Часть 24 \ Убежище в забытом богом месте

Адриан.

Их жизнь в церкви-крепости обрела странный, почти монастырский ритм, отточенный войной, но окрашенный тихим личным счастьем. Адриана, как только хирург признал его годным к лёгкой службе, определили на пост на западной стене — две смены через две. Его задача была проста: наблюдать за подступами к деревне и за лесом. Это давало много часов тишины и размышлений, а также вид на закат, который он делил мысленно с Илианой. Их «домом» стала маленькая, бывшая ризница, превращённая в подсобку для медперсонала. Места было мало, но они сумели создать свой уголок. Илиана принесла два тонких, выцветших матраса, положила их рядом на пол, накрыв чистой, хоть и грубой тканью. Адриан смастерил из ящиков примитивный столик и полку, куда она ставила склянки с травами и единственную свою личную вещь — потёртую книгу стихов. На узком подоконнике, куда пробивался луч света в полдень, она поставила найденную на развалинах глиняную кружку с парой жухлых осенних листьев. Это был их алтарь простому миру. Их вечера начинались после ужина в общей трапезной. Они уходили в свою ризницу, запирали дверь на простой засов роскошь приватности, которую ценили больше всего и зажигали самодельную свечу из растопленного сала. Сначала они просто разговаривали. Сидели рядом на матрасах, прислонившись спинами к холодной каменной стене, укрывшись одним одеялом. Он рассказывал ей о Бастиане, о Кассиане, о порте, о том, как Фарис учил его читать карты неба. Она — о своём детстве в лесу, об отце, о мечтах, которые теперь казались сном. Они избегали говорить о будущем — это было слишком хрупко. Они жили настоящим. Этими минутами тишины, теплом друг друга. Первый поцелуй случился естественно, как дыхание. Однажды вечером, когда она замолчала, глядя на пламя свечи, а он смотрел на её профиль, освещённый дрожащим светом, он просто наклонился и коснулся её губ. Нежно, почти несмело. Она не отстранилась. Она ответила. Это был не страстный порыв, а медленное, глубокое узнавание, подтверждение того, что было между ними с самого начала. С этого момента их объятия стали длиннее, а прикосновения — увереннее. Они лежали, сплетённые воедино, слушая, как бьётся сердце другого, и этот простой ритм был самой сильной молитвой о мире, которую они могли произнести.