Глава 8. Типография свободы

Теодор Нотт никогда не был своим. Нигде. Никогда. В гостиной Слизерина он сидел в самом дальнем кресле, у камина, который давно погас, потому что никто не потрудился его зажечь. Крэбб и Гойл блевали в углу после очередной пьянки. Панси Паркинсон рыдала в ванной, очередной приступ, очередная истерика, очередная ночь, когда она не могла смотреть на свою тёмную метку. Драко отсутствовал уже неделю, заперся в Малфой-мэноре с пленницей, о которой ходили слухи. Тео не пил. Не курил. Не трахался в чуланах с девками, которым было всё равно. Он сидел и смотрел на огонь, которого не было, и думал о том, как же заебался. – Нотт, – окликнул его чей-то пьяный голос. – Ты чего такой скучный? Иди с нами. Долохов принёс огневиски из папиных запасов. – Не хочу, – ответил Тео, даже не повернув головы. – Слышь, ты, мамина сучка. – Голос стал агрессивнее. – Тебе отец велел с нами дружить. – Мой отец велел мне много чего, – Тео поднялся, потянулся, хрустнув шеей. – Но он не велел мне трахать ваш мозг своим присутствием. Так что идите нахуй. Он вышел из гостиной, не оглядываясь. Сзади кто-то засмеялся, кто-то выругался, но Тео было насрать. Он шёл по тёмным коридорам Хогвартс, холодным, пустым, и чувствовал, как каменные стены сжимаются вокруг него, как удавка. Библиотека была закрыта. Филч, старый ублюдок, запер её на ключ после отбоя. Но Тео знал запасной вход, через секцию запрещённых книг, где Филч никогда не проверял, потому что боялся. Он пробрался внутрь, зажёг палочку и пошёл между стеллажами. Запах старой бумаги, пыли и плесени успокаивал. Здесь, среди книг, он мог быть собой тихим, незаметным, никчёмным наследником, который не оправдал надежд. – Ты пришёл, – раздался голос из-за стеллажа. Тео не вздрогнул. Он уже привык. Луна Лавгуд сидела на полу, скрестив ноги, и рисовала что-то на клочке пергамента. Её светлые волосы были распущены, на ней была тонкая ночная рубашка, поверх которой накинута мантия Когтеврана грязная, порванная на подоле. – Ты не спишь, – сказал он, садясь напротив. – Я редко сплю, – ответила Луна, не поднимая глаз. – Слишком много шума в голове. – У меня тоже. Она подняла голову и посмотрела на него своими огромными, прозрачными глазами. В них не было страха. Не было жалости. Было что-то другое – то, что Тео не мог назвать, потому что никогда не видел. Принятие. – Что ты рисуешь? – спросил он. – Наглеря1, – ответила Луна, показывая рисунок. Существо было похоже на помесь лошади и осьминога, с огромными грустными глазами и длинными щупальцами. – Они высасывают мысли из голов, но только плохие. Хорошие оставляют. – Это не настоящие животные, – сказал Тео, но в его голосе не было насмешки. – А что такое «настоящее»? – спросила Луна. – Мой папа говорит, что реальность — это просто договорённость. Мы все договорились, что стены – это стены, а книги – это книги. Но если кто-то договорится иначе, стены станут мягкими, а книги – съедобными. – Ты бредишь. – Возможно. – Она улыбнулась, и эта улыбка осветила её лицо, сделав его почти красивым. – Но это весёлый бред. Ты не хочешь присоединиться? Тео не ответил. Он смотрел на неё, на её босые ноги, на грязные пальцы, перепачканные чернилами, и чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Как лёд на реке весной – сначала трещины, потом вода, потом течение. – Почему ты помогаешь мне? – спросила она. – Твой отец убьёт тебя, если узнает. – Мой отец всё равно меня убьёт, – ответил Тео. – За то, что я не такой, как он хочет. Слишком мягкий, слишком тихий, слишком слабый. – Он помолчал, покрутил в пальцах уголок пергамента. – Так что… не вижу разницы. – Разница есть, – сказала Луна. – Если он убьёт тебя за то, что ты помогаешь мне, ты умрёшь с чистой совестью. А если за то, что ты не оправдал надежд – с чувством вины. – Ты философ, Лавгуд? – Я просто девочка, которая много читала, пока сидела в подвале. – Она отложила рисунок и потянулась к нему. Её холодные, тонкие, почти прозрачные пальцы коснулись его запястья – Ты не слабый, Теодор. Ты просто не научился быть жестоким. А это не слабость. Это редкость. Он не отдёрнул руку. Позволил ей касаться, чувствовать его пульс, его тепло, его страх. – Ты боишься? – спросила она. – Постоянно, – ответил он. – Каждую секунду. – Я тоже, – сказала Луна. – Но я решила, что бояться – это нормально. Ненормально — перестать бояться. Они сидели в библиотеке, среди запрещённых книг, и держались за руки. На улице, за стенами замка, шла война. Где-то умирали люди. Где-то рождались дети. А здесь, в этой маленькой комнате, пахнущей пылью и чернилами, двое детей войны просто пытались не сойти с ума.

***

Через три дня Тео пришёл в библиотеку с бутылкой огневиски, которую спёр из комнаты отца. – Я хочу напиться, – сказал он, ставя бутылку на пол. – Ты никогда не пьёшь, – удивилась Луна. – Сегодня буду. Он открутил крышку, сделал большой обжигающий глоток. Закашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони. – Расскажи, – сказала Луна, забирая бутылку и тоже делая глоток. Она не закашлялась. Видимо, привыкла. – Мой отец сказал, что я должен жениться на Панси, – выпалил Тео. – Чтобы объединить роды. Чтобы дети были чистыми. Чтобы… – он запнулся, – чтобы я перестал быть бесполезным. Луна молчала. Потом сказала: – А ты хочешь жениться на Панси? – Я не хочу жениться ни на ком, – ответил Тео. – Я не хочу детей. Я не хочу продолжать род. Я не хочу быть Ноттом. Я хочу… – он запнулся, подбирая слово, – я хочу просто быть. Без обязательств, без метки, без отца, который смотрит на меня как на говно. – Ты можешь сбежать, – сказала Луна. – Куда? – Ко мне. – Она улыбнулась, и в её глазах заплясали чертики. – Папа не против. Он вообще ничему не против, кроме того, что кто-то трогает его рукописи. – Ты серьёзно? – А ты серьёзно думаешь, что у тебя есть другие варианты? Тео смотрел на неё. На её спутанные волосы, на бледное лицо, на тонкую шею, на которой пульсировала жилка. И вдруг понял, что она права. У него не было других вариантов. Никогда не было. – Ты странная, – сказал он. – Я знаю, – ответила Луна. – Но тебе нравится. – Нравится, – согласился Тео. Он взял бутылку, сделал ещё один глоток поменьше, покрепче сжал зубы. Потом протянул ей. – Давай, – сказал он. – Напьёмся вместе. Они пили огневиски, сидя на полу библиотеки, и говорили о том, о чём никогда не говорили ни с кем. О страхах. О мечтах. О том, что после войны никто из них не верит в светлое будущее, но оба хотят хотя бы попробовать. – Я никогда не был с девушкой, – признался Тео, когда бутылка опустела наполовину. – Никогда. Мне двадцать лет, и я целовался только с подушкой. – Я тоже никогда не была с парнем, – ответила Луна. – Но мне восемнадцать, так что у меня есть оправдание. – Она помолчала. – Хочешь, поцелуемся? – Ты серьёзно? – А почему нет? – Она пожала плечами. – Война, завтра могут убить. А я хочу знать, каково это. Тео смотрел на неё, и в голове у него шумело — от огневиски, от страха, от неожиданности. Потом он наклонился вперёд и коснулся её губ своими. Поцелуй был неуклюжим: мокрым, сбивчивым, с привкусом алкоголя и отчаяния. Но Луна не отстранилась. Она положила руки ему на плечи, притянула ближе, и Тео почувствовал, как внутри него что-то переворачивается не сексуальное, нет. Что-то более глубокое. Желание жить. – Неплохо, – сказала Луна, отстраняясь. – Но ты слишком торопишься. В следующий раз попробуй медленнее. – Буду знать, – ответил Тео, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала улыбка. Они пили дальше. Говорили о книгах, о рисунках, о том, что после войны Луна хочет путешествовать, а Тео — никогда больше не видеть метки на своей руке. – Ты знаешь, – сказал Тео, когда бутылка опустела, – я раньше думал, что ненавижу грязнокровок. Отец научил. А потом я увидел, как Карроу пытают первокурсника за то, что он чихнул на портрет Тёмного Лорда. И понял, что это не грязнокровки – враги. Враги – те, кто получает удовольствие от боли. – Ты долго до этого шёл, – сказала Луна. – Зато пришёл, – ответил Тео. Она взяла его за руку и сжала. Её пальцы были холодными, но он чувствовал тепло. – Когда всё закончится, – сказала она, – я покажу тебе папину типографию. Там пахнет чернилами и свободой. Тебе понравится. Тео сжал её пальцы в ответ. Впервые за долгое время ему захотелось дожить до «когда всё закончится». – Постараюсь не сдохнуть до тех пор, – сказал он. – Постарайся, – ответила Луна. – А я постараюсь не сдохнуть раньше тебя. Они сидели в библиотеке, пьяные, уставшие, но живые. За окном светало, и где-то на востоке вставало солнце, такое же равнодушное, как война, но такое же неизбежное, как надежда. Тео закрыл глаза и впервые за много месяцев уснул без кошмаров. Ему снилась типография. И свобода.

***

      В подвале Малфой-мэнора Гермиона Грейнджер сидела на соломе и перерисовывала руны на клочок пергамента, который Драко выпросил у домовиков. Драко сидел рядом, курил украденную сигарету и смотрел на её пальцы, которые двигались уверенно, без дрожи. – У тебя хорошо получается, – сказал он. – У меня всегда хорошо получается, – ответила она, не поднимая глаз. – Я всезнайка, помнишь? – Помню, – усмехнулся Драко. – Сучка всезнайка. – Угу. – Она подняла голову, и в её глазах мелькнула искра. – А ты – говнюк-слизеринец, который не умеет признавать свои ошибки. – Я признал. Ошибки. Все, блядь, признал. – Он затянулся, выпустил дым в потолок. – Но это не значит, что я перестал быть говнюком. – Это хорошо, – сказала Гермиона. – Мне не нужен хороший парень. Мне нужен тот, кто не боится испачкать руки. – Руки у меня уже испачканы, – ответил Драко, показывая тёмную метку. – Кровью. Чужой. – Моя тоже, – сказала Гермиона и коснулась его пальцев. – Теперь мы квиты. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся — криво, устало, но искренне. – Да, – сказал он. – Пожалуй, квиты.