Приезд отца

Я тебя люблю, доченька

За тебя молюсь, доченька

За тебя боюсь, доченька

Как ты там без меня?

© Иосиф Кобзон «Доченька»

      Поезд Волгоград — Москва прибыл на Казанский вокзал в семь утра. Анатолий Семёнович Шемаханский вышел из вагона, поправил на плече видавший виды армейский вещмешок и глубоко вдохнул утреннюю прохладу сентября. Москва пахла бензином, влажным асфальтом и суетой — так пахнет город, который никогда не спит, но делает вид, что это его преимущество. Он был в гражданском: тёмно-синий пиджак, брюки со стрелками, начищенные до зеркального блеска ботинки. Никаких орденов — дочь просила. Но выправка выдавала военного с первого взгляда: прямая спина, руки по швам, взгляд, который не смотрит, а сканирует пространство. Кира встретила его на перроне. Под глазами залегли тени — она не спала вторую ночь. В руках она теребила край куртки, и Анатолий Семёнович сразу это заметил: дочь нервничала. Он не видел её такой со времён выпускных экзаменов в школе. — Пап, ты зря приехал, — сказала она, обнимая его. — Я же просила… — Приехал, — коротко отрезал он, целуя её в макушку. — Не зря. Где тут у вас столовая нормальная? С дороги перекусить надо, а за едой и разговор пойдёт. Они зашли в вокзальный буфет. Анатолий Семёнович заказал гречку с котлетой и компот. Кира — чёрный кофе, который так и не отпила. — Рассказывай, — сказал он, когда официантка унесла пустую тарелку. — Без утайки. Всё, что сама думаешь. Кира сжала чашку ладонями, словно искала у неё тепла. — Я не знаю, пап. Он… Аполлон говорит, что так надо. Что я должна доверять. Что он выведет меня наверх. А я… — она запнулась, подбирая слова. — Я чувствую себя грязно. Как будто меня обокрали, а я ещё и спасибо сказала. — Так и есть, — спокойно сказал отец. — Обокрали. Ты ему веришь? — Верю, — прошептала Кира. — Нет. Не знаю. Я хочу верить, но когда я вижу эту газету… — она достала из рюкзака сложенный вчетверо номер «Вечерки» и положила на стол. — Это моя работа. Три недели. А там — его имя. Анатолий Семёнович развернул газету, надел очки, которые носил только для чтения, и медленно, по-военному вдумчиво, просмотрел статью. Потом перечитал благодарность внизу. — Значит, Сатанеев, — сказал он, закрывая газету. — Где его найти? — Пап, не надо, — Кира схватила его за руку. — Пожалуйста. Я сама разберусь. Он обещал, что в следующий раз всё будет по-другому. — Обещал, — Анатолий Семёнович убрал её руку. — А я на войне много чего слышал. «Сдай оружие — сохраним жизнь». «Отойдём — вернёмся». «Я за тебя перед начальством заступлюсь». Знаешь, сколько из этих обещаний выполнили? Ноль. Потому что тот, кто один раз украл, украдёт и второй. Тот, кто один раз сказал «ты мне доверься», а сам тебя кинул, — он и в следующий раз кинет. Это закон. Как закон всемирного тяготения. — Но он мой научный руководитель, — Кира почти плакала. — Если я с ним порву — он испортит мне рекомендации. И его отец… — Его отец, — перебил Анатолий Семёнович, — это Митрофан Ильич, общественный деятель. Я навёл справки. И знаешь, что я выяснил? Кира замерла. — В сорок третьем году Митрофан Ильич Сатанеев был пятнадцатилетним пацаном в эвакуации. Ни одного дня на фронте. Ни одной пули мимо уха. А после войны папаша его, Илья Сатанеев, дорвался до тёплого местечка в обкоме партии и протащил сынка по всем лестницам. Такие, как этот твой «общественный деятель», за кулисами стоят, пока другие воюют, а потом выходят с орденами на груди, которые им деды заслужили. Я таких навидался — после войны они всех умнее были. — Пап, ты слишком суров, — тихо сказала Кира. — Слишком суров? — Анатолий Семёнович нахмурился. — Кира, я до сих пор помню фамилии своих погибших солдат. Старшина Горелов. Рядовой Симонян. Лейтенант Кравчук. Они не вернулись. А я вернулся. И я ношу их память в себе. А этот ваш Сатанеев… он живёт по принципу «кто не спрятался — я не виноват». Он не крал твой текст, дочка. Он тебя. Целиком. С твоими амбициями, талантом и любовью. И теперь ты сидишь и думаешь: «А может, я сама виновата? Может, он прав?» Кира опустила глаза. Она действительно так думала. — Не смей, — жёстко сказал отец. — Не смей винить себя. Ты поверила человеку — это не преступление. Преступление — обмануть того, кто тебе верит. Я научу тебя одному, дочка. Запомни: если человек говорит «доверься мне» и при этом требует, чтобы ты исчезла, — беги. Потому что настоящий союзник не прячет тебя за своей спиной. Он ставит тебя рядом. Или даже впереди. Они замолчали. В буфете играло радио — какой-то бодрый марш, который Анатолий Семёнович, кажется, узнал, потому что его пальцы чуть заметно забарабанили по столу.

***

      На следующий день Кира спустилась вниз на ватных ногах, уже зная: легко не будет. Просто вахтёрша позвонила наверх и сказала с каким-то особенным выражением: — Шемаханская, к тебе отец. Анатолий Семёнович стоял у окна общежития. В старом, аккуратно выглаженном пальто — не в кителе, но всё равно с той же прямой спиной, с тем же спокойным, тяжёлым взглядом. В нём была другая жизнь. Та, где слова «честь» и «своё» не обсуждаются. Он повернулся, увидел её — и на секунду лицо его смягчилось. — Жива? — коротко спросил он. — Жива, — кивнула Кира. Он сделал шаг к ней, и она вдруг не выдержала — уткнулась лбом ему в плечо, как в детстве. — Ну-ну, — тихо сказал он, осторожно похлопав её по спине. — Жива — уже хорошо. Остальное поправим. Он отстранил её, посмотрел внимательно. — Глаза не прячешь… Значит, не всё потеряно. Где он? — На кафедре, — тихо ответила Кира. — Тогда пошли. Они вышли из общежития, и Кира всё-таки остановилась: — Пап… ты только не начинай сразу. Пожалуйста. Он посмотрел на неё быстро, оценивающе. — Я начинаю, когда надо. — Это моя жизнь, — упрямо сказала она. — И мои решения. Он выдержал паузу. — Вот поэтому я и приехал. Посмотреть на твои решения.

***

      На кафедре было людно. Смех, разговоры, шорох бумаг. Аполлон сидел за столом, развалившись в кресле, положив ноги на стопку учебников. В его позе читалось что-то барское, почти наглое — он чувствовал себя хозяином положения. Мятая рубашка, в пальцах — ручка, которой он лениво постукивал по столу. Увидев Киру, он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени: — О, Кирочка, я как раз… И замолчал, заметив рядом с ней мужчину. Но быстро собрался, хотя ноги со стопки учебников убирать не спешил — словно демонстрировал, кто здесь главный. — Добрый день, — кивнул он, даже не привставая. — Аполлон Митрофанович Сатанеев. — Шемаханский, — спокойно ответил мужчина, окинув взглядом развалившуюся фигуру. — Отец. — Очень приятно, — Аполлон всё же убрал ноги со стола — не потому, что испугался, а потому что взгляд у вошедшего был какой-то… тяжёлый. — Кира — выдающаяся студентка. Мы с ней много работаем… — Вижу, — кивнул Анатолий Семёнович, переводя взгляд со стопки учебников, на которой только что красовались грязные ботинки Сатанеева, на лицо самого Аполлона. — Особенно над чужими фамилиями. Воздух сразу стал плотным. — Пап, не начинай, — резко сказала Кира, вставая между ними. — Это моя работа. И моё решение. Аполлон чуть приподнял бровь, наблюдая. Внутри у него всё похолодело — отец девушки явно приехал с конкретным намерением. Но Аполлон не был бы Сатанеевым, если бы не умел держать лицо. Он откинулся на спинку кресла, принимая позу расслабленного превосходства. — Вот как… — мягко сказал он, делая вид, что ничего особенного не происходит. — Значит, не всё так однозначно, как могло показаться со стороны. — Мне как раз всё ясно, — ответил отец. Он не сводил глаз с ног Аполлона, которые теперь стояли на полу, но впечатление уже было произведено. — Вопрос в том, почему ей не ясно. — Потому что я сама решаю! — резко сказала Кира. — Я знала, на что иду. Это нормальная практика. Это… стратегия. Слово прозвучало неуверенно, но она удержалась. Аполлон едва заметно улыбнулся. Он понял, что Кира не рассказала отцу всего — или рассказала не так. И это давало ему пространство для манёвра. — Умная девочка, — сказал он, глядя на Киру с тем особым выражением, которое всегда на неё действовало. Отец перевёл на него взгляд. И в этом взгляде Аполлон вдруг почувствовал что-то, отчего его расслабленность дала трещину. — Не называй её так, — тихо сказал Анатолий Семёнович. Аполлон чуть наклонил голову, сохраняя на лице доброжелательное выражение. Он встал из кресла — так, на всякий случай, чтобы не смотреть на гостя снизу вверх. — Извините. Просто привычка. Она действительно очень талантлива. И самостоятельна. Я лишь направляю. — Направляешь, — отец не спрашивал, он констатировал. — А материал под своим именем — это тоже направление? — Пап, я же просила! — Кира дёрнула отца за рукав. — Анатолий Семёнович, — Аполлон вздохнул с видом человека, который вынужден объяснять очевидные вещи. Он прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, — в нашей профессии так принято. Я не крал у Киры материал. Я его редактировал, правил, договаривался о публикации. Это совместная работа, просто формальности… ну, вы понимаете, бюрократия. Редактор настоял на моей фамилии. Кирочка, скажите сами — я вас заставлял? Кира замялась. Он действительно не заставлял. Он уговаривал, убеждал, льстил — но не заставлял. — Нет, — тихо сказала она. — Я согласилась. — Вот видите, — Аполлон развёл руками, бросая быстрый взгляд на отца. — Кира — взрослый человек. Она делает осознанный выбор. И доверяет мне. Полностью. Последнее слово он произнёс чуть тише, с намёком, который Кира поняла, а отец — нет. Но Анатолий Семёнович умел читать не только слова. — Доверяет, — повторил он, и его взгляд скользнул по столу, по креслу, по стопке учебников, на которых ещё минуту назад красовались грязные ботинки этого наглого молодого человека. — А ты, значит, на учебниках ноги сушишь. Уважаешь знания, ценишь образование. — Это моя рабочая атмосфера, — Аполлон почувствовал, что теряет контроль над разговором. — Я творческий человек. Мы, журналисты, не терпим казёнщины. — Творческий, — отец усмехнулся. — Я таких творческих в сорок третьем под Харьковом видел. Они тоже были творческие. До первого выстрела. — Пап, хватит! — Кира почувствовала, как разговор уходит в опасную сторону. — Хорошо, — Анатолий Семёнович перевёл взгляд на дочь. — Ты уверена, что он тот, за кого себя выдаёт? — Уверена, — сказала Кира, хотя внутри у неё всё дрожало. Аполлон подошёл к ней, положил руку на плечо, глядя прямо на отца с лёгкой, чуть снисходительной улыбкой: — Анатолий Семёнович, я понимаю ваше беспокойство. Дочь — она дочь. Но Кира — не девочка. Она талантливый профессионал. И я вижу в ней не просто студентку. Я вижу партнёра. Соавтора. Человека, с которым можно идти вперёд. Он сказал это с такой любовью в голосе, что Кира почувствовала себя такой счастливой, что ненароком улыбнулась. Но Анатолий Семёнович смотрел не на его улыбку. Он смотрел на руку, которой Аполлон сжимал плечо дочери — чуть крепче, чем следовало. На его позу — расслабленно-хозяйскую, даже сейчас, когда его фактически уличили в краже. На его глаза — которые не выражали ни стыда, ни раскаяния, а только лёгкое раздражение, что пришлось оправдываться перед каким-то фронтовиком. — Слушай сюда, Сатанеев, — тихо сказал Анатолий Семёнович, и в этом «тихо» вдруг проступила сталь, которой не хватало всему разговору. Аполлон напрягся, но не успел среагировать. Движение было неуловимым — таким, какое бывает у людей, которые не раз смотрели смерти в лицо. Анатолий Семёнович шагнул вперёд резко, по-военному — без лишних замахов. В ту же секунду его пальцы вцепились в отвороты пиджака Аполлона, сминая дорогую ткань, и с силой припечатали аспиранта спиной к косяку двери. Глухой удар заставил замолчать даже дальние голоса в коридоре. — Папа, нет! — голос Киры сорвался на крик. Она вцепилась отцу в рукав, повисла, пытаясь оторвать его руку. — Остановись! Пожалуйста! Не надо! Аполлон замер, прижатый к косяку. Его лицо побледнело — впервые за всё время разговора с него слетела та наглая, снисходительная маска. В глазах мелькнул настоящий, неподдельный страх. Пиджак смялся под пальцами старика, и Аполлон вдруг понял, что этот человек, который старше его на тридцать лет, который ниже ростом и уже не так силён, как в молодости, — держит его так, что пошевелиться невозможно. Не от физической силы — от той воли, которая стояла за этим жестом. — Отпустите… — тихо сказал Аполлон, не пытаясь вырваться. Голос его дрогнул. — Вы что, с ума сошли? — С ума? — Анатолий Семёнович не повысил голоса. Он смотрел прямо в глаза Аполлону — спокойно, даже буднично, как смотрят на врага, который уже не опасен, потому что его поймали. — Я на войне был, молодой человек. Я видел, как умирают люди. И знаешь, кто выживал? Не те, кто громче всех кричал про «совместную работу» и «партнёрство». А те, кто не бросал своих. Ты бросил мою дочь. Ты взял её труд, поставил свою фамилию и даже не поморщился. — Это были редакционные условия… — начал было Аполлон, но пальцы на отворотах сжались сильнее, и он замолчал. — Не ври, — сказал отец. — Я тебя раскусил. Ты не наставник. Ты не соавтор. Ты — тот, кто греет руки на чужом таланте. И прикрывается красивыми словами. — Папа, прошу тебя… — Кира всё ещё держала его за руку, голос её дрожал. — Пожалуйста, хватит. Не надо так. Это моя жизнь. Анатолий Семёнович посмотрел на неё. Долгий, тяжёлый взгляд. В нём была и боль, и разочарование, и что-то ещё — усталость человека, который всю жизнь защищал других и не может защитить самого родного человека от неё самой. Он медленно разжал пальцы. Аполлон остался стоять, прислонившись к косяку, поправляя смятый пиджак. Его лицо больше не улыбалось. Он смотрел на отца Киры с ненавистью, которую едва скрывал, но говорить ничего не решался. — Запомни, Сатанеев, — сказал Анатолий Семёнович, отряхивая руки, словно прикоснулся к чему-то грязному. — Я тебя предупредил. Если ты ещё раз подставишь мою дочь — не важно, под каким соусом, с какими «творческими» отговорками — я приеду снова. И разговор будет другим. Без свидетелей. И без дверей, к которым можно припечатать. Он выделил последнюю фразу, и Аполлон понял: старик не шутит. — Пап, — Кира взяла отца за руку, разжимая его кулак. — Пожалуйста. Хватит. — Хватит, — кивнул Анатолий Семёнович, глядя на дочь. — Я сказал всё, что хотел. Дальше — твой выбор. Он повернулся и вышел в коридор, не оглядываясь. Кира бросила быстрый взгляд на Аполлона — тот стоял бледный, с бешеными глазами, но уже натягивал на лицо маску спокойствия. — Я сейчас, — сказала она и выбежала за отцом. В коридоре она догнала его у лестницы. — Пап, ты обещал без скандала! — Я не устроил скандала, — спокойно сказал Анатолий Семёнович. — Я его просто прижал к стенке. В прямом смысле. Хотел, чтобы он понял: с ним говорят не сопливые девчонки, которых он привык разводить на «совместную работу». — Он не… — начала Кира, но отец перебил. — Он такой, Кира. Я вижу таких за версту. Они красиво говорят, улыбаются, обещают золотые горы. А когда доходит до дела — подставляют тех, кто в них верит. Он тебя подставил. И будет подставлять дальше, пока ты сама не скажешь «хватит». — Я люблю его, — тихо сказала Кира, и в голосе её слышалась обречённость. Анатолий Семёнович посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Любишь, — повторил он. — Значит, будешь терпеть. Я тебя не переубежу. Но запомни, дочка: настоящая любовь не требует, чтобы ты исчезала. Настоящая любовь ставит твоё имя рядом со своим. А не прячет в благодарности мелким шрифтом. Он обнял её, поцеловал в макушку и пошёл к выходу. Прямой, несгибаемый, не оборачиваясь. Кира вернулась в аспирантскую. Аполлон сидел в кресле, уже успокоившийся, с видом человека, который пережил неприятность, но не сломался. Пиджак был поправлен, улыбка — на месте. — Ну что, — сказал он, беря её за руку. — Твой папаша — ещё тот зверь. Я думал, меня контузит от одного его взгляда. А уж когда схватил… — Не называй его папашей, — устало сказала Кира. — Прости, прости, — он притянул её к себе. — Но ты была великолепна. Не сдалась. Сказала, что сама всё решила. Я тобой горжусь. Он поцеловал её в лоб, и Кира почувствовала, как внутри неё оттаивает что-то, замерзшее после разговора с отцом. — Аполлон, — тихо сказала она, уткнувшись ему в грудь. — Ты ведь больше так не сделаешь? Не подставишь меня? — Что ты, Кирочка, — он погладил её по волосам, и его голос звучал так нежно, так искренне. — Конечно, нет. Мы теперь команда. Я без тебя — никуда. Твой отец просто старый солдат, он не понимает наших отношений. Но я докажу ему. И тебе. Он говорил это так убедительно, так тепло, что Кира почти поверила. Почти. Аполлон же, гладя её по голове, думал о другом. Старый фронтовик опасен — это он понял. Но если Кира его любит — он никуда не денется. А там, глядишь, и жениться можно будет. Умная, талантливая, красивая. И с таким тестем… нет, тесть, конечно, ещё тот колючий ёж, но связи у него? Никаких. Зато у Сатанеевых — есть. И если Кира станет Сатанеевой, проблемы как-нибудь решатся. Главное — чтобы старик не лез не в своё дело. И чтобы Кира не узнала, что он сказал отцу по телефону в тот самый день, когда думал, что его никто не слышит. А Кира стояла, прижавшись к его груди, и слышала, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, уверенно. И не знала, что в эту самую секунду Аполлон Митрофанович Сатанеев уже прикидывал, как использовать её любовь, её талант и её слепую веру — ровно до того момента, пока они не перестанут быть нужны.