Будь умницей

Открыла и закрыла я сердце на замок,

Сама себе придумала поверила в любовь,

Но все свои я чувства стёрла в порошок

Когда такое дело

Он — маменькин сынок!

© Юлия Проскурякова «Маменькин сынок»

      Приглашение пришло…. «Кирочка, в субботу обедаем с моими. Отец хочет познакомиться. Будь умницей. Я в тебя верю». Кира перечитала сообщение три раза. «Будь умницей» — фраза, от которой внутри шевельнулось знакомое раздражение. Она уже знала этот его тон: снисходительно-ласковый, каким говорят с послушной собакой или с ребёнком, которого нужно похвалить, чтобы он не капризничал. Раньше она не замечала. Теперь замечала. Но всё равно поехала. Она готовилась три дня. Не от волнения — от профессиональной привычки: перед любым выходом на аудиторию нужно собрать досье. Она узнала всё, что можно, про Митрофана Ильича и Ларису Игоревну. Отец — «общественный деятель», что в переводе с местного наречия означало «человек, который умеет быть полезным нужным людям». Мать — домохозяйка из старой московской семьи, чьё главное достижение — удачное замужество и сын-«вундеркинд». Кира читала старые интервью, заметки в светской хронике. Она знала, куда едет. Она знала, что её не ждут. Она знала, что для этих людей она — прислуга при гении, не более. И всё равно ехала. Потому что Аполлон сказал: «Пожалуйста, маленькая. Для меня это важно». Потому что она любила его той больной, унизительной любовью, которая умела убеждать: «А вдруг он изменится? А вдруг сегодня будет по-другому?» Отец, узнав о визите, только хмыкнул в трубку: «Смотри в оба, дочка. В чужом монастыре со своим уставом не ходят, но и своего ума не теряют». Кира усмехнулась: своего ума она как раз не теряла. Проблема была в другом — в том, что ум и сердце давно играли в разные игры. Дом Сатанеевых находился в престижном районе, в сталинской высотке с лепниной и лифтом, пахнущем дорогим воском и тишиной. Кира поднялась на третий этаж, перевела дыхание и нажала на звонок. Дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти, с идеальной укладкой, в шерстяном платье с брошью из тёмного агата. Её лицо было красивым той холодной, нестареющей красотой, которая не знает улыбки по умолчанию. — Вы, должно быть, Кира, — сказала она, окинув девушку взглядом, который длился не дольше секунды, но успел оценить всё: от состояния маникюра до глубины выреза. — Проходите. Митрофан Ильич в кабинете. — Здравствуйте, Лариса Игоревна, — Кира протянула букет альстромерий — нейтральных, не вызывающих, которые она выбрала намеренно, чтобы не дать повода для сплетен. — Спасибо, что пригласили. Мать Аполлона взяла цветы двумя пальцами, словно пробирку с сомнительным реактивом, и кивнула в сторону гостиной. Кира заметила, как Лариса Игоревна унесла букет в другую комнату, откуда донесся шорох целлофана и звук закрываемой двери. Цветы не поставили в вазу. Их просто убрали. «Классика», — подумала Кира. В её блокноте для расследований появилась бы мысленная заметка: «Мать — холодна, демонстративно не принимает дары, воспринимает как вторжение». В гостиной, в массивном кресле с подлокотниками-резными львами, сидел Митрофан Ильич Сатанеев. Он был похож на своего сына так, как дуб похож на желудь: грубее, тяжелее, с корой глубоких морщин и кроной седых, ещё густых волос. В руке он держал бренди, хотя часы показывали только начало первого. — Шемаханская, — сказал он вместо приветствия, не поднимаясь. Голос у него был низкий, с хрипотцой — такой голос бывает у людей, привыкших, что их слушают. — Аполлон много о вас рассказывал. Наконец-то мы можем взглянуть на ту, которая помогает нашему мальчику. «Помогает». Кира уловила это слово, как опытный редактор ловит фактическую ошибку. Не «сотрудничает», не «работает вместе», а «помогает». Она уже знала этот нарратив. Она слышала его от Аполлона, от его матери по телефону (одна короткая холодная беседа, после которой Кира твёрдо решила больше никогда не звонить сама), из обрывков фраз, которые доносились, когда Аполлон думал, что она не слышит. — Здравствуйте, Митрофан Ильич, — сказала она, садясь на краешек стула — подальше от кресла с резными львами, но так, чтобы видеть обоих родителей. Профессиональная привычка: контролировать аудиторию. — Вы, говорят, талантливая, — продолжал Митрофан Ильич, рассматривая её поверх бокала. — Аполлон хвалит. Говорит, без вас бы не справился с последними материалами. Это похвально. Молодёжь нынче ленивая, а вы, видно, трудящаяся. Он сказал это так, словно речь шла о хорошо отрегулированном принтере или о бесперебойно работающем пылесосе. Кира сжала зубы. Она видела этот взгляд. Она сто раз видела его на интервью с чиновниками, когда те смотрели на неё как на функцию, а не как на человека. — Мы с Аполлоном работаем вместе, — ровно сказала она. — Я пишу, он редактирует. Тандем. — Тандем, — повторила Лариса Игоревна, входя в гостиную и садясь на диван напротив. — Аполлон всегда умел находить полезных людей. У него талант, знаете ли. С детства. Он у нас гений. «Гений». Кира внутренне усмехнулась. Если бы эти люди знали, что их «гений» уже год не написал ни строчки самостоятельно. Если бы они знали, что последняя статья, которой Митрофан Ильич так гордился, была выстрадана Кирой в три ночи, пока Аполлон спал на её диване в общежитии. Если бы они знали — но они не хотели знать. Им было удобно верить в гениального сына, которому просто «помогает» одна шустрая девушка. В дверях гостиной появился Аполлон — свежий, надушенный, с сияющей улыбкой. — А вот и моя умница! — воскликнул он, подходя к Кире и целуя её в щёку с той показной, почти театральной нежностью, которая всегда возникала в нём при зрителях. — Кирочка, солнце моё, ты как всегда прекрасна. Он обнял её за плечи, прижал к себе. Кира чувствовала, как его рука лежит на её спине — весомо, собственнически. И видела, как переглянулись родители. Мать чуть заметно поджала губы. Отец приподнял бровь. Они не одобряли. Они вообще не хотели её здесь видеть. Но Аполлон, похоже, настоял — и теперь демонстрировал им, что он всё контролирует. Смотрите, она моя. Смотрите, я её приручил. Не бойтесь, она не опасна. И Кира это видела. Всё видела. Она видела, как Лариса Игоревна смотрит на её недорогое, но аккуратное платье с презрением старой московской семьи, которая знает цену вещам. Она видела, как Митрофан Ильич разглядывает её как будущую невестку, которую нужно проверить на профпригодность — на профпригодность к роли чернорабочей при гениальном сыне. Она видела, что Аполлон обнимает её не из нежности, а из расчёта: чтобы родители видели — он держит ситуацию под контролем. И всё равно она сидела здесь. Потому что любила его. Потому что боялась, что если сейчас встанет и уйдёт — потеряет всё: и его, и иллюзию будущего, и надежду, что когда-нибудь он начнёт ценить её по-настоящему. И потому что ей было стыдно. Стыдно признать, что она, умная, въедливая, острая на язык Шемаханская, позволила себя использовать. Что она сама подписалась на эту роль. Что она сама сказала «да» в тот день, когда Аполлон предложил убрать её имя из соавторов. Стыд был сильнее обиды. Стыд заставлял её сидеть смирно, улыбаться и делать вид, что она не замечает, как её измеряют взглядами, взвешивают, оценивают — и находят недостаточно хорошей для их гениального мальчика. — Садитесь, дети, — сказала Лариса Игоревна, поднимаясь. — Обед на столе. За столом Аполлон был само внимание. Он пододвинул Кире стул, налил воды, положил салфетку на колени. Он называл её «Кирочкой», «солнышком», «моей умницей». Он касался её руки, поправлял выбившуюся прядь, наклонялся к уху с шёпотом: «Ты прекрасно выглядишь, маленькая. Я горжусь тобой». Но Кира слышала другое. Она слышала, как эти ласковые слова — «Кирочка», «солнышко» — звучат по-разному. Для неё — с фальшивой нежностью. Для родителей — с вызовом: «Смотрите, я её контролирую. Она моя. Не трогайте». Она это понимала. Профессиональным чутьём, натренированным на сотнях интервью, она считывала ложь в интонациях, фальшь в улыбках, подтекст в паузах. Она могла бы написать блестящее расследование о семье Сатанеевых — о том, как отец прикрывает связи сына, как мать культивирует культ гениальности, как сам «гений» давно уже ничего не создаёт сам. Она могла бы. Но она молчала. Потому что Аполлон взял её за руку под столом и сжал — так сильно, что заболело. Потому что он посмотрел на неё с той улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени, и прошептал: «Ты моя опора, Кирочка. Не подведи меня сегодня». И она не подвела. Она улыбалась, кивала, отвечала на вопросы, делала вид, что не замечает, как Лариса Игоревна роняет фразы вроде «Аполлону так нужен надёжный тыл» и «хорошо, когда рядом есть человек, который может помочь с черновой работой». — Кира, — сказала Лариса Игоревна, когда подали второе, — а вы не боитесь, что ваша карьера пострадает? Что вы так и останетесь в тени Аполлона? Он у нас гений, его заметят в любом случае, а вы? Вас-то кто заметит, если вы всё время за него пишете? Вопрос был поставлен ребром. И Кира знала, что ответить. Она готовила этот ответ три дня. — Я не пишу за Аполлона, — сказала она спокойно, хотя внутри всё кипело. — Мы работаем вместе. Я учусь у него. Это бесценный опыт. — Учитесь, — повторил Митрофан Ильич, отодвигая тарелку. — А потом, когда научитесь, пойдёте своей дорогой? Или останетесь? — Останется, конечно, — Аполлон обнял Киру за плечи и притянул к себе. — Мы семья. Почти семья. Правда, маленькая? Он снова назвал её «маленькой». И Кира в который раз подумала: он не видит в ней равной. Для него она — маленькая. Управляемая. Послушная. И он прав — она послушна. Пока. — Правда, — сказала она, глядя на Ларису Игоревну. И добавила мысленно: «Пока». После обеда, когда родители ушли в кабинет «обсудить дела», Аполлон увёл Киру на балкон. Там, в холодном сентябрьском воздухе, он обнял её сзади, положил подбородок на плечо. — Ты была великолепна, — сказал он. — Сдержанная, умная, красивая. Я тобой горжусь. Кира не обернулась. Она смотрела на московские крыши, на сталинские высотки, на далёкие огни. — Они меня не приняли, — сказала она не вопросом — констатацией. — Примут, — Аполлон поцеловал её в висок. — Просто нужно время. Они боятся, что ты меня используешь. Что ты охотишься за нашим именем. Кира усмехнулась. Горько, тихо, так, чтобы он не услышал. — Я? Охочусь за вашим именем? — переспросила она. — Аполлон, последние три статьи под твоим именем написала я. Твоё имя ношу я. Твоя диссертация, которую ты уже год обещаешь закончить, — её первые три главы написаны мной. Кто за кем охотится? Она сказала это и замерла. Слишком резко. Слишком честно. Аполлон тоже замер. Его руки на её плечах напряглись. — Кира, — сказал он тихо, уже не ласково, а предупреждающе, — мы это обсуждали. Ты сама согласилась. Ты сама сказала, что веришь мне. Не начинай. Она закрыла глаза. Она знала, что он скажет именно это. «Ты сама согласилась». И это была правда. Самая страшная правда. Она согласилась. Она подписалась под своим исчезновением. И теперь, когда ей было больно, когда её унижали его родители, когда она видела, что для них она — всего лишь функция, — она не имела права жаловаться. Потому что сама выбрала эту роль. — Я не начинаю, — сказала она, заставляя голос звучать ровно. — Просто устала. — Потерпи, — Аполлон снова стал ласковым, снова погладил её по плечам, снова поцеловал в висок. — Ещё немного. Когда я защищусь, когда выйду на орбиту — я тебя вытащу. Обещаю. Ты веришь мне? «Ты веришь мне?» Она верила. Не ему — она верила в то, что когда-нибудь это кончится. Что она перестанет быть «благодарностью мелким шрифтом». Что она сможет посмотреть в глаза отцу и сказать: «Я справилась, я вырвалась, я больше не пишу за других». Но сейчас, стоя на балконе, обнимаемая человеком, который её использовал, и чувствуя за спиной холодный взгляд Ларисы Игоревны (та стояла в гостиной у окна и смотрела на них с таким выражением, будто видела, как её сын гладит чужую кошку, которую рано или поздно придётся выставить за дверь), — Кира знала, что это не кончится. Никогда. Она сама не даст этому кончиться. Потому что если она сейчас признает, что её используют, что любовь её — ложь, что будущего нет — тогда надо будет признать, что она, Кира Шемаханская, та самая «звездочка», о которой шепчутся преподаватели, — дура. Самая обыкновенная дура, которую развели на «доверься мне». И она не могла этого признать. Не сейчас. Поэтому она сказала: — Верю. И поцеловала его в щёку, чувствуя, как внутри неё холодное, твёрдое становится чуть больше. И чуть сильнее. Они ушли с балкона. Лариса Игоревна уже сидела на своём месте, сложив руки на коленях. — Кира, — сказала она, когда Аполлон отошёл к бару за вином, — вы умная девушка. Я это вижу. Поэтому скажу прямо. Мой сын — гений. У него большое будущее. Ему нужна жена, которая будет его поддерживать, не требовать лишнего и не позорить его. Вы готова быть такой женой? Не требовать соавторства, не высовываться, не портить ему карьеру своими амбициями? Кира посмотрела на неё. В глазах Ларисы Игоревны не было злобы. Было спокойное, ледяное презрение человека, который привык, что мир вращается вокруг её сына, и любая женщина — всего лишь винтик в этом механизме. — Я готова быть тем, кем меня хочет видеть Аполлон, — сказала Кира. Она сказала правду. Только не уточнила, что «тем, кем хочет видеть Аполлон», и «тем, кем она в итоге станет» — это, возможно, разные вещи. Аполлон вернулся с бокалами, разлил вино, поднял тост «за нашу семью». Кира чокнулась, улыбнулась и выпила до дна. Вино было терпким, горьковатым. Таким же, как осознание, которое она носила в себе уже несколько месяцев: она всё видит. Она всё понимает. И ничего не может с этим сделать. Пока не может. Но холодное, твёрдое внутри неё росло. И оно уже знало, что когда-нибудь — не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — оно скажет «хватит». А пока она допивала вино, улыбалась родителям Аполлона и позволяла ему называть себя «Кирочкой». Потому что это было проще, чем признать, что она, умная, острая, въедливая Шемаханская, уже год живёт во лжи. И сама эту ложь выбрала.