладони, но они снова текут. – Я не хочу быть Пожирателем, – шепчет он в пустоту. – Я не хочу убивать. На руке горит тёмная метка – свежая, ещё красная, не успевшая превратиться в чёрную. Он смотрит на неё и ненавидит. Ненавидит себя за то, что согласился. Ненавидит отца, который поставил его перед выбором. Ненавидит Тёмного Лорда, который не оставил ему выбора. – Мама, – зовёт он, но мать не приходит. В доме слишком много ушей. В доме слишком много тех, кто может донести. И он остаётся один. С меткой, с горем, с тем, кем стал. Гермиона хотела крикнуть ему, что он не один. Что кто-то видит его, понимает, не судит. Но сон таял, как утренний туман, и она проваливалась во тьму, которая ждала её в подвале.       Она проснулась от того, что её тело била крупная дрожь. Солома колола щёки, стены давили, и где-то высоко над головой серел рассвет. Гермиона села, обхватив себя руками, и долго не могла понять, где она, в подвале или в том мальчике, который плакал в подушку, потому что боялся стать чудовищем.       Это были не мои сны, – подумала она, и эта мысль ударила сильнее, чем любое проклятие. –       .       Тьма внутри неё шевельнулась, и Гермиона вдруг поняла, что связь, которую создал ритуал, не разорвалась. Она трансформировалась. Волдеморт был слишком далеко, слишком чужд, чтобы удерживать её. Но рядом был Драко – раненый, сломленный, с такой же пустотой внутри. И магия потянулась к нему, как к родственному. – Что ты со мной сделал? – прошептала она, обращаясь к пустоте. – Или что ты во мне открыл?       Она не получила ответа. Только отголоски чужих снов, которые пульсировали в висках, как вторая память.       Драко спустился в подвал на рассвете. Он не спал всю ночь, метался по комнате, пил огневиски, смотрел на свою руку, на следы от ногтей, которые уже начали заживать. Мысль о Грейнджер не отпускала его. Не потому, что он вдруг проникся к ней симпатией. Нет, он ненавидел её. Ненавидел за то, что она видела его насквозь. За то, что говорила правду. За то, что он не мог выкинуть её из головы. Но когда он отпер дверь и шагнул внутрь, он понял, что сегодня всё будет иначе.       Гермиона сидела в углу, обхватив колени, и смотрела на него. Но не так, как раньше: не с холодным спокойствием, не с насмешливой усмешкой, не с усталой мудростью. Она смотрела на него так, будто видела что-то, чего не должна была видеть. Будто знала о нём то, что он никому не рассказывал. – Что? – спросил он, и голос прозвучал резче, чем хотелось. – Что ты на меня уставилась?       Она молчала долгую минуту. Потом медленно поднялась на ноги, и Драко вдруг заметил, что она бледнее обычного не просто от голода или усталости, а от чего-то другого. Глубокого. Внутреннего. – Тебе снилось, – сказала она тихо. – Когда ты был маленьким. Ты хотел сказку. А мама сказала, что Малфои не слушают сказки.       Драко замер. Кровь отхлынула от лица, и мир вокруг сузился до её глаз – серебряных, странных, видящих слишком много. – Откуда… – начал он, но голос пресёкся. – И метла, – продолжала она, и в её голосе не было торжества. Только тихое, почти нежное понимание. – Ты любил летать. Не потому, что это престижно. Потому что это была свобода. А потом отец сказал, что это глупости. – Замолчи. – И тёмная метка, – она сделала шаг к нему, и он не отступил. – Ты не хотел её. Ты плакал в ту ночь. Ты звал маму, но она не пришла. – Замолчи!       Драко сорвался с места, ударил кулаком в стену рядом с её головой, камень обжёг костяшки, и боль прокатилась по руке, заглушая всё остальное. Он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, и в его глазах плескалась ярость, не та, что направлена на врага, а та, что рождается от ужаса перед собственной уязвимостью.       Гермиона не вздрогнула. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на него. И в этом взгляде не было страха. Не было жалости. Было что-то другое, то, что он не мог назвать, потому что никогда с этим не сталкивался. Понимание.       Не сочувствие, не прощение. Просто понимание того, что он не чудовище. Что он был ребёнком, которого сломали. Что метка на его руке – это не выбор, а приговор. – Как ты это увидела? – спросил он, и голос сел до шёпота. – Ритуал, – ответила она. – Он не уничтожил меня. Он связал. С чем-то. С кем-то. – Она помолчала. – С тобой, кажется.       Драко медленно опустил руку, отступил на шаг. Он смотрел на неё, и впервые за долгое время в его груди шевельнулось нечто, не связанное с долгом, страхом или ненавистью. Любопытство. – Ты видишь мои сны? – спросил он. – Не все. Только самые… – она запнулась, подбирая слово, – самые настоящие. – И что ты чувствуешь, когда их видишь?       Гермиона посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно, словно принимая решение, сказала: – Что ты не враг. И не друг. Что ты просто человек, который заблудился. Так же, как и я. Драко хотел ответить. Хотел сказать что-то язвительное, чтобы вернуть контроль, чтобы стереть это странное, пугающее понимание в её глазах. Но вместо этого он просто остался стоять. Не из чувства долга не потому, что Тёмный Лорд велел наблюдать. А потому, что ему вдруг захотелось узнать, что она скажет дальше. – Расскажи, – сказал он. – Что ещё ты видела?       Гермиона улыбнулась впервые за всё время. Не насмешливо, не горько. А тихо, как человек, который нашёл в темноте что-то, чего не искал. – Ты плакал, когда думал, что никто не видит, – сказала она. – Ты боялся стать монстром. И ты всё ещё боишься. – Я не… – Боишься, – повторила она. – И это нормально. Страх не слабость, Драко. Слабость делать вид, что его нет.       Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Как всегда. Как эта проклятая всезнайка, которая даже в подвале, даже после ритуала, даже с тьмой внутри, умудрялась видеть правду. – Ты меня бесишь, – сказал он, и в его голосе не было злобы. – Я знаю, – ответила она. – Садись. Поговорим. Всё равно делать нечего.       И Драко, который никогда бы не подумал, что сядет на солому рядом с грязнокровкой, сел. Потому что ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы кто-то хоть кто-то понял его. Даже если этим «кто-то» была та, кого он должен был ненавидеть.

***

      В Хогвартсе, в Выручай-комнате, воздух был спрессованным от напряжения.       Джинни Уизли стояла у стены, прижимая к груди свёрток с едой для младшекурсников, которых они с Панси прятали от Карроу. Её рыжие волосы выбились из косы, под глазами залегли тени, она не спала вторую ночь, составляя карты маршрутов и списки имён.       Дверь открылась, и в комнату скользнула Панси Паркинсон, бесшумная, как кошка. На её лице застыло выражение, которое Джинни уже научилась распознавать: плохие новости. – Карроу говорили между собой, – сказала Панси, не тратя времени на приветствия. – Я подслушала. Беллатриса Лестрейндж приедет в мэнор через три дня.       Джинни замерла. – Зачем? – Затем, что она хочет лично допросить Грейнджер. – Панси сжала губы. – Не просто допросить. Выбить информацию о местонахождении Поттера. Лестрейндж не славится мягкостью, Уизли. Твоя подруга не проживёт и часа.       В груди Джинни что-то оборвалось. Она прислонилась к стене, потому что ноги вдруг перестали держать. – Три дня, — прошептала она. – У нас три дня. – Меньше, – поправила Панси. – Беллатриса может приехать раньше, если ей станет скучно. Она непредсказуема. – Нужно предупредить Гарри. – Я знаю. – Панси достала из кармана мантии маленький пергаментный свиток. – Это карта. Я отметила самый безопасный путь к выходу из замка. Но посылать некого. Все, кому мы доверяем, либо под надзором, либо слишком малы. – Невилл, – сказала Джинни, выпрямляясь. – Невилл Лонгботтом. Он в Хогсмиде, навещает бабушку. У него есть связь с Роном через их старую сеть. – Ты уверена, что ему можно доверять? – Невилл – единственный, кто никогда не подводил, – твёрдо сказала Джинни. – Он пойдёт в огонь ради Гермионы. Ради любого из нас.       Она взяла свиток, развернула его, быстро пробежала глазами по линиям и отметкам. Панси стояла рядом, и в какой-то момент их плечи почти соприкоснулись. – Паркинсон, – сказала Джинни, не поднимая глаз. – Спасибо.       Панси фыркнула, но в этом звуке не было прежней надменности. – Не благодари. Я делаю это не ради тебя. – Я знаю. Ради детей. – Ради себя, – поправила Панси, и её голос дрогнул. – Ради того, чтобы, когда всё это закончится, я могла смотреть в зеркало.       Они замолчали, и в тишине Выручай-комнаты, пахнущей пылью и украденной едой, родилось то, что ни одна из них не назвала бы дружбой. Но что-то, очень похожее на уважение. – Я передам через Невилла, – сказала Джинни. – А ты пока продолжай слушать. Всё, что узнаешь о перемещениях Пожирателей, передавай.       Панси кивнула и исчезла так же бесшумно, как появилась.

***

      В хижине Ксенофилиуса Лавгуд сову принесли на закате.       Рон развернул пергамент дрожащими пальцами, и пока читал, лицо его становилось всё белее. – Гарри, – сказал он, поднимая глаза. – У нас три дня. Беллатриса собирается пытать Гермиону.       Гарри, который сидел у окна и смотрел на темнеющее небо, медленно повернулся. – Три дня, – повторил он. – Этого достаточно. – Достаточно для чего? – Рон вскочил. – У нас нет плана! Мы даже не знаем, как войти в этот проклятый дом! – У нас есть Драко, – сказал Гарри. – Драко, который, может быть, согласится, а может, предаст! Драко, который нас ненавидит! – Драко, который плакал в подушку, потому что не хотел быть Пожирателем, – тихо сказал Гарри, и Рон замолчал. – Мне Луна рассказала. Она видела. Она говорит, что он сломлен. Что он ищет выход. – И ты веришь в предсказания Лавгуд? – Я верю в то, что у нас нет другого выбора, – ответил Гарри. – Мы идём завтра. К Малфой-мэнору. Без плана Б.       Рон смотрел на него долгую минуту. Потом кивнул. – Тогда нужно подготовиться, – сказал он. – У меня есть пара идей, как заставить Малфоя говорить правду.       Они сели за стол, склонившись над картой, которую Луна начертила на основе старых книг. За окном завывал ветер, и где-то далеко, в Малфой-мэноре, Гермиона Грейнджер сидела на соломе рядом с Драко Малфоем и рассказывала ему о том, что видела в его снах.       Война приближалась. И никто из них не был готов к тому, что должно было случиться.