Часть 34 \ восстановление после бури.

В церкви-крепости царила редкая, почти забытая атмосфера покоя. Война откатилась, словно грозовая туча за горизонт — ещё слышно далёкие раскаты, но уже не капает с неба пеплом и кровью. Ужин — простой, но сытный, из запасов, которые теперь пополнялись без страха набегов — был съеден. Глиняные миски стояли пустые, а в очаге потрескивали последние поленья, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на каменные стены. Они все собрались здесь: Адриан, сидевший на своём матрасе, прислонившись спиной к стене, его рука лежала на плече Илианы, которая примостилась рядом, склонив голову ему на плечо. Кассиан, вытянув свою заживающую ногу, устроился напротив, а Бриана сидела, поджав ноги, так близко к нему, что их плечи соприкасались. Беатрис и Делора сидели рядом на грубом деревянном сундуке, а Эзра занял единственное подобие кресла — старое монастырское седалище. Воздух был густым от запаха дыма, хлеба и простого человеческого тепла. — Помните тот пирс? — начал Адриан, глядя в огонь. — Старый, скрипучий. Мы там соревновались, кто дальше прыгнет. — А ты всегда выигрывал, потому что был самым тяжёлым и падал, как мельничный жёрнов, — фыркнул Кассиан. — Зато я не визжал, как поросёнок, когда краб за палец щипал, — парировал Адриан, и по его лицу пробежала улыбка. — Это был не визг! Это был... боевой клич! Все рассмеялись. Смех был тихим, но настоящим. Он смывал с души слои пыли и ужаса. — А помните, как мы у пекаря Ганса булки «заимствовали»? — включилась Бриана, её глаза заискрились озорством, которое, казалось, навсегда ушло. — «Заимствовали» — это громко сказано, — усмехнулась Беатрис, но в её голосе не было упрёка. — Ты отвлекала, Кассиан лез в лоток, а я стояла в ужасе и молилась, чтобы нас не поймали. — А я, между прочим, следил за стражей! — обиженно добавил Адриан. — Следил так, что один раз уснул, прислонившись к бочке с селёдкой, — припомнил Кассиан. Они перебивали друг друга, вспоминая смешные, нелепые детали того потерянного рая — портовой жизни. Как Делора предсказывала дождь по поведению чаек и всегда оказывалась права. Как Адриан учил Бастиана вязать узлы, а тот, в свою очередь, пытался объяснить всем теорию вероятности на примере игры в кости. Как Селин ругалась, когда они приходили домой в грязи и с синяками, но тут же ставила на стол горячий пирог. Постепенно смех стих, сменившись задумчивой тишиной. Огонь в очаге потрескивал. — А помните... тот тайник? Нашу «Каюту»? — тихо спросила Бриана. — Ракушки, карта звёздного неба, твой проклятый камень с лицом, — перечислил Кассиан, глядя на неё. — И мою первую, кривую подкову, которую я выковал. — Она до сих пор была у меня, — призналась Бриана. — В госпитале, в мешочке. Пока... пока не пришлось бежать. — Ничего, — Кассиан взял её руку и сжал. — Новую выкую. Кривее. В этот момент Адриан, наблюдавший за ними с лёгкой, понимающей улыбкой, не удержался. — А я вот помню кое-что ещё. Как некоторые двое, — он кивнул на Кассиана и Бриану, — думали, что они такие хитрые и никто ничего не замечает. Кассиан насторожился. Бриана покраснела. — О чём ты? — попытался отбрехаться Кассиан. — О том, как «Кассиану нужно было остаться подольше на тренировке с Домиником», — сказал Адриан , и в его глазах тоже играли огоньки. — А «Бриане срочно требовалось помочь тёте Селин с сушкой трав на дальнем лугу». И как эти двое потом встречались у старого дуба у реки. В одно и то же время. Беатрис прикрыла рот рукой, пытаясь скрыть улыбку. Делора просто смотрела с мягким пониманием. — Вы... вы знали? — выдохнула Бриана, её лицо горело. — Вся улица знала, кроме, может быть, самого Фариса, и то сомневаюсь, — рассмеялся Адриан. — Вы ходили, как два кота, у которых сливки украли — такие довольные и такие таинственные одновременно. — И записки! — не удержалась Беатрис, забыв свою обычную сдержанность. — Бри, ты думала, я не видела, как ты прячешь их в переплёте своей книги по травам? А одна выпала, когда ты перелистывала... «Сегодня у дуба. Принесу те яблоки». Почерк Кассиана был ни с чем не спутать — корявый, как куриная лапа. Кассиан застонал, прикрыв лицо рукой. — Предатели. Все вокруг предатели. — Это не предательство, дурак, — сказала Бриана, уже смеясь сквозь смущение. — Это... забота. Они же не выдавали нас. — Потому что это было мило, — сказал Адриан. — В этом всём кошмаре... вы были как напоминание, что не всё умерло. Что есть ещё что-то простое и хорошее. Тайные встречи, украденные яблоки, глупые записки. — Он посмотрел на Илиану, и их взгляды встретились, полные тихого взаимопонимания их собственной, взрослой и выстраданной любви. — А помнишь, как ты подарил мне тот серебряный свисток? — спросила Бриана Кассиана, уже не стесняясь. — Сказал, что если свистну, ты прибежишь, даже если будешь на другом конце земли. Я... я верила. И свистела. Мысленно. В самые страшные ночи в госпитале. Кассиан посмотрел на неё, и вся его напускная бравада растаяла. В его зелёных глазах отразилась та самая, давно запрятанная нежность. — А я... я получил твои перчатки. И письмо. «Чтобы твои руки не мёрзли». — Он замолчал, с трудом подбирая слова. — Они... они согревали больше, чем любой огонь. Даже когда всё вокруг было холодом и смертью. В ризнице повисла тихая, тёплая пауза. Они сидели, дети войны, израненные, повзрослевшие не по годам, и в этом признании, в этих воспоминаниях о первой, наивной и чистой любви, была какая-то исцеляющая сила. Это была не просто история о романе. Это была история о том, как они, среди всего ужаса, сумели сохранить в себе что-то человеческое, что-то светлое и личное. — Вы молодцы, — тихо сказал Эзра, его голос прозвучал грубовато от сдерживаемых эмоций. — Вы держались друг за друга. И это... это самое главное. Не мечи, не стратегии. А вот это. Умение любить и защищать своё. Огонь догорал. Но в комнате было тепло. Не от пламени. От этого странного, нерушимого чувства семьи, которое прошло через огонь, кровь и предательство, и вышло с другой стороны — потрёпанным, израненным, но живым. И теперь, глядя на Кассиана и Бриану, на их сплетённые руки, все понимали, что их любовь была не просто детским увлечением. Она была их первым, самым важным обетом — быть вместе. И они его сдержали. Пронесли через ад. И теперь, когда ад отступал, у них был шанс построить что-то настоящее на его пепелище. Начать с тех самых яблок у старого дуба, но уже с новым, глубоким знанием ценности каждого тихого мгновения, украденного у войны.