22.3. Слёзы, которые уже не помогут.

***

Выпускной был в самом разгаре. Музыка гремела на всю округу — басы отдавались в груди, и казалось, что земля под ногами вибрирует в такт ритму. Гирлянды, развешанные по всей террасе и деревьям в саду, мерцали жёлтым и синим, отражаясь в воде бассейна. Кто-то танцевал у самого края, поднимая фонтаны брызг, кто-то сидел на пледах, расстеленных прямо на траве, кто-то фотографировался у фотозоны — картонной арки с надписью «Выпуск 2024», увитой цветами. Пахло шампанским, хвоей, морем и чем-то сладким — торт наконец-то разрезали, и его кусочки разносили на бумажных тарелках. Я стояла у перил террасы, облокотившись на деревянные поручни, и смотрела на всё это. Киса только что отошёл — сказал, что хочет найти Гену и нормально с ним поздороваться, а не на бегу. Я проводила его взглядом. Он шёл через толпу, и люди расступались перед ним — не из страха, а из привычки. Кислов всегда занимал пространство, даже когда не хотел. Его чёрный костюм сидел идеально, тёмные кудри были уложены. Он выглядел как человек, который принял решение. Я сделала глоток шампанского. Пузырьки щекотали язык, но я почти не чувствовала вкуса. Внутри всё ещё сидел холодный комок после разговора в отделении. «Это ваш последний день на свободе». Я пыталась забыть эти слова, пыталась наслаждаться вечером, пыталась быть счастливой — но они возвращались, как прилив. Накатывали и отступали. Анжела появилась, когда я уже собиралась идти искать Кису. Возникла передо мной, как змея, — бесшумно и внезапно. Без свиты. Одна. Видимо, после того, что Киса устроил на танцполе — публично заявил, что Алексей ушёл к её же подруге, — её шавки разбежались. Никто не хотел стоять рядом с проигравшей. Анжела была в серебристом платье, которое теперь казалось не роскошным, а жалким. Макияж всё ещё безупречен, но в глазах горел злой огонёк. — Самойлова, — пропела она, останавливаясь в шаге от меня. — Наслаждаешься вечером? — Анжела, тебе не надоело? — Я скрестила руки на груди. — Я думала, после того, что случилось, ты затихнешь. — А что случилось? — Она усмехнулась. — Ах да. Кислов решил поиграть в стендап-комика. Очень смешно. Особенно учитывая, что он сам — ходячий анекдот. — Зато у него есть с кем провести вечер. В отличие от некоторых. — Ой, да переживу. — Она отмахнулась. — Алексей — не последний мужик на планете. А вот ты… ты правда думаешь, что он изменился? Кислов? Серьёзно, блять? Я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. — Это не твоё дело. — Может, и не моё. Но я видела его. Неделю назад. — Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — С Алиной. Помнишь Алину? Ту, которой ты нос сломала на пляже? Они выходили из бара вместе. Он держал её за руку. Она смеялась. Выглядели так, будто у них всё серьёзно. Трещина. Внутри что-то треснуло. — Ты врёшь. — Зачем мне врать? — Она пожала плечами. — Спроси у него. Если он, конечно, скажет правду. Но ты же знаешь Кислова — он никогда не говорит правду. Он врёт тебе, врёт с первого дня, и будет врать дальше. А ты веришь. Ты всегда веришь. В этом твоя проблема, Самойлова. Ты думаешь, что любовь может изменить человека. А любовь никого не меняет. Она только делает больнее. Я это знаю. Я через это прошла. — Ты нихера не знаешь, Анжела. — Мой голос стал жёстким. — Ты вообще не знаешь, что такое любовь. Ты только используешь людей. А когда они перестают быть полезными — выбрасываешь. Как Мела. Как Алексея. Как всех. — Мел сам меня бросил. — Её лицо исказилось. — И Алексей тоже. Но это временно. Они ещё пожалеют. Все пожалеют. — Может, и пожалеют. Но не сегодня. Сегодня они счастливы без тебя. Она смотрела на меня, и в её глазах горела чистая ненависть. Потом она улыбнулась — той самой кукольной улыбкой, от которой у меня сводило скулы. — Ладно. — Она развернулась. — Просто помни: я тебя предупредила. Когда он снова сделает тебе больно — не говори, что ты не знала. Она ушла, растворилась в толпе. А я осталась стоять, и её слова звенели в ушах. «Они выходили из бара вместе. Он держал её за руку. Она смеялась». Неделю назад. Когда он говорил мне, что пытается измениться. Нет. Она врёт. Она всегда врёт. Это просто месть. Я допила шампанское одним глотком. Поставила бокал на перила. Выдохнула. — Вот ты где! Гена возник передо мной с широкой улыбкой. Его светлый костюм был уже изрядно помят — пуговица на пиджаке расстегнулась, галстук съехал набок, а на лацкане красовалось пятно от шампанского. — Ты чего тут стоишь одна? Скучаешь? — Не скучаю. — Скучаешь. Я вижу. У тебя лицо такое, будто ты решаешь, кого первым послать нахуй. — Пока думаю над списком. Ты в нём первый. — Обижаешь, мелкая. — Он схватил меня за руку и потянул к танцполу. — Пошли танцевать. Я, блять, из Краснодара приехал, чтобы с тобой потанцевать. Шесть часов в поезде. Знаешь, как там воняет? А я ехал. Ради тебя. Так что ты обязана. — Я ничего тебе не обязана. — Обязана. Ты моя младшая сестра. А старших братьев надо слушаться. — Ты не мой старший брат. — По факту — да. Так что не спорь. Он вытащил меня на танцпол как раз в тот момент, когда заиграла быстрая музыка. И начал танцевать. Если это можно было назвать танцем. Он размахивал руками, как ветряная мельница, крутился на месте, пытался изобразить что-то похожее на брейк-данс и чуть не упал. — Что это за херня?! — крикнула я, перекрикивая музыку. — Это мой фирменный стиль! — Врёшь! — Конечно, вру! Но ты же смеёшься! Значит, работает! Я смеялась. Впервые за вечер — по-настоящему. Не натянуто, не из вежливости. Он был нелепым, неуклюжим и совершенно не стеснялся этого. Гена всегда был таким — он мог разрядить любую обстановку, просто будучи собой. — Смотри и учись! — крикнул он, пытаясь сделать вращение. Получилось не очень — он чуть не врезался в пару, танцующую рядом. — Ты сейчас кого-нибудь убьёшь! — Это будет случайность! Меня оправдают! Музыка закончилась. Мы остановились, тяжело дыша. Он вытер пот со лба рукавом пиджака. — Ну вот, — сказал он. — Теперь ты выглядишь как человек. А то стояла там с таким лицом, будто на похоронах. — Спасибо, Ген. Мне нужно было это. — Я знаю. — Он поправил галстук. — Слушай, а ты знаешь, что Ульяна тоже так танцует? Ну, моя девушка. Мы с ней на первом свидании пошли в какой-то клуб, и она начала вытворять такое, что я чуть не подавился коктейлем. Я смотрю на неё и думаю: «Блять, это love at first sight». Ну, или инсульт. Одно из двух. — И что, инсульт? — Нет, любовь. — Он улыбнулся. — Она классная. Вообще не такая, как все, с кем я раньше был. С ней легко. Она не строит из себя никого. Просто… настоящая. — Я рада за тебя. — Я тоже. — Он помолчал. — Знаешь, после всего, что случилось, я думал — всё, конец. Вика меня подставила, отец умер, я уехал в Краснодар с одним рюкзаком и ощущением, что жизнь кончена. А потом встретил её. И понял — нет. Не кончена. Продолжается. И знаешь, что самое смешное? Она ведь тоже из Коктебеля. Мы, блять, жили в одном городе и никогда не пересекались. А встретились за сотни километров. — Судьба. — Или случайность. Не важно. Главное — встретились. Он улыбнулся, и я увидела в его глазах что-то новое. Спокойствие. Счастье. Он действительно был счастлив. И это давало мне надежду. Может быть, и у меня получится. Может быть, всё наладится. — Ладно, мелкая. — Он хлопнул меня по плечу. — Пойду воды попью. А то после таких танцев у меня сердце выпрыгнет. Не хочу, чтоб ты вызывала скорую. Испорчу тебе выпускной. — Иди уже. Он ушёл. А я осталась стоять на краю танцпола, всё ещё улыбаясь. Киса подошёл сзади и обнял меня за талию. Я почувствовала его тепло, его дыхание на своей шее. — Ты чего тут? — спросил он. — Танцевала с Геной. Он меня чуть не угробил. — Видел. — Он усмехнулся. — Зуев танцует как инвалид. Но ты смеялась. Это главное. — Я смеялась, потому что он чуть не упал. — Ага, конечно. — Он развернул меня к себе. — Пойдём. Заиграла медленная музыка. Он взял меня за руку и повёл в центр танцпола. Мы двигались медленно, почти невесомо. Его глаза смотрели на меня сверху вниз. — Помнишь нашу первую встречу? — спросил он. — Ты поцеловал мою руку, а я тебя послала. — Я тогда подумал: «Вот это девка. Никто меня так не посылал». И решил, что ты будешь моей. — Серьёзно? — Ага. Прямо в тот момент. Ты стояла там, у мотоцикла, злая, с этими своими зелёными глазами, и я понял: всё. Пропал. — Почему сразу не сказал? — Потому что я идиот. — Он пожал плечами. — И потому что боялся. Боялся, что ты меня пошлёшь снова. Что ты не захочешь связываться с таким, как я. — А я захотела. — Захотела. — Он посмотрел на меня серьёзно. — И я благодарен тебе за это. Каждый день. Даже когда я этого не показываю. — Ты показываешь. Иногда. — Иногда. — Он улыбнулся. — Я работаю над этим. — Я вижу. Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, осторожно. Его губы были тёплыми, и я закрыла глаза. В этот момент всё было правильно. Телефон в моей сумочке пиликнул. Я не обратила внимания. Ещё успеется. Ещё есть время. Но время уже истекало. Телефон пиликнул снова. Я не обратила внимания на первый раз — мы танцевали, и Киса что-то шептал мне на ухо, и мир вокруг сузился до его рук на моей талии. Но второй сигнал прозвучал громче. Настойчивее. Как будто тот, кто отправлял сообщение, знал, что я игнорирую его. — Сейчас, — сказала я, высвобождаясь из объятий Кисы. — Я быстро. — Что-то случилось? — Нет. Просто проверю. Я отошла к краю террасы, подальше от музыки и голосов. Достала телефон из сумочки. На экране горело уведомление: «Новое сообщение». Неизвестный номер. Тот самый. Я открыла чат. Видео. И короткая подпись под ним: «Иногда люди делают плохие вещи из любви. Смотри до конца.» Я нахмурилась. Откуда у неизвестного эти слова? Он что, следил за нами? Слышал наш разговор? Я не успела додумать. Палец сам нажал на кнопку воспроизведения. Миниатюра была тёмной, но я сразу узнала обстановку. Не бар. Не вечеринка. Спальня. Кровать с мятыми простынями. Прикроватная лампа с тусклым, желтоватым светом. Тени на стенах. Камера телефона, снято явно с руки — изображение чуть дрожало, как будто та, кто снимала, нервничала. Или, наоборот, наслаждалась моментом. Киса лежал на кровати. Его глаза блестели — зрачки расширены, как тогда, на пляже. Он был под кайфом. Его голая грудь блестела от пота. Рядом с ним, прижимаясь к его плечу, лежала девушка. Алина. Я узнала её сразу. Даже в полутьме. Даже с растрёпанными волосами и без макияжа. Та самая Алина, которой я сломала нос на пляже. Та, которую Киса якобы послал подальше. Та, которая исчезла после той драки. На ней не было ничего выше пояса. Её грудь была прикрыта краем простыни, но было очевидно — они только что переспали. Волосы растрёпаны, кожа блестит от пота, на губах — та самая наглая улыбка. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было торжество. Она знала, что снимает. Она держала телефон в вытянутой руке. Это было не скрытое видео. Не слежка. Она снимала это сама. Для кого-то. Для меня. — Ты хороша, детка, — сказал Киса. Его голос. Его грёбаный голос. Низкий, с хрипотцой — тот самый, которым он называл меня «кошка». Те же интонации. Те же нотки. Как будто он репетировал эти слова для меня, а потом просто заменил имя. Он наклонился и поцеловал её. Не в щёку. Не мимолётно. По-настоящему. Его рука легла ей на затылок, притягивая ближе. Она ответила, запуская пальцы в его волосы — в те самые кудри, которые я перебирала сегодня утром. Они целовались долго, жадно, а потом Алина повернулась к камере и улыбнулась. Прямо в объектив. Прямо мне. Конец видео. Я стояла, глядя на чёрный экран. Телефон дрожал в моей руке — или это мои пальцы дрожали? Я не могла понять. Звуки вокруг исчезли. Музыка, смех, голоса — всё стихло, как будто кто-то выключил звук во всём мире. Осталось только это видео. Только эта картинка. Только его голос, застрявший в голове, как заевшая пластинка. «Ты хороша, детка». Он спал с ней. Он, блять, спал с ней. Не просто флиртовал. Не просто сидел рядом в баре. Он был с ней в постели. Голый. Потный. Только что из неё. И он называл её «детка». Те же слова. Те же губы. Те же руки, которые сегодня обнимали меня. Когда это было? Неделю назад? Вчера? Сегодня утром, перед тем как прийти на выпускной и сказать мне, что я его спасение? Я переслала видео ему. Без комментариев. Просто нажала «переслать» и выбрала чат с Кисой. Пусть увидит. Пусть знает, что я знаю. Потом убрала телефон в сумочку. Поставила недопитый бокал шампанского на перила. Он покачнулся и упал — я услышала звон разбитого стекла где-то внизу, но даже не посмотрела. Я развернулась и пошла к выходу. Каблуки стучали по деревянному настилу террасы. Мимо танцующих. Мимо смеющихся. Мимо Риты, которая что-то крикнула мне — я не разобрала слов. Мимо Мела, который проводил меня взглядом. Мимо Гены, который разговаривал с какой-то девушкой и не заметил. Мимо Бори, который стоял у перил и смотрел на меня — я встретилась с ним глазами на долю секунды, и в его взгляде было что-то, чего я не поняла. Каблуки стучали по каменной дорожке. Потом по асфальту. С каждым шагом музыка становилась тише, а тишина — громче. Я не оглядывалась. Не прощалась. Просто уходила. Никто меня не остановил. Каблуки сломались где-то на полпути. Я шла по дороге, и асфальт был холодным — майское тепло ушло вместе с солнцем, и теперь от земли тянуло сыростью. Левый каблук хрустнул на выбоине и отлетел в сторону. Я даже не остановилась. Просто скинула туфли и пошла дальше босиком. Асфальт сменился гравием, гравий — снова асфальтом. Мелкие камешки впивались в ступни, но я не чувствовала боли. Я вообще ничего не чувствовала. В голове крутилось видео. Не просто крутилось — оно застряло там, как гвоздь, вбитый по самую шляпку. «Ты хороша, детка». Его рука на её затылке. Её голая грудь, едва прикрытая простынёй. Их поцелуй. Её улыбка в камеру. Она смотрела прямо на меня. Она знала, что я увижу это. Она хотела, чтобы я увидела. Я шла мимо школы. Тёмной, пустой. Окна блестели в свете уличных фонарей, как мёртвые глаза. Здесь всё начиналось. Здесь я встретила Кису — он стоял у входа, курил и смотрел на меня так, будто я уже принадлежала ему. Здесь мы сидели за одной партой, и его плечо касалось моего. Здесь Рита ждала меня каждое утро на подоконнике второго этажа. Здесь Анжела проходила мимо с презрительной улыбкой. Здесь всё было. Я прошла мимо. Школа осталась позади. Водонапорная башня — старая, кирпичная, с ржавой лестницей, опоясывающей её, как змея. Мы с Кисой никогда не были здесь вместе, но это место всё равно напоминало мне о нём. Весь этот город был пропитан им насквозь. Каждая улица. Каждый переулок. Каждый бар, из которого доносилась музыка. Я прошла мимо. Башня осталась позади. Сквер, где я встретила Оксану с Риком. Та самая скамейка, на которой мы сидели и говорили о Рауле, о беременности, о том, что она не знает, как жить дальше. Она говорила: «Ты сильная, Ир. Самая сильная из всех, кого я знаю». А я не сильная. Я никогда не была сильной. Я просто притворялась. Я прошла мимо. Сквер остался позади. Набережная. Море шумело в темноте — невидимое, но вездесущее. Его запах наполнял воздух: соль, водоросли, йод. Здесь мы стояли с Геной после автомойки. Он сказал мне тогда, что я только ранила Коляна. Соврал. Чтобы защитить меня. Он всегда меня защищал. А я даже не попрощалась с ним сегодня. Я остановилась на секунду. Посмотрела на чёрную воду. Волны накатывали на берег и отступали. Вечные. Равнодушные. Им было плевать. Я пошла дальше. Мысли путались. В голове всплывали обрывки разговоров, образы, лица. Отец: «Я горжусь тобой». Оксана: «Ты заслужила счастье». Гена: «Ты моя младшая сестра». Рита: «Я рядом». Киса: «Кошка. Ты моя кошка». Ложь. Всё было ложью. Я не заслужила счастья. Я не была сильной. Я не была ничьей сестрой. Я была просто девкой, которую можно трахнуть и забыть. «Какая-то девка». «Ты хороша, детка». Одни и те же слова, просто разные имена. База показалась впереди — тёмная, ржавая, заброшенная. Она выглядела так же, как всегда. Как в первый раз, когда я пришла сюда. Как в тот день, когда я разбила телефон об асфальт. Как в тот день, когда Киса сказал мне: «Мы постараемся выкрутиться. Вместе». Я толкнула дверь. Она заскрипела на ржавых петлях — тот самый звук, который я слышала сотни раз. Внутри было темно. Пахло пылью, старым деревом и сигаретами. Здесь ничего не изменилось. Диван, продавленный в нескольких местах. Ящики, перевёрнутые и пустые. Ржавая бочка, заменявшая стол. Граффити на стенах — черепа, надписи «Чёрная весна», какие-то символы. Зеркало в углу — большое, в полный рост, с потрескавшейся деревянной рамой. Я вошла и закрыла за собой дверь. Здесь, внутри, было темно, только тусклый свет от уличного фонаря пробивался сквозь грязное окно. Он падал на пол жёлтыми пятнами, и в этих пятнах кружилась пыль, которую я подняла, когда вошла. В воздухе пахло старым деревом, плесенью, сигаретным дымом и чем-то ещё — может быть, памятью. Может быть, смертью. Я стояла у двери и давала глазам привыкнуть к темноте. Я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела девушка, которую я почти не узнавала. Бледная кожа. Глаза, обведённые тёмными кругами — тушь потекла, тональный крем смазался, и теперь под глазами расплылись серые разводы. Красная помада размазалась по подбородку. Волосы, которые Рита так старательно укладывала сегодня утром, растрепались и висели тусклыми прядями. Та самая девушка из моего сна. Мёртвая. С пустыми глазами. Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни жалости. Ни страха. Ни сожаления. Только пустоту. Огромную, чёрную, всепоглощающую пустоту, которая заполнила меня изнутри и вытеснила всё остальное. Я размахнулась и ударила кулаком по зеркалу. Стекло треснуло. Трещина побежала сверху вниз, разделяя моё лицо пополам — на ту, которой я была, и ту, которой я стану. Я ударила ещё раз. Костяшки разбились в кровь, но я не чувствовала боли. Ещё удар. Осколки посыпались на пол, звеня, как колокольчики. Ещё. Зеркало разлетелось на куски, и каждый осколок отражал что-то своё. Мои глаза. Мои руки. Кровь на костяшках. Я остановилась. Тяжело дыша. Кровь с разбитых костяшек капала на пол, смешиваясь с пылью. А потом я начала крушить всё, что попадалось под руку. Я перевернула ящик. Он упал с грохотом, из него высыпался какой-то хлам — старые газеты, пустые бутылки, сломанный фонарик. Я пнула ржавую бочку. Она покатилась, ударилась о стену и замерла. Я схватила кружку с засохшим кофе и швырнула её в стену — она разлетелась на куски. Я сдёрнула со стены граффити — ткань порвалась с треском. Я крушила всё, до чего могла дотянуться, и с каждым ударом, с каждым броском, с каждым пинком внутри что-то высвобождалось. Я схватила старую коробку, стоявшую в углу, и швырнула её об пол. Она развалилась. Из неё высыпался мусор — тряпки, провода, сломанные детали от мотоцикла. И пистолет. Он выпал из коробки и заскользил по полу, пока не остановился у моих ног. Тяжёлый. Чёрный. Настоящий. Я замерла. Смотрела на него. Он лежал у моих босых ступней, и тусклый свет лампы отражался в его металлическом боку. Тот самый пистолет. Тот, который я схватила на автомойке. Тот, из которого я выстрелила в Николая. Я думала, что Гена выбросил его тогда, после всего. Я думала, что он на дне моря, вместе с телом Игоря и всеми нашими тайнами. Но он был здесь. Всё это время. Гена, наверное, привёз его сюда перед отъездом. Спрятал. Думал, что так будет лучше. Я наклонилась и взяла его в руки. Металл был холодным. Гораздо холоднее, чем я помнила. Он был тяжёлым — настоящим, смертельным. Я провела пальцами по стволу. По рукоятке. По спусковому крючку. Этот пистолет уже убивал. Он убил Николая — выстрел в грудь, кровь на бетоне, крик Гены: «Бежим!» Я помнила этот момент. Помнила, как он дёрнулся в моей руке. Помнила запах пороха. Помнила тишину, которая наступила потом. Я держала его в руках и думала. На самом большом осколке зеркала — том, что упал у моих ног и остался лежать, — я опустилась на колени. Достала из сумочки помаду. Красную. Ту самую, которую Рита нанесла на мои губы сегодня утром, сказав: «Ты выглядишь как богиня». Я открутила колпачок. Помада пахла вишней — сладко, приторно. Я написала на осколке: «Простите меня. Я просто устала.» Буквы получились неровными — рука дрожала, и помада смазывалась. Но я не переписывала. Это было не важно. Я достала зажигалку. Тёмно-синюю, потёртую, с царапиной на боку. Киса оставил её у меня давным-давно. Я хранила её как талисман. Как напоминание о том, что он существует. Что он был со мной. Теперь это было не важно. Я положила зажигалку рядом с осколком. Я села на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Осколки зеркала лежали вокруг, как лепестки цветов. В каждом из них отражалось что-то своё. Мои руки. Зажигалка. Кровь на костяшках. Красная помада на стекле. Я смотрела на пистолет в своей руке. На его чёрный ствол. На спусковой крючок. На то, как дрожат мои пальцы. Я думала об отце. Он сидит в камере, потому что защищал меня. «Я горжусь тобой». Я думала об Оксане. Она потеряла ребёнка. «Ты заслужила счастье». Я думала о Гене. Он приехал с букетом. «Ты моя младшая сестра». Я думала о Рите. Она делала мне причёску сегодня. «Я рядом». Я думала о Кисе. Он держал меня за руку сегодня. «Кошка. Я люблю тебя». И он же трахал Алину. «Ты хороша, детка». Я смотрела на пистолет. Он был холодным. Он был тяжёлым. Он был ответом. Он был решением всех проблем, которые нахлынули на меня большой волной, заставляя меня задыхаться. Кардиостимулятор под ключицей тихо жужжал, отсчитывая удары. Я чувствовала его — маленький кусочек металла, который держал меня в живых. Врачи сказали: батареи хватит на несколько лет. А я не хотела несколько лет. Я не хотела несколько дней. Я не хотела завтра. Телефон завибрировал. Киса. Я сбросила. Он набрал снова. Я сбросила снова. Он набрал в третий раз. Я выключила звук и положила телефон рядом с собой. Я набрала номер отца. Автоответчик. Я написала Рите: «Ты была лучшей подругой. Прости, что так вышло. Будь счастлива с Мелом. Вы заслуживаете счастья. Оба.» Она не ответила. Наверное, ещё ищет меня. Прости, Рит. Я подняла пистолет. Медленно. Очень медленно. Металл блестел в тусклом свете. Моя рука дрожала — не от страха, а от усталости. От той самой усталости, о которой я написала на осколке. Я приставила дуло к виску. Оно было ледяным. Оно обжигало кожу холодом — или это моя кожа была такой горячей? В осколке зеркала напротив я видела своё отражение. Девушка с пистолетом у головы. С разбитыми костяшками. С размазанной помадой. С пустыми глазами. Тишина. Только ветер за окном. Только жужжание кардиостимулятора. Только моё дыхание — рваное, неровное. Я закрыла глаза. И вдруг открыла их снова. — Интересно, — сказала я вслух. Мой голос прозвучал чужим, хриплым, как будто он принадлежал не мне, а кому-то другому. — Интересно, остановится ли кардиостимулятор до того, как я умру? Или он будет посылать сигналы в мёртвое сердце ещё несколько минут? И никто не узнает. Никто не услышит. Никто не придёт. Я замолчала. Тишина. Ветер. Жужжание. — Ну и пусть. Я закрыла глаза. Выстрел. После которого осталась только вечная темнота. И боль. Которая навсегда останется где-то в глубине души. Раздирающая сердце. Которое уже не стучало, как раньше. Как мгновение назад.

***

Рита допила шампанское и поставила бокал на стол. Стекло звякнуло о дерево. — Пойду найду Иру, — сказала она Мелу, который стоял рядом и просматривал что-то в телефоне. — Она уже минут сорок где-то ходит. — Думаешь, что-то случилось? — Мел поднял голову. — Не знаю. Просто проверю. Она обошла террасу, заглянула в гостиную — там родители обсуждали что-то своё, смеялись. Иры не было. Заглянула на кухню — официанты раскладывали закуски. Иры не было. Поднялась на второй этаж, проверила ванную, проверила балкон — ничего. Спустилась обратно. Прошла мимо бассейна — кто-то из ребят прыгнул в воду прямо в одежде, все смеялись. Иры не было. Заглянула в беседку — там целовалась какая-то пара. Иры не было. Она достала телефон и набрала номер подруги. Гудки. Один. Два. Три. Автоответчик. Рита нахмурилась и набрала снова. Снова автоответчик. Внутри начал зарождаться холодный страх. Не тот, что приходит сразу — тот, что подкрадывается медленно, как вода под дверью во время наводнения. Рита вернулась к танцполу. Мел всё ещё стоял там, но теперь рядом с ним были Киса и Гена. Киса держал телефон в руке, и его лицо было белым — не просто бледным, а белым, как бумага. Гена стоял рядом, засунув руки в карманы, но Рита видела, что его пальцы сжаты в кулаки — костяшки побелели. Боря стоял чуть поодаль, у перил, и молчал. Он смотрел не на них — куда-то в темноту, на море. — Что случилось? — Рита подошла быстрым шагом. Каблуки застучали по деревянному настилу. — Где Ира? Я везде посмотрела. — Она прислала мне это. — Киса повернул телефон экраном к ней. Рита взяла телефон. Её пальцы сомкнулись вокруг холодного пластика. На экране было видео. Она нажала «play». И увидела. Киса в постели. Голый. Рядом с ним — девушка. Алина. Голая, если не считать края простыни. Волосы растрёпаны. Кожа блестит от пота. Они целуются. Его рука у неё на затылке. Её пальцы в его волосах. «Ты хороша, детка». Её улыбка в камеру. Видео закончилось. Экран погас. Рита стояла, держа телефон в руке, и не могла пошевелиться. Вокруг гремела музыка — что-то быстрое, ритмичное. Кто-то танцевал в нескольких шагах от них. Кто-то смеялся. Кто-то прыгнул в бассейн, подняв фонтан брызг. А она стояла и смотрела на чёрный экран. Её руки дрожали. Телефон в них подрагивал. Она подняла глаза на Кису. Он стоял перед ней — живой, настоящий, тот самый парень, которого Ира любила. Тот самый, который час назад танцевал с ней и шептал что-то на ухо. — Когда, — сказала Рита. Её голос был тихим. Не крик — пока не крик. — Когда это было. — Я не помню. — Киса смотрел ей в глаза. — Я был под кайфом. Я не помню, как это… Она ударила его. Не пощёчину — кулаком в грудь. Сильно, так что он отшатнулся на шаг. Телефон выпал из её руки и упал на пол экраном вниз. — Ты не помнишь?! — Её голос взлетел до крика. — Ты, блять, не помнишь, как трахал её?! Ты не помнишь, как лежал с ней в постели, пока Ира ждала тебя?! Ты не помнишь, как целовал её, а потом пришёл сюда и говорил Ире, что любишь её?! — А ты чё, блять, моя совесть?! — рявкнул Киса. Его глаза вспыхнули. — Думаешь, мне это нравится?! Думаешь, я специально?! — А ты не специально?! — Рита шагнула к нему. — Ты просто случайно оказался в постели с голой девкой?! Случайно назвал её «детка»?! Случайно трахнул её, пока твоя девушка верила каждому твоему слову?! — Я не помню этого! — Он ударил кулаком по перилам. Дерево затрещало. — Я, блять, не помню! Я был под кайфом! Я не знаю, как это вышло! — Ты всегда под кайфом! — крикнула Рита. — Ты всегда не помнишь! Ты всегда «не знаешь, как это вышло»! А она верит тебе! Она, блять, верит тебе каждый раз! И каждый раз ты доказываешь, что ты пустое место! — Хватит! — Гена шагнул между ними. Его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Оба заткнулись! Рита замолчала. Киса тоже. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Гена переводил взгляд с одного на другого. Его лицо было жёстким, но в глазах была не только злость — растерянность. Он не знал, на кого злиться больше. На Кису, который снова всё испортил. На себя, который час назад говорил Ире: «Ты видишь, он изменился». — Когда вы видели её в последний раз? — спросил Гена, глядя на Кису. — Сорок минут назад. — Киса потёр грудь там, где ударила Рита. — Мы танцевали. Она отошла проверить телефон. Я думал, она просто сообщение читает. — Ты думал. — Рита горько усмехнулась. — Ты никогда не думаешь. — Ещё слово, Кварцова, — Киса повернулся к ней, — и я забуду, что ты девушка. — А ты попробуй! — Она шагнула к нему снова. — Может, хоть тогда ты запомнишь этот день! Может, хоть тогда до тебя дойдёт, что ты натворил! — Хватит! — рявкнул Мел, вставая между ними. — Вы что, совсем ёбнулись?! Ира пропала, а вы тут выясняете отношения! Рита замолчала. Её плечи вздрагивали. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, размазывая тушь по щекам. — Надо понять, куда она пошла, — сказал Гена. — Домой? — Я звонил домой, — сказал Боря. Все повернулись к нему. — Никто не берёт. Отец в СИЗО, дома никого. — Тогда куда? — спросил Мел. Киса поднял голову. Его глаза встретились с глазами Гены. — На базу, — сказал он. — Почему ты думаешь… — Потому что я знаю её! — Киса ударил кулаком по перилам второй раз. — Когда ей больно, она идёт туда! Туда, где мы были вместе! Туда, где всё началось! — Если ты так хорошо её знаешь, — сказала Рита тихо, — какого хера ты это сделал? Киса повернулся к ней. Его лицо было искажено — не злостью, а чем-то другим. Чем-то, что она никогда не видела на его лице. Отчаянием. — Потому что я мудак, — сказал он. — Ты это хотела услышать? Я мудак. Я всё порчу. Я всегда всё порчу. А теперь дай мне её найти, пока не стало поздно. Он развернулся и пошёл к мотоциклу. Гена и Боря — за ним. Мел взял Риту за руку. — Мы поедем к ней домой, — сказал он. — Вдруг она там. — Я боюсь, — прошептала Рита. — Егор, мне очень страшно. — Я знаю. — Он сжал её ладонь. — Идём. Мотоцикл взревел. Киса рванул с места так, что из-под колёс полетел гравий. Гена сидел сзади, Боря — третьим. Ветер бил в лицо, выбивая слёзы. Дорога была пустой. Ночной город проносился мимо — огни, дома, деревья. Никто не говорил. — Почему ты это сделал? — крикнул Гена, перекрикивая рёв мотора. — Я не знаю! — крикнул Киса в ответ. — Я был под кайфом! Я не помню! — Ты всегда под кайфом! Ты всегда не помнишь! — В голосе Гены была не ярость — боль. — Я ей говорил, что ты изменился! Я ей говорил, что у вас всё получится! Я, блять, верил тебе! — А я не просил тебя верить! — Ты не просил?! Ты, сука, говорил мне, что она тебе нравится! Ты говорил, что она другая! Ты говорил это мне на кухне, помнишь?! Ещё тогда, в самом начале! Киса ничего не ответил. Он сжал руль так, что костяшки побелели. — Если с ней что-то случится… — начал Гена. — Не говори этого. — Если с ней что-то случится, Кислов, я тебя убью. Собственными руками. Киса не ответил. Он выжал газ до предела. Мотоцикл летел сквозь ночь. Мотоцикл замер у входа на базу. Киса заглушил двигатель, и тишина, наступившая после рёва мотора, была оглушительной. Только ветер гудел в проводах где-то над головой, только море шумело вдалеке, только сердце колотилось в груди — быстро, с перебоями. Дверь была приоткрыта. Изнутри пробивался тусклый свет — тот самый, от единственной лампочки, которая висела под потолком и никогда не выключалась. Киса спрыгнул с мотоцикла первым. Не заглушил двигатель. Не оглянулся на Гену и Борю. Просто побежал к двери. — Ира! Он толкнул дверь. Она заскрипела на ржавых петлях — тот самый звук, который он слышал сотни раз. Но сегодня он звучал по-другому. Как похоронный колокол. Он вошёл. И остановился. База была разгромлена. Перевёрнутые ящики валялись на полу, их содержимое — старые газеты, пустые бутылки, сломанный фонарик — было разбросано повсюду. Ржавая бочка, обычно стоявшая в углу, откатилась к стене и замерла там, вмявшись в деревянную обшивку. Кружка с засохшим кофе разлетелась на куски, и осколки керамики белели среди пыли. Граффити, сорванное со стены, свисало лохмотьями. Старая коробка, которая всегда стояла в дальнем углу, была перевёрнута, и её содержимое — тряпки, провода, сломанные детали — высыпалось на пол. Зеркало в углу было разбито вдребезги, и его осколки блестели повсюду, разлетевшись по всему полу. А посреди всего этого, на полу у стены, лежала она. Зелёное платье — то самое, которое они выбирали с Ритой, — было залито кровью. Тёмной, почти чёрной в тусклом свете. Кровь растеклась по полу, смешиваясь с осколками зеркала и пылью. Её голова была запрокинута. Глаза закрыты. На виске — тёмное отверстие, из которого уже не текла кровь. Рядом валялся пистолет — чёрный, тяжёлый. Рядом с пистолетом — зажигалка. Его зажигалка. Тёмно-синяя, потёртая, с царапиной на боку. А перед ней, на самом большом осколке зеркала, красной помадой было написано: «Простите меня. Я просто устала.» Киса смотрел. Одна секунда. Две. Три. Его мозг отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Это не могло быть правдой. Это не могло случиться. Она просто спит. Она просто упала. Она просто… Он упал на колени. Осколки зеркала впились в кожу сквозь ткань брюк, но он не почувствовал. Его руки потянулись к ней — к её плечам, к её лицу, к её волосам. Он прижал её к себе, и её голова безвольно запрокинулась. Кровь пачкала его костюм, но ему было плевать. Он гладил её по волосам — тем самым локонам, которые она сделала сегодня утром, — и молчал. Слова не приходили. Да и какие слова могли прийти? Она была холодной. Она была мёртвой. Она была его девочкой, и её больше не было. Гена вошёл следом и замер в дверях. Его ноги будто приросли к полу. Он смотрел на Иру — свою мелкую, свою младшую сестру, девочку, которую он обещал защищать, — и не мог пошевелиться. Час назад она смеялась. Час назад она танцевала с ним. Час назад она была живой. А теперь она лежала на полу, в луже крови, посреди разгромленной базы, и её глаза были закрыты. Он медленно подошёл и опустился на колени рядом с Кисой. Протянул руку и коснулся её пальцев — холодных, безжизненных. Тех самых пальцев, которые сжимали его ладонь сегодня, когда они танцевали. Слёзы потекли по его лицу — он не вытирал их. — Мы опоздали, — сказал он тихо. Это были единственные слова, которые он смог выдавить. Боря стоял у стены. Он не подошёл. Не опустился на колени. Просто стоял и смотрел. Его лицо было непроницаемым — как маска. Его изумрудные глаза были сухими. Он смотрел на тело Иры, на Кису, который прижимал её к себе, на Гену, который держал её за руку, на осколки, на зажигалку, на надпись помадой, на разгромленную базу — и молчал. А потом медленно сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Он не издал ни звука. Просто сидел и закрывал лицо. Гена поднялся на ноги. Его лицо было мокрым от слёз. Он посмотрел на Кису, на Иру в его руках, на кровь на полу, на осколки — и вышел на улицу. Ему нужно было подышать. Нужно было не видеть этого. Он прислонился спиной к ржавой обшивке базы и закрыл глаза. Слёзы текли по его щекам. Он достал сигарету. Зажигалку. Пальцы дрожали так, что он не мог прикурить с первого раза. Со второго. С третьего. Наконец пламя вспыхнуло, и он затянулся. Дым обжёг горло, но он не почувствовал. Он вообще ничего не чувствовал. Боря вышел следом. Встал рядом, но ничего не сказал. Они стояли вдвоём в тишине — Гена курил, Боря смотрел в темноту. Рита и Мел приехали через пятнадцать минут. Они уже знали — Гена позвонил им по дороге. Рита выскочила из машины, даже не заглушив двигатель. Каблуки застучали по асфальту. Она бежала к базе, не глядя под ноги, споткнулась о камень, чуть не упала, но Мел подхватил её. Она вбежала внутрь. И остановилась. Киса всё ещё сидел на полу, держа Иру в руках. Его костюм был пропитан кровью. Его лицо было серым. Он не реагировал ни на кого. Вокруг него была разгромленная база — перевёрнутые ящики, осколки, сорванное граффити, пустые бутылки, пыль. Рита смотрела на Иру — на её бледное лицо, на закрытые глаза, на кровь на платье, — и не могла дышать. — Господи, — прошептала она. Это было единственное, что она смогла сказать. Её рука потянулась к лицу, но не коснулась его — замерла в воздухе. А потом она просто опустилась на колени, закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Мел стоял позади, положив руку ей на спину. Он ничего не говорил. Да и что тут можно было сказать? Скорая приехала через десять минут. Врачи вошли быстро, профессионально, оценили ситуацию за секунду. Они аккуратно, но настойчиво отстранили Кису от тела. Он не сопротивлялся. Просто сидел на полу, глядя, как её укладывают на носилки, как накрывают простынёй, как увозят. Когда носилки пронесли мимо него, он протянул руку и коснулся её пальцев — в последний раз. — Прости, — прошептал он. Носилки исчезли за дверью. Полиция приехала через полчаса. Двое в форме, один в штатском. Они оцепили базу лентой, начали опрашивать всех по очереди — кого здесь, у входа, кого в машине. Гена отвечал коротко, односложно. Боря говорил ровно, бесцветно, глядя куда-то в сторону. Мел отвечал за Риту, которая всё ещё не могла говорить — она сидела на ящике у стены, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Кису опрашивали последним. Он сидел на том же месте, где держал Иру, и не двигался. Его костюм был в крови. Его руки были в крови. Его лицо было серым. Следователь задавал вопросы, но он не отвечал. Просто смотрел в стену. В конце концов его оставили в покое. Тело Иры увезли. Полиция закончила опрос. База опустела. Киса остался сидеть на полу. Вокруг него был разгром — перевёрнутые ящики, осколки зеркала, сорванное граффити, пустые бутылки, пыль. Рядом с ним валялся осколок с надписью: «Простите меня. Я просто устала.» Рядом с осколком — зажигалка. Тёмно-синяя. Потёртая. С царапиной на боку. Он взял её в руки. Сжал в кулаке так, что края впились в ладонь. И заплакал.