22.2. Боль вперемешку с счастьем.

***

Отделение встретило нас всё тем же запахом казённой бумаги, дешёвого кофе и хлорки. Этот запах въелся в стены, в пол, в воздух — казалось, он был здесь всегда и останется навсегда, даже когда само здание разрушится. Только теперь он казался другим. Тяжелее. Словно он пропитал не только стены, но и наши лёгкие, и наши мысли. Я сделала глубокий вдох — и тут же пожалела об этом. Запах был резким, пробивающимся даже сквозь аромат моих духов и лака для волос. Дежурный за стойкой — тот самый парень с прыщами на подбородке, которые он всё ещё пытался скрыть под слоем тонального крема, — узнал меня сразу. Он поднял голову от экрана компьютера, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Настоящее, не дежурное. Не то, которому обучают на курсах по работе с посетителями. Человеческое. — Самойлова? — спросил он, хотя явно знал ответ. Его голос прозвучал тише, чем вчера. Мягче. — Да. Мне позвонили. Отец здесь. — Проходите. — Он кивнул в сторону коридора, того самого, по которому я шла вчера. — Вас проведут. А ваши друзья пусть подождут здесь. Там есть комната ожидания, в конце холла. Там удобнее, чем на этих стульях. Рита сжала мою ладонь — крепко, до боли в костяшках. Её пальцы были тёплыми, почти горячими, и я почувствовала, как от этого прикосновения по моей руке разливается тепло. Я посмотрела на неё. Она была бледной, но держалась. Её красное платье — яркое, дерзкое, праздничное — казалось здесь, в сером коридоре отделения, чем-то инородным. Чем-то из другого мира. Как будто кто-то случайно уронил каплю краски на чёрно-белую фотографию. — Я подожду, — сказала она. — Иди. Я здесь. Иди, с отцом повидаешься. А я пока постучу каблуками по полу. Тут эхо классное. Я попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой. Боря стоял рядом, засунув руки в карманы брюк. Его лицо было напряжённым, и я видела, как он сжимает челюсти — желваки ходили под кожей. Но он ничего не говорил. Только смотрел на меня — и в его изумрудных глазах была та же тревога, что и у Риты. Может быть, даже больше. Он знал. Он всегда знал больше, чем говорил. Молодой сотрудник в форме — не тот дежурный, другой, постарше, с уставшим лицом и седыми висками — проводил меня по длинному коридору. Каблуки стучали по линолеуму, и этот звук отдавался от стен, как метроном. Как отсчёт времени. Тик-так. Тик-так. Каждый шаг приближал меня к тому, чего я боялась больше всего. И одновременно отдалял от того, что было за пределами этого здания. От выпускного. От Кисы. От нормальной жизни, которая, возможно, заканчивалась прямо сейчас. Коридор был длинным, и я успела рассмотреть его весь. Обшарпанные стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет — тот самый, который бывает только в больницах и отделениях полиции. Лампы дневного света гудели на одной ноте, и некоторые из них мерцали, создавая ощущение, что всё вокруг немного нереально. Как в кино. Как во сне. Только это был не сон. Это была реальность — самая жестокая из всех возможных. Мы прошли мимо нескольких дверей — все одинаковые, обшарпанные, с номерами. За одной из них кто-то разговаривал по телефону — приглушённо, но я всё равно слышала обрывки фраз. За другой — тишина. За третьей — снова тишина. И вот последняя дверь, в самом конце коридора. Сотрудник остановился. — Он здесь. У вас есть пятнадцать минут. Пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут, чтобы попрощаться. Чтобы сказать всё, что не успела. Чтобы запомнить его лицо. Я посмотрела на часы на стене — большие, круглые, с чёрными стрелками. Они показывали начало четвёртого. День уже клонился к вечеру, хотя казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как я проснулась. Я толкнула дверь и вошла. Отец сидел за столом. На нём не было наручников — спасибо хотя бы за это. Но он выглядел так, будто на него надели невидимые кандалы. Плечи опущены, спина сгорблена — он, всегда державший спину прямо, как и положено военному, теперь сидел, ссутулившись, как старик. На нём всё ещё была форма — та самая, в которой он ушёл на допрос. Только теперь она была измятой, а рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. Галстук исчез — может быть, его отобрали. На груди, там, где обычно блестели орденские планки, теперь было пусто. Их тоже отобрали. Вместе со званием. Вместе со всем, что он заслужил за годы службы. Он поднял голову, когда я вошла, и я увидела его глаза. Красные, уставшие, но сухие. Он не плакал. Может быть, он вообще не умел плакать. Может быть, он разучился за годы службы. Но в его глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание. Такую боль я видела только раз — когда он узнал про мамину измену. — Ира, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. — Ты пришла. — Конечно, пришла. — Я села на стул напротив него. Ноги не держали. Каблуки, которые ещё утром придавали мне уверенности, теперь казались неустойчивыми ходулями, и я боялась, что упаду, просто переставляя ноги. Стул был жёстким, деревянным, с прямой спинкой — на таких, наверное, сидят подозреваемые. — Пап, что происходит? Почему ты здесь? Что они тебе сделали? — Ничего. — Он покачал головой. — Пока ничего. Но завтра меня переводят в СИЗО. Сегодня — последний день, когда я могу говорить с тобой. Потом — только через адвоката. СИЗО. Это слово ударило меня, как пощёчина. СИЗО. Следственный изолятор. Тюрьма. Моего отца — майора полиции, человека, который всю жизнь ловил преступников, — сажают в тюрьму. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не просто треснуло — разорвалось на части. Как будто кто-то взял мои внутренности и скрутил их в тугой узел, а потом резко дёрнул. — В СИЗО? — Мой голос сорвался, и я услышала его как будто со стороны — тонкий, почти детский. — За что? Ты ничего не сделал! — Я покрывал тебя. — Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была та самая честность, которую я знала с детства. — Я знал, что ты была на кладбище. Знал, что ты стреляла. Знал, что убила человека. И я скрыл это. Скрыл улики. Солгал на допросе. Этого достаточно, Ира. Этого более чем достаточно для срока. — Но ты делал это ради меня! — Знаю. — Он взял мою руку. Его ладонь была холодной — такой холодной, что у меня по спине побежали мурашки. Но хватка была крепкой. Такой же крепкой, как в детстве, когда он держал меня за руку, переводя через дорогу. — И я не жалею. Слышишь? Не жалею. Если бы мне пришлось сделать это снова — я бы сделал то же самое. Ты моя дочь. Моя единственная дочь. Я бы сделал для тебя всё что угодно. Я бы сел в тюрьму за тебя тысячу раз. Слёзы потекли по моим щекам. Я почувствовала их — горячие, быстрые, — и машинально поднесла руку к лицу, чтобы вытереть. Но остановилась. Макияж. Рита старалась. Нельзя. Я аккуратно промокнула уголки глаз кончиками пальцев, стараясь не размазать тушь. Руки дрожали — мелкой, противной дрожью, которую я не могла контролировать. Ком в горле стоял такой плотный, что было трудно дышать. Каждый вдох давался с усилием, как будто воздух стал гуще. — Пап, прости меня. Это я виновата. Если бы я не поехала на то кладбище… если бы я не взяла тот пистолет… если бы я не… — Нет. — Он сжал мою руку сильнее, почти до боли. — Не смей. Ты защищалась. Ты сделала то, что должна была. Ты спасла себя и Гену. Я горжусь тобой. Слышишь? Горжусь. И всегда гордился. Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Сильнее меня. — Но ты потерял всё. Работу. Свободу. Всё. — Работа — это просто работа. — Он усмехнулся горько, и в этой усмешке было что-то такое знакомое, что у меня снова защипало в глазах. — Я думал, что работа — это всё, что у меня есть. Особенно после того, как ушла твоя мать. Я держался за неё, как за спасательный круг. А теперь… теперь я понимаю, что это было не так. Работа — это просто бумажки. Просто погоны. Просто кабинет. А ты — ты моя жизнь. И я не жалею, что променял всё это на тебя. Он замолчал и посмотрел на меня долгим взглядом. Потом его лицо изменилось — стало мягче. — У тебя сегодня выпускной, — сказал он. — А я даже не поздравил тебя. — Это не важно, пап. — Важно. — Он покачал головой. — Ты очень красивая. Самая красивая. Это платье… оно тебе очень идёт. И причёска. Ты выглядишь как взрослая. Как женщина. Я смотрю на тебя и не верю, что это та самая девочка, которая когда-то дулась на меня из-за сладкой ваты. Ты выросла, Ира. Ты стала сильной. И я верю в тебя. Что бы ни случилось — ты справишься. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. — Он сжал мои пальцы. — Расскажи мне. Что там будет? На выпускном? Куда вы едете? — Загородный дом, — сказала я, и голос всё ещё дрожал, но я старалась говорить ровно. — На берегу моря. Там будет музыка, танцы, шампанское. Все одноклассники, родители. Рита обещала, что будет весело. — Рита — хорошая подруга. Держись за неё. — Я держусь. — А Киса? — Он посмотрел на меня внимательно. — Он будет? — Будет. — Я вздохнула. — Мы… мы пытаемся. Он сказал, что хочет измениться. Отец долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Я никогда не любил его. Ты знаешь. Но я видел, как он смотрит на тебя. Может быть, я ошибаюсь. Может быть, у вас всё получится. — Спасибо, пап. Он снова сжал мою руку. А потом его лицо стало серьёзным — таким серьёзным, каким я его никогда не видела. — Ира, послушай меня. У нас мало времени, и я должен сказать тебе кое-что важное. Ты должна знать. Я замерла. Сердце пропустило удар. — Они знают, — сказал он. — Прокуратура. Следователи. Они знают про клуб «Чёрная весна». Знают всё. Они раскопали это дело с самого начала — с убийства режиссёра, которое совершил Меленин. Потом — бармен Игорь, которого убил Хенкин. Потом — дуэли, наркотики, запугивание свидетелей. Они идут по цепочке, и цепочка привела их к вам. К тебе, к Кислову, к Меленину, к Хенкину, к Зуеву. Они знают про кладбище — про Михея и Николая. Знают, что ты стреляла. Знают, что я покрывал тебя. Они знают всё, Ира. Абсолютно всё. — Но как? — Михей дал показания. Подробные. Плюс — экспертизы, записи камер, свидетельства. Они собирали это дело несколько недель. И теперь оно готово. Сегодня или завтра начнутся аресты. Меня уже взяли. После меня — вы. Я сидела, не в силах пошевелиться. В голове крутились его слова: «Они знают всё». Всё. Каждое убийство. Каждую дуэль. Каждую ложь. — После того, как ты выйдешь отсюда, — продолжал отец, — вас с Борей вызовут к начальнику. Он скажет вам то же самое. Я хочу, чтобы ты была готова. Чтобы ты знала заранее. — Я не готова, — прошептала я. — Пап, я не готова. — Ты сильная. Ты справишься. — Он сжал мои пальцы в последний раз. — Помни: я люблю тебя. Что бы ни случилось. И я верю в тебя. В дверь постучали. Тот же сотрудник, что привёл меня, заглянул в комнату. — Время вышло. Прошу прощения, но вам нужно идти. Я встала. Ноги не слушались — они будто приросли к полу. Я смотрела на отца, и он смотрел на меня. Я хотела запомнить его лицо. Каждую морщинку. Каждую чёрточку. Потому что я не знала, когда увижу его снова. И увижу ли вообще. — Ира, — сказал он. — Иди. Проживи этот день. Будь счастлива. Хотя бы сегодня. Меня почти вывели из комнаты. У самой двери я обернулась. — Я люблю тебя, пап. — Я тоже тебя люблю. Больше жизни. Я вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене. Слёзы всё ещё текли — я не могла их остановить. Но я не позволяла себе рыдать. Не здесь. Не сейчас. Я аккуратно вытерла глаза, стараясь не размазать тушь. Руки всё ещё дрожали. Через минуту ко мне подошёл тот же сотрудник. — Самойлова, Хенкин — вас вызывает начальник. Пройдите со мной. Боря встал со стула, где сидел рядом с Ритой. Он посмотрел на меня — и я увидела, что он понял. Понял, что сейчас произойдёт. Мы пошли по коридору вместе. Его шаги были тяжёлыми, мои — нетвёрдыми. Рита осталась ждать. Кабинет начальника был большим. Он разительно отличался от комнаты для допросов — здесь было почти уютно. Тёмные деревянные панели на стенах, массивный стол в центре, за которым сидел мужчина лет пятидесяти. Седой, с уставшим лицом, но с цепкими, внимательными глазами, которые, казалось, замечали всё. На столе стояла фотография в рамке — женщина и двое детей, — и это было так неожиданно, так по-человечески, что на секунду я забыла, зачем я здесь. У окна стоял Константин Хенкин. Отец Бори. Он был бледен как полотно. Его руки дрожали, а глаза были красными — то ли от слёз, то ли от бессонницы. Он был в штатском, но всё ещё держался прямо — по привычке, по-военному. Когда мы вошли, он посмотрел на Борю. В этом взгляде было всё: боль, вина, любовь, отчаяние. А потом он отвёл глаза. — Садитесь, — сказал начальник. Мы сели. Боря — рядом со мной. Его колено почти касалось моего. — Прежде всего, — начал начальник, и его голос прозвучал неожиданно мягко, — поздравляю вас с выпускным. Я знаю, что сегодня у вас праздник. И я сожалею, что наш разговор происходит именно сейчас. Но обстоятельства таковы, что я не могу ждать. Он сложил руки на столе и посмотрел на нас по очереди. — Следствие по делу клуба «Чёрная весна» подходит к концу. У нас есть показания свидетелей. Есть экспертизы. Есть записи камер. Есть список участников. В этом списке — вы оба, а также Кислов Иван, Меленин Егор, Зуев Геннадий и Хенкина Оксана. Мы знаем об убийстве режиссёра, совершённом Мелениным. Об убийстве бармена Игоря, совершённом Борисом Хенкиным. О дуэлях, которые проводились на регулярной основе. О наркотиках. О запугивании свидетелей. И о событиях на кладбище — где Ирина Самойлова застрелила Николая. Он замолчал, давая нам время осознать услышанное. В комнате было тихо — только слышно, как тикают часы на стене. — Я вызвал вас, — продолжил он, — чтобы вы понимали: это вопрос времени. Дней. Может быть, часов. Аресты начнутся завтра или послезавтра. Сегодня у вас выпускной. Идите. Проживите этот день. Но знайте: это ваш последний день на свободе. Я даю вам эту ночь. Потому что у меня у самого есть дети. И я понимаю, что такое выпускной. Но завтра — всё. Константин Хенкин издал какой-то сдавленный звук — не то всхлип, не то стон. Он смотрел на Борю, и в его глазах была такая боль, что у меня защемило в груди. — Боря… — начал он. Его голос дрожал. — Сынок… — Не надо, пап. — Боря встал. Его голос был глухим, но твёрдым. — Я всё понял. Мы можем идти? — Да. — Начальник кивнул. — Идите. И… удачи вам сегодня. Постарайтесь провести этот вечер хорошо. Мы вышли из кабинета. В коридоре нас ждала Рита. Она вскочила со стула, как только увидела нас. Её лицо было бледным, а руки сжаты в кулаки. — Ну? Что? Что случилось? — Её голос звенел от напряжения. — Ира, ты бледная как мел. Что там было? Что он сказал? — Ничего, — сказала я. Я заставила себя улыбнуться — натянуто, неестественно, но улыбнуться. — Всё нормально. — Ира, я же вижу… — Потом, Рит. — Я взяла её за руку и сжала. — Мы обсудим это потом. После праздника. Сейчас — не время для плохого. Хорошо? Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я видела, как в её глазах борются тревога и желание не давить на меня. Потом она кивнула. — Ладно. После праздника. Но ты мне всё расскажешь. — Всё. Обещаю. Я натянула улыбку. Рита, кажется, не поверила, но не стала спорить. Она просто взяла меня под руку и повела к выходу. Боря шёл следом, молчаливый и бледный. Мы вышли из отделения. Тяжёлые тучи всё ещё висели над городом, но где-то на западе, у самого горизонта, небо начало проясняться. Тонкая полоска света пробивалась сквозь серость — робкая, едва заметная, но она была. Может быть, это был знак. Может быть, нет. Я не верила в знаки. Особенно сегодня. Ветер трепал наши волосы и ленты выпускников, забирался под платья, холодил кожу. Я поёжилась — не столько от холода, сколько от всего, что только что услышала. Слова начальника всё ещё звучали в ушах: «Это ваш последний день на свободе». Последний день. А завтра — всё. Завтра придут за мной, за Кисой, за Мелом, за Борей, за Оксаной. За Геной, который только-только начал новую жизнь. За всеми нами. И ничего нельзя изменить. Мы стояли на крыльце отделения — три фигуры в праздничных нарядах, которые совершенно не сочетались с серым бетоном и колючей проволокой. Рита всё ещё держала меня под руку, и я чувствовала тепло её пальцев сквозь ткань моего платья. Боря стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы брюк, и смотрел куда-то вдаль, на дорогу. Его лицо было непроницаемым, но я знала: он переживает не меньше моего. Может быть, даже больше. В конце концов, это он убил Игоря. Это ему грозил самый большой срок. — Такси вызвала? — спросила я, просто чтобы нарушить тишину. — Да, — ответила Рита. — Будет через пять минут. Они сказали, что пробки. — В нашем городе? Пробки? — Ну, может, авария какая. Или просто водитель медленный. Не важно. Подождём. Мы ждали. Пять минут растянулись на десять, потом на пятнадцать. Я смотрела на дорогу, на проезжающие мимо машины, на редких прохожих, которые оборачивались на нас — две девушки в вечерних платьях и парень в костюме, стоящие у отделения полиции. Интересно, что они думали? Что мы пришли подавать заявление? Что мы свидетели? Что мы преступники? Последнее было ближе всего к правде. Внутри меня всё бурлило. Эмоции, которые я сдерживала там, в кабинете, рвались наружу. Мне хотелось кричать. Хотелось бежать — не важно куда, просто бежать, пока ноги не откажутся идти. Хотелось найти Кису и рассказать ему всё. Хотелось найти неизвестного — того, кто присылал мне фотографии, — и посмотреть ему в глаза. Хотелось… я не знала, чего я хотела. Может быть, просто чтобы всё это закончилось. Я думала об отце. О его лице, когда он сказал: «Я горжусь тобой». О его руке, холодной, но крепкой. О том, что завтра его увезут в СИЗО, и я не знаю, когда увижу его снова. Может быть, никогда. Может быть, нас посадят в разные тюрьмы, и мы будем переписываться через адвокатов. Или не будем. Или… Я зажмурилась и тряхнула головой. Хватит. Хватит думать об этом. Сейчас — выпускной. Сейчас — последний вечер свободы. И я должна прожить его так, чтобы запомнить навсегда. Чтобы было что вспоминать там, в камере. Рита, будто почувствовав моё состояние, сжала мою руку крепче. — Ты как? — спросила она тихо, чтобы не слышал Боря. — Нормально. — Врёшь. — Конечно, вру. Но по-другому сейчас нельзя. Если я начну об этом думать — я сломаюсь. А я не хочу ломаться. Не сегодня. — Понимаю. — Она помолчала. — Но знай: я рядом. Чтобы ни случилось. Даже если весь мир рухнет — я рядом. — Спасибо, Рит. Я посмотрела на неё. Она стояла, прямая, гордая, в своём красном платье, которое так идеально подходило её характеру — яркая, дерзкая, несгибаемая. И в этот момент я поняла: она действительно будет рядом. Что бы ни случилось. Даже если завтра нас всех посадят — она будет приходить на свидания. Будет носить передачи. Будет ждать. Потому что она — настоящий друг. Единственный. Подъехало такси — старенький седан с потёртыми сиденьями и водителем в кепке. Боря сел вперёд, мы с Ритой — назад. Я прижалась к окну и смотрела, как город проплывает мимо. Улицы, дома, деревья — всё казалось другим. Как будто я видела это в последний раз. Может быть, так и было. Мы ехали долго. Загородный дом находился на окраине, у самого моря, и дорога заняла около часа. Я молчала почти всю дорогу. Рита иногда пыталась заговорить — рассказывала что-то про платье, про музыку, которая будет на выпускном, — но я отвечала односложно, и она в конце концов замолчала. Понимала. Она всегда понимала. Боря сидел впереди и смотрел в окно. Я видела его профиль в зеркале заднего вида — острый, напряжённый. Иногда он оборачивался, и наши взгляды встречались. Тогда он быстро отводил глаза, но я успевала заметить в них что-то. Что-то, чего не могла понять. Тревогу? Боль? Или что-то ещё, более тёмное? Я вспоминала его слова, сказанные вчера, когда мы шли из больницы: «Смотришь со стороны и ждёшь. Надеешься, что однажды она поймёт». Что он имел в виду? Кого он ждал? Меня? И что я должна была понять? Ответов не было. Только тишина. Только стук колёс по асфальту. Мы приехали, когда солнце уже начало клониться к закату. Загородный дом стоял на окраине, у самого моря. Он был двухэтажным, современным, с большими панорамными окнами, которые отражали последние лучи солнца. Вокруг дома раскинулся сад — ухоженный, с клумбами и дорожками, выложенными камнем. В центре сада сверкал бассейн — большой, прямоугольный, с голубой подсветкой, которая уже начинала загораться в сумерках. Сам дом выглядел молодёжно — именно так, как и должен выглядеть дом для выпускного. Гирлянды обвивали перила террасы и деревья в саду, создавая ощущение праздника. Из открытых окон доносилась музыка — что-то ритмичное, современное, что сразу заставляло двигаться в такт. На лужайке перед домом уже собрались гости — одноклассники в платьях и костюмах, с лентами выпускников на груди. Кто-то танцевал, кто-то фотографировался, кто-то просто стоял с бокалом шампанского и разговаривал. Пахло морем, хвоей и чем-то сладким — кажется, пекли торт. Или, может быть, это запах цветов, которые стояли в вазах на столах. — Ого, — выдохнула Рита, выходя из такси. — Вот это да. Я думала, будет что-то попроще. — Родители расстарались, — сказал Боря, оглядывая дом. — Это мягко сказано. Тут как в кино! Я вышла из машины последней. Каблуки утонули в мягкой траве, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не упасть. Я смотрела на дом, на гирлянды, на танцующих людей — и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не до конца. Но хотя бы на время. Здесь, в этом месте, было почти хорошо. Почти нормально. — Пошли, — сказала Рита и потянула меня за руку. — Хватит стоять. Это наш день. Мы поднялись на террасу. Музыка стала громче, и я узнала песню — что-то из последних хитов, что крутили по радио. Гости оборачивались на нас, кто-то махал, кто-то улыбался. Я искала глазами знакомые лица — и нашла. Мел стоял у стола с закусками, одетый в тёмный костюм. Без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала — небрежно, но стильно. Его короткие волосы были аккуратно подстрижены, и я впервые заметила, как они начали отрастать — уже не ёжик, а что-то более мягкое, более взрослое. Рита, увидев его, буквально подпрыгнула на месте. Она подбежала к нему и, не раздумывая ни секунды, поцеловала в щёку — нежно, но уверенно. Мел слегка покраснел, но улыбнулся. Той самой редкой улыбкой, которую я видела всего несколько раз. — Ты выглядишь потрясающе, — сказал он ей. — Я знаю. — Она взяла его под руку. — Ты тоже ничего. Я подошла следом, и Мел, увидев меня, улыбнулся снова — теперь уже по-дружески. — Ира, ты тоже выглядишь отлично, — сказал он, и в его голосе была та самая теплота, которую я так ценила. — Но, прости, моя девушка всё равно лучше. Без обид. — Без обид, — я усмехнулась. — Я и не претендую. — Вот и правильно. — Он обнял Риту за талию и притянул к себе. Рита засмеялась и прижалась к нему. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Они были счастливы. По-настоящему счастливы. И это давало мне надежду. Может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, и у меня получится. Я оставила их вдвоём и отошла к перилам террасы. Море шумело внизу, и его шум смешивался с музыкой и смехом гостей. Солнце уже почти село, и над водой разливался последний, самый яркий закатный свет. Я смотрела на него и думала о том, что завтра уже не будет этого моря. Не будет этого заката. Не будет ничего. Но сегодня — сегодня всё ещё было. — Ира! Я обернулась и замерла. Гена. Он стоял у входа на террасу, и в руках у него был огромный букет белых роз — таких свежих, что на лепестках ещё блестели капельки воды. На нём был светлый костюм, который сидел немного мешковато — видно, что он не привык к такой одежде, но именно это делало его таким… настоящим. Его кудрявые волосы были подстрижены короче, чем раньше, но всё ещё вились непослушными прядями. Он улыбался — широко, открыто, как в старые добрые времена, когда мы все были вместе и всё было хорошо. — Гена! — Я бросилась к нему, забыв про каблуки, про платье, про всё. Я обняла его так крепко, что он чуть не выронил букет, и почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Но на этот раз это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения. — Полегче, мелкая, — засмеялся он, обнимая меня в ответ. — Задушишь. Я вообще-то с цветами. Недешёвыми, между прочим. В Краснодаре на них пришлось копить. — Ты приехал! Ты реально приехал! — Я отстранилась, чтобы посмотреть на него. — Я думала, ты шутил про сюрприз! — Какие шутки? — Он вручил мне букет. Розы были невероятно красивыми — белоснежные, с едва заметным розовым оттенком у сердцевины. Они пахли летом, свежестью, чем-то нежным и чистым. — С выпускным, Ир. Ты заслужила этот день. Ты заслужила, чтобы всё было хорошо. — Спасибо. — Я зарылась носом в цветы. — Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть. Особенно сегодня. — Представляю. — Он улыбнулся, но в его глазах мелькнула тревога. — Ты какая-то бледная. Что-то случилось? — Потом. Всё потом. Сначала — давай найдём, куда посадить тебя и эти розы. Мы нашли свободную скамейку в саду, подальше от шумной толпы, где музыка была слышна приглушённо, а воздух пах морем и хвоей. Гена сел рядом, вытянул ноги и вздохнул с облегчением — видимо, туфли ему тоже были непривычны. — Ну, рассказывай, — сказала я, кладя букет рядом. — Как ты? Как работа? Как вообще жизнь? — Работа — нормально. Склад, коробки, всё такое. Но я не об этом. — Он помолчал, и на его лице появилась та самая улыбка, которую я никогда раньше не видела. Новая. Счастливая. Улыбка человека, у которого всё налаживается. — Я девушку встретил, Ир. — Что?! — Я чуть не выронила букет. — Серьёзно? — Ага. Серьёзней некуда. Её Ульяна зовут. Представляешь, она из Коктебеля. Уехала в Краснодар год назад, а встретились мы только сейчас. Случайно. Я зашёл как-то утром за кофе, в кофейню рядом со складом, а она там работает. Бариста. Знаешь, такие кофе с рисунками на пенке делает. Я заказал капучино, а она мне нарисовала сердечко. Я чуть не поперхнулся. — Ген, это потрясающе! — Я обняла его снова, уже осторожнее, чтобы не помять розы. — Я так рада за тебя! — Это ещё не всё. — Он отстранился и посмотрел на меня сияющими глазами. — У неё мечта — открыть свою кофейню. Маленькую, уютную, с книжными полками и живой музыкой по вечерам. Она уже и место присмотрела, и бизнес-план написала. Я ей помогаю. Ну, как помогаю — поддерживаю морально. Грузчиком в кофейне не поработаешь. — Это замечательно. А вы давно вместе? — Пару недель. Но, знаешь, Ир… — он помолчал, подбирая слова. — С ней всё по-другому. Не так, как раньше. Не так, как с Викой. Она… она добрая. Настоящая. И я чувствую, что это серьёзно. Что это надолго. Может быть, навсегда. — Я верю, — сказала я. — Ты заслужил счастье. — Ты тоже, мелкая. Кстати, о тебе. Что у вас с Кисой? Вы помирились? Я слышал, у вас там что-то было. Я вздохнула. Рассказывать не хотелось, но это был Гена. Он заслужил знать правду. — Всё сложно, — начала я. — После того, как ты уехал, много всего случилось. Мы ссорились. Много раз. Он срывался, употреблял, пропадал. Я находила его в барах с другими девушками. Один раз он назвал меня «какой-то девкой». Сказал, что не будет меняться ради меня. — Что?! — Гена нахмурился. — Он так сказал? — Да. На пляже. После вечеринки. Он был под кайфом — трава, кажется, — и говорил мне, что я зря надеюсь, что он изменится. Что я для него — «какая-то девка». — Вот мудак. — Гена покачал головой. — Я, конечно, знаю, что он идиот, но чтобы настолько… — Подожди. — Я подняла руку. — Это не всё. Потом он пришёл в больницу, когда Оксана потеряла ребёнка. Был трезвый. Сказал, что я ему нужна. Гена долго молчал. Потом посмотрел на меня и улыбнулся — тепло, по-братски. — Знаешь, я помню один разговор. Ещё тогда, в самом начале. Мы с Кисой сидели на кухне, и он сказал, что ты ему нравишься. Я тогда чуть не подавился. — Почему ты мне тогда об этом не рассказывал? — Сердце сжалось, было чувство теплоты и одновременно страха. Которое сейчас было совсем ни к чему. Парень ничего не ответил. — Может это было не серьёзно? — Он говорил серьёзно. — Гена посмотрел куда-то вдаль, на море. — Он сказал: «Понятно, кого она выберет». Ну, он тогда вас с Борей в обнимку увидел. А потом вообще сказал, что ты ему симпатична. Я ещё подумал — ну вот, Кислов влюбился. А он отмахивался. Но я же его знаю. Я видел, как он на тебя смотрит. И сейчас вижу. — Думаешь, у нас получится? — Не знаю, Ир. — Он взял меня за руку. — Но я знаю одно: он тебя любит. По-своему, криво, но любит. И если он правда хочет измениться — может быть, у вас всё получится. Ты только не дави на него слишком сильно. Он как дикий кот — если давить, он сбежит. А если дать ему время — может, и привыкнет к рукам. — Ты говоришь прямо как брат. — Так я и есть твой брат. — Он улыбнулся. — Не по крови, но по факту. Ты для меня как младшая сестра, Ир. И я всегда буду рядом. Даже если весь мир рухнет — я рядом. Я обняла его. Мы сидели так долго — на скамейке в саду, под шум моря и приглушённую музыку, — и в этот момент всё было правильно. Почти как раньше. Почти как тогда, когда всё было хорошо. Потом мы вернулись на террасу. Музыка стала громче — теперь играло что-то молодёжное, ритмичное, под что невозможно было усидеть на месте. Гирлянды зажглись в полную силу, и сад превратился в сказочное место — с огоньками, цветами и смехом. Гости танцевали на лужайке, брызгались в бассейне, фотографировались у фотозоны, которую родители организовали у дальней стены дома. Рита, увидев Гену, улыбнулась и помахала ему рукой. Она не была с ним так близка, как я, но всё равно искренне радовалась его возвращению. Мел подошёл и крепко пожал ему руку. — Зуев, ты чего такой нарядный? — спросила Рита. — Прям как жених. — Рано мне ещё, — ответил Гена. — Но когда-нибудь — обязательно. И ты будешь подружкой невесты, если будешь хорошо себя вести. — Я всегда хорошо себя веду! — Ага, конечно. — Мел усмехнулся. И тут я увидела Кису. Он стоял у входа на террасу — в чёрном костюме, который сидел на нём идеально, как влитой. Белая рубашка, галстук, начищенные ботинки. Его тёмные кудри были уложены — может быть, впервые за всё время, что я его знала. Он выглядел по-другому. Взрослее. Серьёзнее. Как человек, который принял решение. Он увидел меня и направился к нам. Сначала подошёл к Гене, и они обнялись — крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спине. — Зуев, ты какими судьбами? — Приехал поздравить. И заодно проверить, не обижаешь ли ты мою мелкую. — Стараюсь не обижать. — Ну-ну. — Гена усмехнулся. — Ладно, потом поговорим. Иди к ней. Киса повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В его тёмных глазах было что-то новое — нежность, решимость, что-то, чего я никогда раньше не видела. — Можно тебя на минутку? — спросил он. Я кивнула. Мы отошли в сторону, к перилам террасы, откуда открывался вид на море. Закат уже почти погас, и над водой зажглись первые звёзды. Музыка звучала приглушённо, и здесь, на краю террасы, мы были почти одни. — Ира, — начал он. Его голос был тихим и серьёзным. — Я хочу сказать тебе кое-что. То, что должен был сказать давно. — Я слушаю. — Я люблю тебя. — Он взял мою руку, и его пальцы были тёплыми. — Я знаю, что ты слышала это уже сегодня. Но я хочу, чтобы ты знала: это не просто слова. Я никогда никому этого не говорил. Никогда. Потому что боялся. Боялся, что это сделает меня слабым. Но с тобой… с тобой я не боюсь. Ты — единственное, что имеет значение. Я смотрела на него, и внутри что-то таяло. То, что было замёрзшим и твёрдым все эти недели. — Я знаю, что я мудак, — продолжил он. — Знаю, что делал тебе больно. Знаю, что называл тебя ужасными словами. Но я хочу измениться. По-настоящему. Ради тебя. Ради нас. Я удалил все номера. Все контакты. Я больше не хочу иметь ничего общего с тем, чем жил раньше. — Я верю тебе, — сказала я. — И я тоже тебя люблю. Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, осторожно, как будто я была чем-то хрупким. Его губы были тёплыми, и я почувствовала, как по телу разливается тепло. Это был не тот поцелуй, что раньше — жадный, страстный, почти агрессивный. Это был другой поцелуй. Поцелуй человека, который наконец-то понял, что он чувствует. — Кошка, — прошептал он, отстраняясь. — Что? — Ничего. Просто… кошка. Ты моя кошка. Всегда была. Я улыбнулась. Это слово — «кошка» — было только его. Только для меня. И сейчас оно звучало как признание в любви. Как обещание. Мы вернулись к компании, держась за руки. Гена, увидев нас, поднял большой палец вверх. Рита улыбнулась — на этот раз искренне, без своей обычной иронии. Мел кивнул. Боря стоял в стороне и смотрел, но я не видела выражения его лица. Мы стояли вшестером — я, Киса, Гена, Рита, Мел и Боря — и в этот момент всё было правильно. Почти как раньше. Почти как тогда, когда всё было хорошо. И тут появилась Анжела. Она была в серебристом платье до пола, с высоким разрезом на бедре. Её тёмные волосы были уложены в сложную причёску, а макияж был безупречен. Она выглядела как модель — и знала это. За ней, как всегда, семенили две спутницы — высокая брюнетка с короткой стрижкой и пухлая блондинка с жидкими волосами, собранными в хвост. — О, смотрите-ка, — пропела Анжела, останавливаясь в нескольких шагах от нас. — Кислов вернулся. Прямо воссоединение семьи. Как трогательно. — Анжела, — сказала я спокойно. — Тебе не надоело? Сегодня праздник. — Я как раз праздную. — Она усмехнулась. — Просто интересно, надолго ли вы помирились? Месяц? Неделю? Или до первой дозы? Киса напрягся. Я почувствовала, как его пальцы сжались вокруг моей руки. Но он сдержался. — А где твой Алексей? — спросил он. — Что-то я его не вижу. Бросил? Или ты его достала? — Алексей занят. У него дела. Важные дела. Не то что у некоторых — бухать и нюхать. — Дела? На выпускном? — Киса усмехнулся. — Ну-ну. Наверное, очень важные дела. Важнее, чем ты. Кстати, я слышал, он уже с другой. С твоей-то подружкой, тёмненькой — Он кивнул в сторону спутницы Анжелы. Спутницы Анжелы переглянулись. Блондинка с хвостом побледнела — видимо, Киса попал в точку. — Не слушай его, — бросила брбрюнетка нжеле. — Он просто завидует. — Завидую? — Киса рассмеялся. — Чему? Тому, что Алексей сбежал от Анжелы при первой возможности? Нет уж, спасибо. Анжела открыла рот, чтобы ответить, но Гена опередил её. — Анжела, — сказал он, и его голос был низким и опасным, — привет. Давно не виделись. Она замерла. На её лице отразилось замешательство, смешанное со страхом. Гену она знала. И знала, что он не из тех, кто забывает обиды. — Гена, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какими судьбами? — Приехал поздравить. А ты, смотрю, всё такая же стерва. Удивительно, как некоторые люди не меняются. — Сам-то ты изменился? — Она усмехнулась, пытаясь вернуть контроль. — Всё такой же наркоман? Или завязал? Хотя, о чём я — ты же из Краснодара приехал. Там, наверное, тоже есть чем поживиться. Гена шагнул к ней. Его лицо оставалось спокойным, но глаза стали холодными. Такими я его никогда не видела. — Слушай сюда, Бабич, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты можешь говорить что хочешь про меня. Мне плевать. Я знаю, кто я, и знаю, кем был. Но если ты ещё раз скажешь что-то про мою семью — про этих людей, — он кивнул в нашу сторону, — я тебя уничтожу. Не физически. Морально. Ты меня знаешь — я могу. У меня есть информация, которая тебе очень не понравится. Про твоего папашу. Про его бизнес. Про твои махинации с оценками. Хочешь, чтобы всё это вышло наружу? Анжела побледнела. Её улыбка исчезла, и на лице осталось только выражение чистого ужаса. — Ты… ты блефуешь. — Проверь. — Гена улыбнулся, но улыбка была холодной. — А теперь иди. Празднуй. Танцуй. Делай вид, что всё хорошо. Но держись подальше от нас. Поняла? Анжела развернулась и ушла, не сказав ни слова. Её спутницы засеменили следом, растерянные и напуганные. — Ген, — сказала я, когда они скрылись, — что это было? — Ничего. — Он пожал плечами. — Просто поставил её на место. Давно надо было. — У тебя правда есть информация? — Конечно, нет. — Он усмехнулся. — Но она-то этого не знает. Мы рассмеялись. Смех получился лёгким, почти счастливым. Напряжение, которое висело в воздухе после ухода Анжелы, рассеялось. Тусовка разгоралась. Музыка становилась громче, танцы — энергичнее. Кто-то из родителей произносил тост, но его почти не слушали — все были заняты весельем. Кто-то прыгнул в бассейн прямо в одежде, подняв фонтан брызг и одобрительные крики. Гирлянды мерцали, отражаясь в воде, и всё вокруг казалось волшебным. Гена, который сначала держался в стороне, втянулся в общее веселье. Он танцевал с Ритой — неуклюже, но заразительно, — а потом с какой-то девушкой из параллельного класса, которая явно положила на него глаз. Мел стоял у бара с бокалом сока и наблюдал за происходящим с лёгкой улыбкой. Боря разговаривал с кем-то из одноклассников, но его взгляд то и дело возвращался ко мне. Киса держал меня за руку, и мы танцевали — не медленный танец, а что-то быстрое, ритмичное, под что невозможно было усидеть на месте. В какой-то момент мы с Ритой отошли к столу с напитками, чтобы перевести дух. Шампанское было холодным, с пузырьками, которые щекотали язык. Рита взяла два бокала и протянула один мне. — Ну, как тебе? — спросила она, кивая в сторону танцпола, где Киса пытался научить Гену какому-то движению. — Хорошо, — ответила я. — На удивление хорошо. Я даже не ожидала. — Я же говорила. — Она улыбнулась. — Этот день будет лучшим. Даже если всё идёт через одно место — мы сделали его лучшим. — Спасибо тебе, Рит. За всё. — Не за что. — Она подняла бокал. — За нас. За то, чтобы всё наладилось. — За нас. Мы чокнулись и выпили. Шампанское было сладким, с лёгкой горчинкой, и я почувствовала, как алкоголь приятно разливается по телу. — Слушай, а что там у вас с Мелом? — спросила я. — Вы теперь официально вместе? Рита улыбнулась — той самой счастливой улыбкой, которую я видела у неё весь вечер. — Да. Он сегодня сказал. До того как ты пришла к нам с Геной. Сказал: «Я никогда не делал предложения, чтоб вступить в отношения, но тебе готов. Хочешь ли ты быть моей девушкой?». Я стояла и в моей голове мысли были, что-то вроде: «Наконец-то, я так долго этого ждала.». — И что ты ответила? — Что я не против. Что я вообще-то ждала этого ещё месяц назад. Ведь тогда у них с Анжелой все под откос пошло. Честно, я обрадовалась. — Рит, это потрясающе! — Я обняла её. — Я так рада за вас. — Спасибо. — Она отстранилась и посмотрела на меня серьёзно. — А ты? Ты и Киса? Вы теперь снова вместе? — Да. — Я улыбнулась. — Он сказал, что любит меня. Впервые. По-настоящему. — Я видела, как вы целовались. — Рита улыбнулась. — Это было… мило. Даже я прониклась, хотя обычно от вас одни проблемы. — Эй! — Шучу. — Она толкнула меня плечом. — Я рада за вас. Правда. Только если он ещё раз назовёт тебя «какой-то девкой» — я ему лично ноги переломаю. И ты меня знаешь, я не шучу. — Знаю. — Я засмеялась. В этот момент к нашему столику подошёл Локон. Пьяный, как всегда, с наглой улыбкой на лице. Его кудрявые светлые волосы торчали во все стороны, а глаза масляно блестели. Он держал бокал с чем-то, явно покрепче шампанского. — Самойлова, — протянул он. — А ты сегодня прям ничего. Расцвела. Может, потанцуем? — Локон, отвали, — сказала я спокойно. — Чего сразу «отвали»? Я ж по-хорошему. По-дружески. Мы ж с тобой не чужие люди. — Мы с тобой вообще не люди, — ответила Рита. — Ты — отдельный вид. Иди отсюда. — А ты чего такая агрессивная? — Локон повернулся к ней. — Мел тебя уже бросил? Или ещё нет? Рита сжала кулаки, но не успела ответить — к нам уже подходили Мел и Киса. Они заметили Локона и направились к нашему столику. Мел встал рядом с Ритой и положил руку ей на плечо. — Проблемы? — спросил он. — Да вот, Локон решил, что он тут главный, — сказала Рита. Киса шагнул вперёд. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый опасный огонёк, который я знала слишком хорошо. — Локон, — сказал он. — Ты глухой или просто тупой? Тебе сколько раз говорить: отвали от моей девушки. — Девушки? — Локон усмехнулся. — А я думал, она уже свободна. Ты ж её вроде как бросил. Или это она тебя? Я запутался. — Сейчас я тебя запутаю ещё больше. — Киса подошёл ближе. — Если я ещё раз увижу тебя рядом с ней — ты будешь отсюда уходить не ногах, а ползти. Это, блять, обещание. Ты меня знаешь — я слов на ветер не бросаю. — Да понял я, понял. — Локон поднял руки в примирительном жесте. — Уже ухожу. Совсем с ума посходили. Из-за какой-то девки… Он не договорил, потому что Киса сделал ещё один шаг вперёд, и Локон, споткнувшись о собственную ногу, попятился и исчез в толпе. — Достал, — выдохнула Рита. — Ничего, — сказал Киса. — Больше не полезет. Я ему популярно объяснил. — Ты умеешь быть убедительным, — заметила я. — Стараюсь. — Он улыбнулся и взял меня за руку. Музыка сменилась. Быстрый ритм уступил место медленной, тягучей мелодии — что-то из классики, переложенное на современный лад. Пары вокруг нас начали выходить на танцпол. Мел повернулся к Рите. — Потанцуем? — С тобой — хоть на край света. Они вышли на танцпол, и я смотрела, как Мел обнимает Риту за талию, а она кладёт голову ему на плечо. Они выглядели такими счастливыми. Такими правильными вместе. — Пойдём? — Киса протянул мне руку. — Пойдём. Мы вышли на танцпол. Он обнял меня за талию, я положила руки ему на плечи. Мы двигались медленно, в такт музыке, и я чувствовала его тепло, его дыхание, его сердцебиение. В этот момент не было ничего, кроме нас. Ни прошлого, ни будущего. Только этот танец. Я поймала взгляд Бори. Он стоял в стороне, у перил террасы, и смотрел на нас. Его лицо было непроницаемым, но в глазах было что-то. Что-то тёмное. Что-то, что я не могла понять. Наши взгляды встретились, и он быстро отвёл глаза. Я тоже. — Что такое? — спросил Киса. — Ничего. Всё хорошо. Я снова посмотрела на Борю. Он стоял один, в стороне от всех, и смотрел на нас. И в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не замечала.

~ Борис Хенкин.

Я смотрю на них и ничего не чувствую. Нет, неправда. Я чувствую. Чувствую, как внутри что-то сжимается — туго, до боли. До скрежета зубов. До белых костяшек на пальцах, которыми я вцепился в перила террасы. Как будто кто-то взял мои внутренности и скрутил их в узел. Медленно, старательно, сантиметр за сантиметром. Она смотрит на него. Так, как никогда не смотрела на меня. Её глаза сияют — я вижу это даже отсюда, с другого конца террасы. Её губы улыбаются. Она счастлива. По-настоящему счастлива. Впервые за долгое время. С ним. Не со мной. Я должен быть рад за неё. Должен. Это правильно. Она заслужила счастье. После всего, что пережила. После автомойки, после больницы, после его слов на пляже — «какая-то девка». После всего, через что она прошла за эти полтора месяца. Она заслужила, чтобы кто-то держал её за руку и говорил, что любит. Но почему этот кто-то — он? Почему тот, кто делал ей больно, кто врал и срывался, кто продавал дурь детям, — почему он получает её любовь? А я — я, который всегда был рядом, который поддерживал, который никогда не предавал, который любил её с первого дня, — я получаю только её дружбу? Только вежливое «спасибо, Борь»? Это нечестно. Это несправедливо. Я отвожу взгляд и смотрю на море. Солнце уже село, и вода стала тёмной, почти чёрной. Как в том сне, который она мне когда-то рассказывала. Я не хочу думать об этом. Не хочу думать о том, что будет завтра. О том, что послезавтра за нами придут. Что нас всех посадят. Что я больше никогда не увижу её. Но я думаю. Постоянно думаю. Это как болезнь. Как зависимость. От неё. От мысли о ней. Я смотрю на них снова — они кружатся в танце, и её зелёное платье развевается при каждом повороте. Она выглядит как принцесса. Как та, кого я никогда не смогу получить. И от этой мысли внутри всё холодеет. Может быть, это к лучшему. Может быть, если всё закончится — она наконец поймёт. Поймёт, кто был рядом по-настоящему. Кто не предавал. Кто любил её — тихо, молча, без условий. Кто был готов на всё ради неё. А может быть, и нет. Может быть, она никогда не узнает. Я сжимаю край перил так, что костяшки белеют. И продолжаю смотреть. Как она улыбается ему. Как он обнимает её. Как они идеально смотрятся вместе. Я ненавижу его. И я люблю её. И ничего не могу с этим сделать.

***

Танец закончился. Музыка стихла, и пары вокруг нас начали аплодировать. Мы с Кисой остановились, всё ещё держась за руки. Я тяжело дышала — не столько от танца, сколько от эмоций, которые переполняли меня. — Это было… — начала я. — Идеально, — закончил он. — Ты идеальна. Мы вернулись к нашему столику, где уже собралась вся компания. Гена держал бокал шампанского, Рита обнимала Мела, Боря стоял чуть поодаль, но теперь он смотрел на море, а не на нас. — Ну что, — сказал Гена, поднимая бокал, — за вас. За то, чтобы всё было хорошо. За то, чтобы мы все были вместе. За дружбу. — За дружбу! — подхватила Рита. Мы чокнулись. Шампанское выплёскивалось из бокалов, и капли падали на платья, но никому не было до этого дела. Телефон пиликнул. Я достала его из сумочки и посмотрела на экран. Неизвестный номер. Новое сообщение. Я не стала открывать его. Не сейчас. Сейчас — только этот вечер. Только этот танец. Только этот момент. Я убрала телефон обратно и взяла Кису за руку. — Потанцуем ещё? — Конечно, кошка. Мы снова вышли на танцпол. Музыка играла тихая, медленная — ещё одна медленная композиция, последняя перед тем, как вечер начнёт подходить к концу. Киса обнимал меня, и я чувствовала его сердцебиение — ровное, спокойное. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Я тоже тебя люблю. И в этот момент я верила, что всё будет хорошо. Что мы справимся. Что завтра не будет конца. Я не знала, что это был последний раз, когда я танцевала с ним.