Начинающим так нужно

Задумывая чёрные дела

На небе ухмыляется Луна

А звёзды будто мириады стрел

Ловя на мушку силуэты снов,

Смеётся и злорадствует любовь

© Агата Кристи «Черная Луна»

      Атмосфера факультета журналистики в университете всегда казалась Кире Анатольевне Шемаханской чем-то средним между пыльным склепом и растревоженным ульем. Здесь пахло типографской краской, дешевым табаком и отчаянной жаждой славы. На пятом курсе она уже была той самой «звездочкой», о которой шептались преподаватели: острая, въедливая, с холодным блеском в глазах, который так редко встречается у девушек, предпочитающих думать, что красота заменяет интеллект. В тот день она зашла на кафедру массовых коммуникаций, чтобы сдать методичку по спецкурсу. Внутри, в полумраке коридора, у допотопного шкафа с папками, стоял мужчина. Вернее, он облокачивался на шкаф с видом человека, который давно и безнадежно ждет, когда этот шкаф, наконец, разделит с ним его экзистенциальную тоску. — Извините, — сказала Кира, пытаясь протиснуться к заведующему. Мужчина обернулся. Перед ней стоял Аполлон Митрофанович Сатанеев. В свои тридцать он выглядел на все сорок, если бы не выражение лица — нагловатое, с прищуром, который у мужчин принято называть «дамским угодником», а уж в стенах факультета — «тем еще кобелиной». Небрежная бородка, мятый пиджак, дорогие, но давно не чищенные туфли. В его облике чувствовался распад и только папенькино влияние, словно невидимый каркас, держало эту фигуру в вертикальном положении. — О, — протянул он, окинув ее взглядом завсегдатая светских раутов, изучающего меню. — Шемаханская? Та самая? Кира знала, кто это. Сатанеев был притчей во языцех факультета. Аспирант, чья диссертация годами пылилась на кафедре, бабник, чьи романы длились ровно до того момента, пока очередная жертва не понимала, что за обложкой из пафосных речей и упоминаний о «связях отца» нет ничего, кроме пустоты. Его держали на плаву только потому, что его отец, Митрофан Ильич, был влиятельным общественным деятелем, человеком, от которого зависело финансирование нескольких городских изданий и, как следствие, место доцентов на хлебной должности. — Сатанеев, — представился он, хотя она и так знала. — Ходят слухи, вы пишете блестящие расследования для университетской газеты. — Ходят слухи, вы уже восемь лет пишете диссертацию, — парировала Кира, не выдержав его тона. Он не обиделся. Наоборот, расхохотался громко, не по-аспирантски, и хлопнул ладонью по шкафу. — Огонь! — сказал он, глядя на нее уже с интересом знатока. — Слушайте, Шемаханская. Я тут получил доступ к архивам «Вечерней Москвы» за тридцатые годы. Там такие эксклюзивы, что любой именитый репортер удавится от зависти. Вам нужно это увидеть. Она насторожилась, но любопытство пересилило. Кира хотела работать в серьезном издании, и имена на первых полосах были для нее не пустым звуком. — И что с того? — спросила она. — А то, что вам нужен сильный наставник, — он подмигнул, наклонившись так близко, что она почувствовала запах кофе и чего-то древесного. — Тот, кто выведет вас на орбиту. Не кафедральную возню, а настоящую славу. Я, знаете ли, вижу будущих звёзд. В вас есть живость ума. Редкая. И главное — порядочность будущего профессионала. С вами я готов работать не ради галочки, а ради результата. В это время в курилке этажом ниже двое второкурсников принимали ставки. Спор был простой: «Слабо Сатанееву уложить Шемаханскую в постель?» Аполлон Митрофанович, услышав это, поправил галстук и ответил: « А как же? Она думает, что самая умная. А умных женщин, как известно, берут не красотой, а амбициями». Кира, разумеется, об этом споре не знала ни единого слова. Игра началась. Но для Киры она игрой не была. Аполлон оказался виртуозным рассказчиком. Он не пытался тащить её в рестораны, он манил её работой. Он говорил с ней так, как никто прежде. Не как преподаватель с студенткой, не как старший коллега с зеленой стажеркой — а как равный с равной. Как союзник. Как человек, который видит в ней не просто хорошенькое лицо, а инструмент, способный менять реальность. — Начинающим всегда нужен тандем, Кира, — вкрадчиво говорил он, когда они разбирали материалы в его запыленной «аспирантской». — Вам дадут от ворот поворот в серьезных газетах, пока вы — просто студентка. Но если в титрах стоит фамилия Сатанеев… О! Это вес. Это имя. А там, глядишь, и первые полосы. Она слушала, затаив дыхание. Он рисовал перед ней будущее: вот её имя — Шемаханская — засверкало на первой полосе «Известий». Она видела это так ярко, что кружилась голова. Но еще больше она видела его. Рядом. Своим наставником, своим проводником, мужчиной, который старше на десять лет, который видел мир, который знал, как устроена эта жестокая машина — журналистика. И который почему-то выбрал её. Она влюбилась. Безоговорочно, болезненно, как влюбляются в первого учителя, который сказал: «Ты талантлива». Ей льстило его внимание, его настойчивость, его уверенность. Когда он брал её за руку в темном коридоре кафедры, говоря: «Мы с тобой сделаем это, Кира», — у неё перехватывало дыхание. Она верила каждому его слову. Первые три месяца он был щедр. Кира готовила материалы — тексты о городских проблемах, журналистские расследования мелких коррупционных схем, очерки о забытых героях. Аполлон «курировал». Он ставил её в соавторство. Поначалу даже впереди. «Шемаханская, К., Сатанеев, А.» — выглядело сносно. Кира чувствовала драйв: они пара, они команда, они любовники и соратники. Она думала, что так и должно быть. Что настоящая творческая семья — это когда вы дышите одним воздухом. Но потом он начал менять правила. — Кирочка, — сказал он однажды, сидя у неё в комнате в общежитии, и его рука скользнула по её спине чуть ниже, чем позволяли рабочие отношения. — Ты же умница. Зачем нам эти формальности? Редакторы — народ тупой. Если они увидят в соавторах аспиранта и студентку, они решат, что ты просто приложила руку к чаю. А если материал пойдет за мной, но с пометкой «при участии»… Это даст мне вес. А мой вес — это твой трамплин. Кира напряглась. Что-то внутри — профессиональное чутье — заскребло кошкой. — То есть я не буду указываться в соавторах? — спросила она, отодвигаясь. Он посмотрел на нее с мягкой, почти отеческой укоризной. — Кир, ты хочешь на первые полосы или хочешь быть в списке студентов, которые «тоже что-то писали»? Я тебя учу, как выживают в этом мире. Сейчас ты работаешь на имя. Мое имя. А когда я стану большим человеком, я вытащу тебя за собой. Это инвестиция. Ты же веришь мне? Она хотела возразить. Но он вдруг стал серьезным, даже грустным. — Знаешь, сколько я видел талантливых девочек, которые захотели всё сразу? Которые не умели ждать и терпеть? Они сейчас в районных газетах перепечатывают объявления. А те, кто умел доверять, кто был предан общему делу… они наверху. Я предлагаю тебе не просто соавторство, Кира. Я предлагаю тебе будущее. Или ты мне не доверяешь? Она промолчала. Она хотела ему верить. Ей так хотелось, чтобы он был прав. Чтобы этот путь — через жертву, через растворение в нем — действительно вел к славе. И потом, он же не чужой. Он её мужчина. Разве не естественно, что сначала он прокладывает дорогу, а потом они идут по ней вместе? Следующий материал, о расселении ветхого фонда в центре города, был чисто её. Она провела в архивах две недели, нашла пятерых жильцов, которые согласились говорить на камеру. Это была бомба. Аполлон, узнав о материале, пришел к ней с букетом тюльпанов и сияющими глазами. — Кира, это гениально! — сказал он, обнимая её. — Я так горжусь тобой. Слушай, я через отца договорился с редактором «Вечерки». Материал возьмут в завтрашний номер. Но есть один момент… Она замерла. — Редактор — старый друг бати. Он консерватор. Он сказал: «Аполлон, если ты даешь материал под фамилией студентки, это уровень студенческой газеты. Если под твоей — это уровень серьезного городского издания». Понимаешь? Это не я. Это правила игры. Мы поставим мою фамилию, а тебя укажем благодарностью в конце. Это будет твой первый большой материал в серьезной газете, Кира. Пусть пока под моим именем. Но мы-то с тобой знаем правду. Она смотрела на него, и в её груди разрывалось что-то горячее. Стыд? Обида? Нет. Она заглушила это чувство. Он же просит. Он её учитель, её любовник, её пропуск в большой мир. Он старше, он знает лучше. Разве можно ссориться из-за такой мелочи, когда речь идет о настоящем деле? — Ты уверен, что так нужно? — тихо спросила она. — Абсолютно, — он поцеловал её в лоб. — Начинающим всегда так нужно, Кира. Запомни: сначала ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя. Она кивнула. Она позволила себя уговорить. Потому что хотела верить. Потому что любовь и амбиции сплелись в такой тугой узел, что она уже не понимала, где заканчивается её собственное «я» и начинается его величие. На следующее утро она открыла газету. В ней была статья. Под ней стояла одна фамилия: «А. М. Сатанеев». Её текст. Её дни и ночи. Её интервью. Внизу мелким шрифтом, в самом низу, после подписи редактора, было напечатано: «Автор выражает благодарность К. Шемаханской за помощь в подготовке материала». Помощь. Она была просто «помощью». Кира сидела, глядя на газету, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не ярость — нет. Ярость приходит потом, когда любовь уже выжжена дотла. Сейчас была боль. Глухая, вязкая боль предательства, которое она сама же и разрешила. Она закрыла газету, вышла на общий балкон общежития и, дрожащими руками набрав номер, услышала в трубке низкий, спокойный голос отца. — Кира? Что случилось? — Анатолий Сергеевич Шемаханский умел распознавать тревогу по одному дыханию. Сорок третий год, Сталинград, разведрота — там всему научишься, в том числе слышать, когда твоему человеку плохо за тысячи километров. — Пап, привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Докладывай, — коротко приказал он. Не потому, что был суровым — просто привык: сначала факты, потом чувства. Она выдохнула. И выложила всё. Про материал, который она делала три недели. Про то, как Аполлон обещал соавторство, но в итоге поставил одну свою фамилию. Про то, что он сказал: «Начинающим так нужно». Про то, что она сама согласилась, потому что он старше, опытнее, потому что он её наставник и… она запнулась, не решившись сказать «любимый человек». В трубке повисло тяжелое молчание. Такое Кира помнила с детства: когда отец не ругался, а молчал — значит, внутри него сейчас работал тот самый механизм, который в сорок третьем помог ему выжить в окружении под Харьковом. Он просчитывал ситуацию, и просчет обычно был не в пользу противника. — Кира, — голос отца стал спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, закаленная войной. — Скажи мне как на духу: ты сама-то веришь в то, что он говорит? — Не знаю, — прошептала она. — Он старше… он говорит, что так работают профессионалы… — Профессионалы, — повторил Анатолий Семенович с таким выражением, будто пробовал на язык гнилой паек. — Дочь, я на войне повидал всяких. И тех, кто прикрывался высокими словами, а сам в кустах сидел, пока другие под пули шли. И тех, кто брал чужое и называл это «трофеем». Этот твой… как его? — Апполон, — тихо сказала Кира. — Апполон Чертов значит,— хмыкнул отец. — Пап, он Сатанеев, — поправила Кира сквозь невольную улыбку — даже в таком состоянии отец умел ее рассмешить. В трубке повисла пауза. А потом Анатолий Семенович, прошедший от Волги до Эльбы, видавший смерть в лицо и не дрогнувший, вдруг хмыкнул, и в этом хмыке послышались нотки того самого солдатского юмора, который помогал выживать в окопах. — Сатанеев, значит, — протянул он. — один хрен — лукавый. — В голосе отца прорезалась та самая усмешка, которая всегда предшествовала чему-то решительному. — Аполлон, Сатанеев… Неважно. Антихрист он и есть. Или, по-нашему, по-фронтовому — шкура. Фамилию сменил, а суть та же. — Пап, ну что ты сразу… — начала Кира, но отец её перебил. — Я сразу? — Анатолий Семенович перестал усмехаться. — Кира, слушай меня внимательно. Я войну прошел. Я знаю, что такое, когда твоим трудом, твоей кровью пользуется тот, кто даже не нюхал пороха. Этот твой… «наставник»… он не наставник. Он мародер. Мародеры в моем полку получали одно — стенку. Сейчас, конечно, времена другие, но порядок тот же: если человек забирает твое и называет своим — он враг. И точка. — Пап, но он говорит, что имя нужно раскручивать… — Чье имя? — голос отца стал жестким, как приклад. — Кира, я на фронте старшим лейтенантом был. У меня в подчинении были мужики, которые Родину закрывали грудью. Я за них перед командованием стоял горой, потому что они свое дело делали, а я — свое. Я никогда, слышишь меня, никогда не приписывал себе их подвиги. И тебе не советую. Тот, кто просит тебя исчезнуть, чтобы ему было виднее, — он тебя и не увидит потом. Он просто тобой воспользуется и выбросит. Я таких повидал — после войны они в начальники лезли, чужими орденами грудь украшали. До сих пор помню каждого. — Пап, не надо приезжать, я сама разберусь, — испуганно сказала Кира, представив, как отец, гвардии старший лейтенант в отставке, появляется на кафедре журналистики. У него была привычка: когда он говорил «поговорить», молодые сотрудники военкомата, куда он приходил за справками, начинали заикаться. А тут — Аполлон. — Разберешься? — переспросил отец. — Ты уже «разобралась» — отдала ему свой труд и теперь сидишь сама не своя. Нет, дочь. Я завтра же приеду. Надену китель, наградной. Посмотрю я на этого Аполлона… Сатанеева. Как он мне в глаза будет рассказывать про «начинающим так нужно». — Пап, не надо с наградами! — Кира представила эту картину и ужаснулась. Орден Красной Звезды, медаль «За отвагу», орден Отечественной войны — отец надевал их только на День Победы, и в эти дни все соседи здоровались с ним стоя. Если он явится в таком виде на кафедру, Аполлону мало не покажется. — Ладно, — неожиданно легко согласился отец. — Китель, может, и не надену. Но приеду. Посмотрю, что за фрукт. И если увижу, что он тебя и дальше за дуру держит, — я с ним побеседую. По-мужски. Тихо. Без наград. Кира знала, что такое «побеседовать по-мужски» в исполнении отца. Это означало, что Аполлон Митрофанович Сатанеев, возможно, впервые в жизни услышит о себе несколько непечатных фронтовых эпитетов, после которых захочет навсегда исчезнуть из Москвы. — Пап, не надо, — почти взмолилась Кира. — Дай мне самой. Я обещаю, я разберусь. Если что — позвоню. — Если что? — голос отца стал мягче, но не сдал позиций. — Кира, дочка… Я в тебя верю. Ты у меня Шемаханская, не чета этим… лукавым. Но запомни: когда поймешь, что сама уже не справляешься, — звони. Я за эти годы ни одного боя не проиграл. И этого… Аполлона твоего поставлю на место. Хоть он Сатанеев, хоть Чертов, хоть дьявол. А у нас, у фронтовиков, с нечистой силой разговор короткий. Она обещала. Положила трубку и вернулась в комнату. В груди смешались страх, стыд и странное тепло: отец, прошедший войну, готов ради нее снова идти в бой. С орденами. Против аспиранта с папиными связями. В комнату вошел Аполлон, свежий, довольный, с чашкой кофе. Он взглянул на экран, на её лицо и улыбнулся той улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени. — Не кисни, Шемаханская, — сказал он, садясь рядом и накрывая её ладонь своей. — Это только начало. Смотри на это как на инвестицию. Я теперь в дамках, а значит, и ты скоро будешь. Вместе мы — сила. Ты же веришь мне? Она подняла на него глаза. Она хотела сказать: «Ты украл мой текст». Она хотела закричать: «Это моя работа, мои ночи, мое имя!». Но она посмотрела в его уверенное, красивое, такое родное лицо, и слова застряли в горле. — Верю, — сказала она тихо. Потому что ей хотелось верить. Потому что иначе надо было признать, что она не просто наивная дура, а что она сама отдала ему свою работу, свою гордость, свой текст. И зачем? За поцелуй в лоб и обещание когда-нибудь потом? Она сжала его руку в ответ, чувствуя, как внутри нее под слоем любви, обиды и унижения медленно, но верно прорастает что-то другое. Холодное. Твердое. То, что потом назовут «характером Шемаханской». Аполлон поставил чашку на стол, довольно усмехнулся и подумал о том, что спор на курилке он выиграл с запасом. Еще бы — такая девочка сама верит, что ей «так нужно». Умные женщины, как известно, самые удобные. Им главное — дать красивую идею. Он поцеловал её в макушку и вышел, оставив Киру в комнате, заваленной её черновиками, её идеями и букетом тюльпанов, которые сегодня выглядели особенно жалко.