Часть 25 \ надежда которая умирает.

Главный госпиталь.

Пока Адриан и Илиана строили свой хрупкий мирок, в главном полевом госпитале, куда поступили двойняшки и Делора, царил законченный ад. С фронта везли не просто раненых, а искорёженных, обожжённых, потерявших рассудок от боли и увиденного. Воздух был густым от запаха гноя, хлорки и отчаяния. Звуки никогда не прекращались — стоны, крики, приказы, плач. Беатрис превратилась в автомат. Её фарфоровая хрупкость скрывала теперь стальной стержень. Она могла без дрожи ампутировать пальцы, держать кость, пока хирург пилил, вычищать раны от червей. Она почти не разговаривала, лишь отдавала чёткие, тихие указания санитарам. Её «кукольное» лицо стало маской бесстрастия, за которой скрывалась пропасть ужаса. Она держалась только потому, что должна была держаться — для Брианы, для оставшихся в живых. Но даже в аду бывают просветы. Одним из них стал лейтенант Эван. Его привезли с осколочным ранением в грудь. Он был молод, невероятно бледен от потери крови, но его глаза — серые, ясные — сохраняли странное спокойствие. Беатрис помогала при операции. Когда он пришёл в себя после наркоза и увидел её склонившееся над ним лицо, он не застонал, а слабо улыбнулся. — Ангел... в окопах не водятся... должно быть, я умер, — прошептал он. — Молчите и не двигайтесь, — отрезала Беатрис, но её пальцы, поправлявшие повязку, были нежнее обычного. Эван поправлялся медленно. Он был тихим, начитанным, из обедневшей дворянской семьи. Когда ему стало лучше, он начал разговаривать. Сначала просто благодарил. Потом спрашивал о ней. Он заметил её любовь к порядку и как-то подарил ей найденный где-то маленький, изящный каллиграфический перо. — Чтобы вы могли писать не только отчёты о температуре, — сказал он, и в его глазах светилось что-то большее, чем благодарность. Беатрис, вся её замкнутая, замороженная натура, оттаяла на этом осторожном, тёплом внимании. Он не лез с грубыми ухаживаниями. Он видел в ней не просто медсестру, а личность. Он рассказывал ей о книгах, о музыке, о том, каким хотел бы видеть мир после войны. Она слушала, и в её душе, погребённой под слоем крови и боли, что-то слабо зашевелилось — надежда, что не всё умерло, что где-то есть ещё нормальная жизнь. Она не признавалась даже себе, что влюбляется. Она просто ждала момента, когда сможет подойти к его койке и сменить повязку, чтобы услышать его тихий голос. Бриана держалась иначе. Её живой огонёк не погас, а обратился вовнутрь, стал холодным, яростным углём. Она работала не меньше сестры, но иначе — больше с тяжелоранеными, утешая, подбадривая, иногда грубо шутя. Её спасением стала переписка с Кассианом. Письма приходили редко, через рискованные каналы, но они были её кислородом. Она писала ему о мерзости госпиталя, о смешных случаях, о своей тоске. Он отвечал коротко, сухо, но в каждой строчке читалась его забота и его собственная, невысказанная тоска. Она хранила его письма и серебряный свисток, как талисманы. Они были её связью с миром, где она была не просто «медсестрой Брианой», а собой. Делора почти не спала. Её дар, её чуткость к миру, превратились в проклятие. Она не просто слышала стоны — она чувствовала волны боли, страха, отчаяния, которые исходили от сотен раненых. Это был постоянный, изматывающий гул в её голове. Она писала длинные, сбивчивые письма Элиане в монастырь, пытаясь выплеснуть этот ужас на бумагу. Элиана отвечала коротко, мудро, советуя ей находить «тихие острова» — смотреть на пламя свечи, повторять молитвы, считать камни в стене. Это немного помогало. Но чаще Делора просто сидела в укромном уголке после смены, обхватив голову руками, и молча плакала, чувствуя, как её собственный разум начинает давать трещины под этим напором чужих страданий.

Цветы и похоронка.

Для Беатрис тот день начинался как обычно — запах смерти и бесконечная работа. И вдруг, в середине дня, к ней подошёл санитар и что-то прошептал. Она вышла в небольшой двор за госпиталем, где складывали дрова. Там стоял Эван. Он был уже в мундире, бледный, но державшийся прямо. В руках у него был маленький, жалкий букетик из полевых цветов, уже поникших от холода, и свёрток в грубой бумаге. — Лейтенант, вы не должны были вставать! — вырвалось у неё, но в голосе не было прежней резкости. — Завтра меня выписывают. Возвращают в часть, — сказал он тихо. Его серые глаза смотрели на неё прямо, без тени улыбки. — Я не мог уйти, не сказав... не поблагодарив вас как следует. Он протянул ей букет и свёрток. Внутри была маленькая, старинная книжечка — сборник сонетов, потёртый, но целый. — Это... от моей матери. Я хочу, чтобы он был у вас. Чтобы вы помнили, что есть и другая поэзия, кроме поэзии боли. Он сделал шаг вперёд. Его пальцы коснулись её руки, холодные и дрожащие. — Беатрис, — он впервые назвал её по имени, и от этого она вздрогнула. — Эти недели... вы были для меня не просто ангелом-хранителем. Вы были напоминанием о том, за что вообще стоит жить. О красоте, о тишине, о порядке души. Я... я знаю, что у меня нет права. Но я не могу молчать. Я влюблён в вас. Безумно и безответственно. Если я вернусь... — Он не договорил. Его голос дрогнул. Беатрис стояла, сжимая в пальцах жалкие цветы и книгу. В её груди что-то надломилось и расцвело одновременно. Холодная броня, которую она носила, дала трещину, и сквозь неё хлынула такая сильная, такая запретная волна чувств, что у неё потемнело в глазах. Она не сказала «я тоже». Она не могла. Она лишь кивнула, и слёзы, которых она не проливала над умирающими, покатились по её щекам. — Возвращайтесь, — прошептала она, и это было самое страшное и самое честное признание, на которое она была способна. — Обещайте, что вернётесь. Он обещал. Потом взял её руку и быстро, почти нежно, поцеловал её в ладонь. Потом развернулся и ушёл, не оглядываясь. Она стояла, пока холодный ветер не унёс последний лепесток с её букета. Прошло две недели. Беатрис жила в странном состоянии между страхом и надеждой. Она прятала книжечку под подушку и перечитывала её тайком. Она стала чаще улыбаться, и Бриана с удивлением замечала это. Однажды утром в госпиталь привезли новую партию раненых с очередного сражения у Чёрного брода. Беатрис, как всегда, вышла помогать с сортировкой. И тогда она услышала разговор двух окровавленных, закопчённых солдат, которых выгружали с телеги. — ...а лейтенанта Эвана видел? Того, что из госпиталя недавно вернулся? — Этого книжного? Видел. Как раз рядом был, когда шрапнель... Не повезло парню. Начисто. Даже поцеловаться с той своей красоткой-медсестрой не успел, наверное... Мир для Беатрис не замедлился. Он просто... выключился. Звуки стали глухими, картинка — чёрно-белой. Она стояла, сжимая в руке бинты, и не чувствовала ничего. Ни боли. Ни горя. Пустота. Та самая пустота, в которую она безуспешно пыталась загнать все свои чувства, теперь поглотила её целиком. Она не упала в обморок. Не закричала. Она просто развернулась и пошла обратно в палату, к своим обязанностям. Её лицо снова стало безупречной фарфоровой маской. Только теперь трещина на этом фарфоре прошла не снаружи, а внутри, разделив её душу на «до» и «после». Она подошла к следующему раненому, и её руки, как всегда, были твёрдыми и точными. Она спасла ещё несколько жизней в тот день. Но свою собственную, только-только начавшую теплиться, она похоронила вместе с букетом увядших полевых цветов и обещанием, которое никто уже не мог сдержать.