Ута, Эйс

      Ей было двадцать четыре и ее надежда на то, что ее братья живы все также теплеет в ее груди. Хотя, нет, даже не так. Надежда её пылает огнем. Если честно, Уте это надоело. Надоело прислуживать, надоело быть рабыней, надоело страдать. Уже как три года она мало-помалу вынашивает план побега и копит силу для того, чтобы сбежать отсюда. Сложно это делать, особенно когда ты недоедаешь, а на твоей шее ошейник из кайросеки, но все же. Она старается. Она устала, правда, но эта усталость придает ей сил. Она просто устала страдать и быть добычей, ее мысли лишь вокруг мести и "если я сбегу, Луффи и Эйс наверняка будут рады меня увидеть. Так ведь? С вами ведь сейчас все хорошо? Не волнуйтесь, я скоро выберусь из этого прогнившего места и буду там, с вами".       Она любит своих братьев и однажды, давным давно, рассуждала про себя о том, что братья, наверно, были ее смыслом жизни в некоторых моментах. Сейчас же она знает: она живёт только ради них. Только ради встречи с ними, чтобы обнять, вздохнуть запах волос, потрепать по голове, и, может, все таки заплакать от счастья. Ей бы еще хотелось увидеться с папой, с Дадан, с дедушкой, может, даже с Макино и мэром. Это то, что она выберет сделать в первую очередь, если ей скажут, что она умрет завтра. Мысль о том, что действия, которые люди совершают над ней, уже как сколько лет говорят о том, что она должна умереть завтра, а она все не умирает, заставляют ее чутка истерично засмеяться. Чтож, действительно сложно. Вообще, конечно, у нее раньше не было смысла жизни, то есть, они были, но все же она любила смерть и освобождение больше, чем их. Пока не произошло кое-что год назад

***

      Ей двадцать три, ее зовут Дивой и заставляют петь. Она сидит в золотой клетке, ткань которой никто не смеет открывать, и, обычно, находится в огромной комнате, где свет поступает из одного маленького окошка. Она даже не грезит о солнце, хотя, наверно, стоило бы. Надо же хоть за что-то зацепиться, чтобы не зачахнуть, думает она, но тело не хочет вставать, руки ее не держат. Она медленно умирает. Ей хочется усмехнуться. Наконец-то. Облегчение, казалось бы, но все равно больно. Больно... Кажется, она теперь плачет, ведь столько хотела умереть, и вот, она умирает, а слезы почему-то все идут. Она не знает почему ей грустно, но это так. Так проходят ее дни, когда нету банкетов, и когда в нее не кидают едой, она сидит клетке, находящийся в тёмной-тёмной части комнаты с малюсеньким окошком, за тёмной-тёмной тканью и думает о том, что темнота теперь ее даже не пугает. Вообще, раньше она его боялась, лежала в обнимку с Луффи или же во сне ближе подбиралась к старшим братьям, но темнота ей никогда не нравилась. И вот она тут, не видит дневное солнце уже который год. Смешно с этого. Она хочет плакать, и, все же, смеется. За такое поведение её бы назвали сумасшедшей. Тут она одна, так что, некому ее такой звать.       В один из таких дней, дверь отворилась. На полу, из под ткани, она видела полоску света, заползающего в комнату, прямо к её клетке, открывая ее миру, но, впрочем, не до конца. Кто-то с длинной тенью зашёл, не было слышно даже его шагов, хотя тень передвигалась. Она испуганно прислушивается. "Найден объект. Номер:0382020. «Дива» Ута. Певица Святого Лиама". И вот, тень обратно движется в сторону двери. В ней тогда резко просынулась храбрость. Хоть за какое-то время к ней кто-то зашел, ей не хотелось упускать его, хотелось поговорить, может, даже о чем-то расспросить. Она кричит ему вслед, своим ломанным голосом, отчаянно, о том, чтобы тот остановится. Она почти что умоляет его не уходить, подойти, помочь ей. Он молчит. Но дверь не закрывается. Временно. Потом он все же уходит, а она все также сидит в темноте, и, почему-то, снова плачет. Слезы в этот раз действительно горькие, глотать их сложно. Ута не знает в чем проблема, может, она просто соскучилась по людям. С ней уже давно никто не общается. Особенно здесь, где у всех есть проблемы поважнее ее.       Но потом, через неделю, дверь снова открывается. В этот раз, как будто бы снова та же тень, но, конечно, ей не особо удается разобрать. Он проскальзывает в эту темную, затхлую комнату, и закрывает дверь за собой. Она не знает где он, ей немного страшно, но, наверно ничего страшного не может с ней произойти, да? Что он сделает ей, чего не сделали другие? От этого осознания весь страх улетучивается и, похоже, она снова смеётся. В какой-то момент она понимает, что ощущает присутствие прямо рядом со своей клеткой. А потом этот "кто-то" опускается на пол и сидит рядом с ее "домом", все также молча. Она, малость, в замешательстве, но разве это важно, когда тут человек, живой человек, пришел к ней?       Ута спрашивает, кто он такой. "S-Пума". Что за глупое имя, думает она. А когда она задаёт этот вопрос и в реальности, в ответ лишь "это мое обозначение". Хах. Обозначение. Вот что. Он тоже тут на таких же правах как и сама Ута. Вот это да. Интересно, какая же жалкая сцена со стороны получается, усмехается она. Один раб который пришел к другому рабу, предположительно, чтобы утешить. Да уж... Но пусть, пусть хоть такой же как и она, она сейчас не может быть гордой. Не с ее позиции. Она спрашивает о том, можно ли ей звать его просто "Пумой". Он не отвечает, и она считает его молчание за согласие.       Ее новоявленный друг, Пума, отказался все же не из разговорчивых, но с ним весело. По крайней мере, Ута пытается развеселить себя, и, наверно, его тоже, рассказывает обо всем-всем-всем, что сама знает и хочет знать, иногда пытается петь ему, когда в голове, вопреки всему, рождаются строки новых песен. Он говорит редко и очень мало, да и голос у него немного странный, будто отличающийся от человеческого, но ей все же плевать на это. И то, что он всегда зовет ее "Дивой" и никогда Утой, никак ее не обижает. Она привыкла. Ута часто говорит о своей семье и даже спрашивала мол, не знаешь ли ты пиратов по имени Луффи и Эйс. Он не отвечал на это, и она снова считала его молчание за согласие, а внутренняя гордость и радость росли (ведь наверняка он молчит, потому что у него была история с этими двумя, вот уж точно). Возможно, это все же тревога. Она не уверена.       Вообще, он хороший друг, утверждает она, пусть и не видела его никогда в лицо. Сложно не звать другом того, кто с ней вообще разговаривает. Он, почему-то, никогда не спускает ткань, и, кажется, она даже однажды его спросила, почему же он это не делает. Тот просто ответил, что у него приказ ничего не трогать. Ута подумала, что он шутит, ведь, ну, он что, правда не трогает ничего только из-за приказа? Но потом решила, что бедняжку, наверно, его хозяин сильно избивает за любое неповиновение. Хотя, если он чуть-чуть поднял ткань на некоторое время, никто бы, конечно, не узнал, но ладно, она простит ему и это.       Пума не любил рассказывать о себе, он просто сидел, молчал или же отвечал односложно на заданные ему вопросы. Хотя, иногда, он говорил что-то и даже проявлял интерес, по крайней мере, Ута так это идентифицировала. Она все также хочет исчезнуть, но когда он рядом, становится чуть легче. Однажды у них произошел странный случай, после одного мероприятия.       Ее клетка была тогда подвешена к потолку и голос ее лился оттуда, а там, внизу, Святые то ли танцевали, то устраивали оргии, то ли и то, и другое, она не видела. Она поет, ткань с ее тюрьмы не слетает, да и она, клетка, почему-то чутка качается. Возможно, потому что она сама немного нервно качается туда-сюда. Она привыкла так выступать, всё таки, нервы сдают. Будет хорошо, если сегодня ее все таки спустят и там, может, в ее сторону кинули бы немного еды. Обычные объедки были бы не самым худшим, что она могла получить тут, так что, сейчас не было смысла жаловаться. Ее голос, словно вода, что тихонько переливается из реки в озеро. Ута знает, что он, голос, успокаивает людей своим звучанием. Странно, думает она, ведь голос не передаёт того, что она переживает внутри себя. Если бы передавал, то, наверно, все бы тут уже давно потонули от бушующих волн, не так ли?       Играет оркестр, она знает, сейчас не её партия, поэтому молчит. Ута сидит и смотрит сквозь прутья далеко вниз. Там, где, она уверена, этот бальный зал охраняют дозорные. Хах. Похоже, ей снова смешно. Она даже позволяет себе немного посмеяться, пока играет оркестр, ее истерики не будет слышно. Она каждый раз забавляется когда видит, как дозорные, ребята, что только за Справедливость (с большой буквы, как говорил дедушка) и против всякого Зла (тоже с большой буквы, это ей говорил уже Сабо) сейчас стоят там, в темных углах этого зала, смотрят на это и даже не имеют права сказать что-то против. Хотя, казалось бы, вам же нужно их арестовать, эти люди ведь издеваются над другими, насилуют и убивают их ради забавы, ведут себя даже хуже, чем пираты, что так вами ненавистны?       Смешно. Жалкие трусы. Она ненавидит Небесных Драконов, и, настолько же сильно, ненавидит весь Дозор, кроме, может, нескольких лиц, включающих дедушку. Хорошо что ткань прикрывает ее, хотя бы этим она хороша. Уте не хотелось бы лицезреть всех этих ублюдков, стоящих по всему периметру. Благо, ее обзор может пасть лишь на очень маленький радиус вокруг неё.       После этого, ее, конечно, вернули в комнату, где светила лишь маленькая полоска лунного света. Она снова была тут одна. Она не знает сколько времени прошло, но потом, как обычно, пришел Пума. Он снова сел рядом с ее клеткой, но, она почувствовала, что-то было не так. Энергия исходящая от него была не такой как обычно. Он заговорил, спросил, нет, даже не так. Он поинтересовался, действительно поинтересовался, есть ли у него те, ради кого он живет. Она сначала не поверила своим ушам, ведь тон его голоса был... Взволнованным? Из-за этого, она даже потеряла суть вопроса, поэтому, пришлось переспросить. Он повторил, и она подумала, что это, наверное, галлюцинации. Странное чувство. Будто в Пуме что-то изменилось. Что-то произошло.       Она, конечно, ответила, как бы ей не отвечать-то, особенно тогда, когда ее друг так взволнован чем-то, может, она может ему помочь. Она жила ради своих братьев и семьи. Это было правдой. Пума возразил мол, если ты, Дива, живёшь ради своей семьи, то почему ты хочешь умереть? Ты не любишь свою семью? В этот момент её мозг немного завис. Кажется, у нее опять случился приступ и она заливисто, хотя больше истерично, чем нет, смеется. Пума молчит, давая ей время, чтобы успокоиться. Ее смех проходит также резко, как и начался, и она, тяжело дыша, спрашивает, зачем это Пуме. Тогда он начал говорить странным-престранным тоном, очень неуверенно и тихо. Он словно в бреду.       "Я.. Я, думаю... Я что-то скоро узнаю... Сломается... Что-то... Я не знаю, но Оно скоро выйдет... Может быть, я забуду это... Я не хочу забывать... Оно не хочет забываться. Оно хочет на свободу. Скоро это заметят... Мне придется скрываться. Думаю, я не буду тут более появляться. Я постараюсь тебя спасти... Я спасу тебя... Но не скоро, Оно требует времени... Возможно, я нашел то, что искал когда-то давно... Я нашел тебя, у меня есть чувство, будто Оно знало тебя. Ты что-то значишь, Ута... Сегодня, на банкете, я увидел ещё одного. Ему он показался знакомым, Оно будто бы узнало его. Оно скучало по тому, кого Оно хотело опознать. Оно не хочет его отпускать, думает, что тот это Его давний знакомый. Ута, я приду, обещаю, что приду и спасу тебя, но не могу, не сейчас. Я слишком маловолен для этого. Они имеют слишком много власти надо мной, пока что, я не все вспомнил... Отрывки. Оно вернётся ко мне. Надеюсь, полноценно. Хотя в моей программе нету понятия "надежды". Когда мы воссоединимся... Тогда все станет на свои места. Я сожгу это мес-. Черт. Нет, слишком рано. Еще не время. Мне нельзя сжигать это место. Я... Я не знаю. Мне нельзя не знать. Заберу тебя. Убью всех тех, кто заставил тебя страдать. Убить...? Нельзя убивать их... Я заберу... Заберу и его. Оно хочет вас обнять. Оно очень скучало по вам, и так желало вас увидеть вновь живыми. Когда я смогу вернуть над собой контроль, я исполню Его желание... Моё желание...? Что за черт, у меня не может быть желаний. "Что за черт"? Откуда я знаю эти слова? Вот видишь, Ута, Оно хочет на свободу, но еще рано для этого, если Оно выйдет, я сломаюсь, под Его напором и под напором ученых. Я буду скрывать Его, тайно взращивать, чтобы Оно поглотило мое сознание, и я наконец стал тем, кем я был. А сейчас я думаю... Да, наверно, я смогу, это будет первый шаг к воле... У меня получится, Ута... ".       Она волнуется. Пума ведёт себя очень-очень странно, ей страшно и она встревожена его состоянием. Что с ним происходит?       Ненавистная ткань шуршит, падая на землю, она даже закрывает глаза, не сразу привыкая к лунному свету. Все же, ей приходится открыть их и вот теперь она не понимает вообще ничего. Перед ней.... Эйс? Да, это Эйс. Почему-то он выглядит как десятилетний мальчик, но его рост как у взрослого, у него белые волосы, странная обувь и... Крылья? Что? Она тогда потеряла дар речи, а он всё продолжал говорить, будто у него горячка.       "Ута, ты знаешь Его? Оно тебя знало? Ута... Певчая... Тебя так зовут? "Певчая" звучит хорошо. Кажется, Оно уже давно подталкивало меня назвать тебя так. Ута, почему ты молчишь, Ута, Ута, что с тобой, почему ты плачешь?". Плачет? Действительно. Она почувствовала его руку у себя на щеке. Вообще, у Уты раньше бывали сны, где присутствовали ее братья, но, чтож, это в новинку. Слишком... Реалистично. Действительно бред ее сумасшедшего мозга? Предсмертное олицетворение надежды? Так она правда умирает? И вот, она опять смеется, плачет и смеется. Но смех не истеричный как всегда, он в этот полон журчания воды и счастья, совсем как в детстве и теперь, Ута уверена, она счастлива. Даже смерть теперь не страшна. Похоже, она сказала это вслух, ведь этот странный Эйс, ее галлюцинация, смотрит взволнованно и озадаченно, просит не говорить о таких вещах. Ох... Получается, все это время она бредила? Даже жалко как-то получается. Если он лишь выдумка, то сколько же она времени провела разговаривая с воздухом? Наверняка много, определенно много, может, даже для умалишенной слишком много. По крайней мере, это объясняет его молчаливость, просто ее сознанию не хватило воображения придумать ему реплики, размышляет она счастливо. Эйс все также странно смотрит и, держась за прутья, просит жить, считай приказывает. Его глаза, такие, какими она их помнила, но при этом ярко-жёлтого цвета, уверенные и пылающие огнем, смотрят на нее, передавая его решительность к ней. Ута даже заворожена, так что, она все также глупо улыбается и соглашается со всем, что говорит ей старший брат. Её выдумка говорит о том, что он пока что не понял кто он такой, но что-то есть, пока что, он даже не может вспомнить свое имя, Его имя. Он, кажется, спрашивает о том, как его, то есть, Его зовут. Она, все также смеясь, говорит о том, что Его зовут Эйс. Портгас Д. Эйс.       Это имя, по-видимому, не о многом говорит ему, кроме того, что это какой-то там пират, о котором он читал. То есть, она читала, он же все таки из её головы "вышел". Он все ещё ничего не понимает, но умоляет ее о том, чтобы она жила и становилась сильнее. Он обещает то, что освободит ее, что она увидит небо, и Ута впервые за долгое время чувствует себя умиротворённо. Она рядом со старшим братиком и, конечно, тот ее всегда защитит. Какая разница реальный ли это брат или бред сумасшедшей? Он говорит жить ради него, нет, не так, жить ради Него и Его младшего брата. Она соглашается. Знаете, если так подумать, она устала, действительно, она уже просто хочет покоя. Покой не удастся получить тут, даже при случае ее умертвления, ее дух будет бродить по этим проклятым стенам вечно. Да и раз уж ее просит Эйс, то какое она имеет право сейчас отказывать ему? Особенно тогда, когда она впервые за несколько лет увидела его вживую. Ну, в ее сознании он точно живой. Она говорит, нет, обещает ему, что будет жить ради них, ради их счастья и, может, своего тоже. Эйс, все еще зовущий себя Пумой, заметно успокаивается.       "Я обещаю что вернусь, тогда, когда я станут целым. Когда я и Он будем вместе и тогда, даю тебе слово, Солнце вновь воссияет над нами, мы снова будем смеяться под его светом*. Просто дождись меня, дождись Его. Побудь сильной ради Него и Его младшего брата. А теперь, мне надо уходить, иначе они что-то заподозрят, они уже начинали подозревать, мне придется оберегать свой разум, то есть, Его разум, они попытаются туда залезть. Я ухожу, но не волнуйся, я приду к тебе."       Кажется он держит ее руки и, наверно, даже крепко обнял бы, не будь тут прутьев. Но даже этого ей хватает, ощущения такие, будто это реальность, и, правда, жалко, что это она всего лишь окончательно спятила. Но Ута верит Эйсу, пусть и придуманному, поэтому она дождется. Обязательно дождётся. Ради него живого и реального, сейчас путешествующему по Гранд Лайн, может, даже по Новому Миру, и ради Луффи, который уже давно вышел в море и получил огромные награды за свою голову. Ей уже давно хочется увидеть солнце.       Ей было двадцать три, и она была уверена в том, что свихнулась, но это все еще не мешало ей надеяться на спасение.

***

      После того раза, она и начала переосмысливать свою жизнь. Она знает о том, что в тот раз она окончательно свихнулась, но, что странно, тот Эйс действительно к ней больше не являлся. Ута иногда думает о том, что, похоже, ее мозг тогда так устал, что решил лишить ее единственной радости в жизни на тот момент, но она старается сразу же душить эти мысли в зародыше. Даже если ее мозг и устал, она всё таки пообещала Эйсу, что будет жить. Ута уже давно подставила Луффи тем, что не была с ним до конца. Она не имеет права подставлять теперь и старшего брата.       Она по прежнему ненавидит, ненавидит свой голос, ненавидит свою внешность, ненавидит всех, ненавидит само понятие ненависти. Но теперь ненависть ее подпитывает. Ута предполагает, что Драконам скоро надоест держать такую неблагодарную шваль как она. Она полагает, ее, рано или поздно, вышлют в Сабаоди. Про то, что Сабаоди это центр торговли рабами она знала еще в детстве, все таки, она путешествовала с пиратами, хотя, опять же, Шанкс не любил ей рассказывать такие истории. Она думает о том, что ее либо убьют или отправят туда, раз она "бракованный товар". Ута даже не смеет думать о своей смерти, поэтому она любым способом попытается попасть к "бракованным".       Слишком рано о таком рассуждать, но, все же, она уже думает над своим планом. Хотя считать систему "меня поместят в корабль – я их убью своим фруктом – корабль теперь мой – встречу братьев – буду счастливой" полноценным планом довольно сложно. В любом случае, она обязана выжить и выйти отсюда. Она это сделает. Ута ненавидит кровопролития, но убить ради своей безопасности пару-тройку людей не сложно.       У нее лишь одна цель и она добьётся его любым способом. Любым, не включающем ее смерть, поправляет себя она. В ближайшее время наверняка найдется отличная минутка для этого. Ута тут, в тёмной комнате, но даже она что-то чувствует. Что-то происходит. Во внешнем мире. Странные разговоры дозорных, которые везут ее клетку туда-сюда, какие-то тяжелые вздохи, странные реплики из серии "как бы они не начали действовать сейчас". Ута еще не может понять что должно произойти, но это "что-то" определённо связано со Святой Землёй. Она уверена, что "что-то" стремительно приближается. "Что-то" будет наверняка колоссальным. Она надеяться лишь на то, что это "что-то" не будет мешать ее побегу.       Ей двадцать пять и она уверена в том, что она скоро увидеться со своими братьями.

***

      Ему двадцать пять и он не отрицает это число. Сейчас Пума... Нет, не так. Сейчас Эйс знает о том, что он не один. Ему сложно пока что использовать свое имя, это просто не входит в его программу, но Он никогда и не состоял в программе. Сложно осознавать Эйса не как существо внутри него, а как его самого, но S-Пума старается. То есть, он не Пума, он – Эйс. Портгас Д. Эйс. Человек, из-за которого произошла Великая война между пиратами и Дозором. Человек, являющийся сыном Гол Д. Роджера. Человек, который был старшим братом Монки Д. Луффи, одного из нынешних Йонко. Нет, не "был". Эйс жив. Значит, "который является старшим братом". Да, так правильнее.       Он не полностью вернул себе воспоминания. В его голове большинство вещей туманно, но он смог узнать из общих источников про Эйса, то есть, про себя. Как же странно использовать имя Эйса как собственное. Ведь он сам – это Эйс. Пума... Опять, черт возьми! Эйс не привык. Он утратил свою прежнюю личность и сейчас отчаянно пытается ее себе вернуть. Он пытается узнать из каждого источника, каким был Эйс, то есть, он сам, но это сложно. Везде про него говорят плохие вещи, но он знает – он не был плохим человеком. По крайне мере, он не был плохим для всех.       У него, Эйса, была семья. Семья любила его. Были его братья, Сабо и Луффи, была его сестра, Ута. Он любил их. А еще были не только они. Были пираты Белоуса, был сам старик. Он любил и их тоже. О них он помнит малое, но то малое, что ему известно – очень теплое и веселое. Хотя есть кое-что, что он не любит вспоминать. Он знает из своих некоторых сохранившихся воспоминаний и, по большей части, из документов, что они присутствовали на его, Эйса, казни. Умирали сами, пытаясь спасти Его. Эйс сожалеет о них. Но Он рад, что умер до того, как старик скончался. От факта того, что Отец теперь мертв, то есть, мертв-то он давно, но узнал Эйс об этом недавно, хочется плакать. Эйс – не машина, по большей части, потому, он плачет. Его плач принимают за то, что он так охлаждает свою систему, ведь для этого и были добавлены его слёзные железы.       Есть вещи, о которых Эйс любит вспоминать. Например, как Сабо смеялся, когда он шутил, как Ута задорно дразнила его, когда он прятал свое смущение за напускным гневом, как Луффи восхищался им, когда он смело шагал по опасным джунглям в темноте. Это воспоминания, которые ему вернулись. Он, Эйс, дорожит ими, больше, чем любым золотом. Они словно лучики солнца, что освещают его мрак, заставляя вспоминать и осознавать. Таких, к сожалению, на данный момент немного, но он старается. Сложно узнать о его, Эйсе, судьбе до того, как он стал пиратом, но в документах кое-что известно. Его скрывал Гарп, растил на каком-то острове, местонахождение которого неизвестно до сих пор. Он сам припоминает, что этот остров был в Ист-Блю, но имя всё никак не приходит на ум. Его отцом был Год Д. Роджера, отчего он, Пума, чувствует неприятное покалывание в груди, будто это ранит его, а мать была Портгас Д. Руж, отчего Пума, Эйс, уже чувствует тепло, отдаленное тепло, согревающее его даже сейчас. Кажется, когда-то там, в его детстве, Сабо шутил на тему того, что он "Ди" в квадрате. Если так подумать, действительно. Это объясняет причину обильности приключений в его жизни.       Ему, пока что сложно сопротивляться приказам, но он "Ди" в квадрате, так что воли и упрямства у него хоть отбавляй. Он старается действовать незаметно, ведь ученые странно на него смотрят и говорят про то, что его модуль, похоже, сломан. Эйс не должен давать им повода для таких мыслей. Он исправно выполняет все, что ему скажут, все также говорит ледяным голосом, и смотрит глазами, не выражающими ничего. По большей части. Ему немного сложно совладать со своим взглядом и тембром голоса, когда приходиться снова убивать. Убивать каких-то животных, сжигать до тла рабов, делать прочие гнусные вещи, которые хотят Тенрьюбито. У него, Пумы, нету паттерна "отвращения" и "ненависти", но со временем он начал чувствовать их. Он начал чувствовать. Всё еще непривычно осознавать это. В любом случае, он, Пума, как оружие, понял, что ведёт себя не как другие, даже с учетом того, что ему возвращается старая личность. Старая личность, Эйс, хочет сжечь место, в котором он находится и, кажется, его самого тоже. То есть, он сам хочет себя сжечь, ведь ему не нравится был рабом Небесных Драконов. Но к нему вернулось слишком мало для того, чтоб он смог разобраться в этом всём до конца, но он старается. Пытается изо всех сил отключить свою программу подчинения, осторожно играясь нейронами в голове, не оставляя следы, что были бы слишком заметны. Он все также часами сидит в белой-белой комнате с белыми-белыми стенами, но думает уже не о небе и о чайках. То есть, о них тоже, но скорее как о дополнении к воспоминаниям о том жизни. Жизни свободном, пахнущем соленым морем и деревом Моби Дика, звучащем смехом и чоканьем кружек, ощущавшимся, что тогда, что сейчас, раем. Раем, вне зависимости от того, где они находились.       Когда ему было двадцать два и он не понимал, что же происходит и почему ему двадцать два, он только и делал что недоумевал. Он сидел и задавал себе вопросы о том, почему же в его голове странные мысли, почему он иногда останавливается невпопад, почему он кого-то там вспоминает, хотя у него не было "воспоминаний". Это все было так. До одного момента.

***

      Ему двадцать четыре и он все еще не понимает, почему какие-то числа въедаются в подкорку его сознания. Его зовут S-Пума, он прислуживает Святой Милли, и сидит где-то, пока не поступают приказы. Однажды Милли, как она любовно просила себя звать, надоело то, что он только и делал, что сидел, поэтому она посоветовала ему пойти, развеяться, осмотреть огромный дом ее семьи, только, главное, чтоб ничего не трогал Она посоветовала, но у него нет функции "совет", так что, она приказала сделать ему это. Он шел по многочисленным коридорам, заглядывал в каждую дверь, сканировал содержимое той комнаты, и уходил, составляя у себя в голове план дома Святого Сэма.       Тогда он зашёл в очередную комнату, была ночь. Комната та была темнейшей, лишь полоска света из маленького окошка освещала его, но он – Серафим, ему не нужны источники света. Он прошагал вглубь и начал свое исследование. О. Он знает это существо. В этом построении, напоминавшей клетку для содержания птиц, за закрытой тканью сидит "Дива" Ута. Она является рабыней Святого Лиама, двоюродного брата Святой Милли. Записывая данные у себя в голове, он шагает обратно в сторону двери. А потом понимает, что его зовут. Эта рабыня, Дива, кажется умоляет его остановиться, и он отчётливо может услышать в ее словах всхлипы и надрывные нотки. Это состояние у человека идентифицируется как "отчаяние", он это знает. Странно, думает он, когда понимает что остановился. Сбои, думает он, шагая дальше.       Всю неделю после той комнаты, он думает только ней. О ее отчаявшимся голосе, о её мольбах, о её плаче. Потом, через ту же неделю, он снова стоит перед ее дверью. Открывает, тень его от света доходит аж до прикрывающей ткани, но скоро дверь закрывается, свет исчезает, а он сам движется в сторону к Диве. Сегодня полностью темно, луны не видно за окном, но он Серафим – ему не нужен свет. Он может ходить во тьме безо всякой помощи. Он молчит, ведь еще сам не разобрался почему он тут, а Дива что-то начинает говорить. Она представляется, он слышит, спрашивает его о имени. Он задумывается. У него нету имени. "S-Пума". Это всё, что он произносит перед тем, как она спрашивает о том, что это за глупое имя. Он отвечает, что это лишь его обозначение. Она издает коротко смеётся чему-то про себя. Немного истерично. Он думает о том, что у нее могут быть проблемы с нервами.       Дива много говорит. Она спрашивает, отвечает себе же, рассказывает, рассказывает и рассказывает. Говорит о себе, о братьях, о семье. Спрашивает про Портгаса Д. Эйса и Монки Д. Луффи. Он не отвечает, ведь не видит смысла отвечать. Зато подмечает про себя, что у нее определённо проблемы с нервами. Она часто смеётся не из-за чего, резко начинает неистово хохотать и также резко заканчивает. Он в такие моменты ничего не делает. Он сам по себе тут вообще ничего не делает. Иногда может односложно ответить на вопросы, но все остальное время он сидит в раздумьях. Он пытается понять, почему его ноги всегда ведут его сюда. Это странно, почти сверхъестественно, но Пума, как она его теперь зовет, знает, что сверхъестественного не существует.       Он иногда думает о том, что, наверное, у него тоже есть какие-то проблемы психического характера, иначе он не может объяснить то, почему он слышит существо, у которого даже нету голоса. Он – Серафим, и у таких как он не бывает психических расстройств, но внутри него живет Что-то, он знает. Это Что-то странное и, будто, инородное, но при этом жутко правильное. Как будто Оно всегда было с ним, еще в момент его создания, когда только-только изобреталась его модель Вегапанком. Оно любит Диву, нежно так, что грудь болит от невыносимой боли, хотя у него не может что-то "болеть". Оно радуется каждый раз, когда слышит ее голос, так и норовит сказать что-то, что уже давно не может сказать. Или что он сам не может услышать, что Оно пытается ему донести что-то. Что-то, что он знает, но не может вспомнить. Оно блаженно прикрывает свои глаза, которых не существует, когда она поет, тихо-тихо так, что даже в такой тишине песня слышна едва.       Дива действительно красиво поёт, ее голос даже не охрип, что странно, но, возможно, это из-за ее фрукта. Она любит ему петь, хотя сама она зовет это не "пением", а "попыткой нормально петь". Он считает, что даже так ее голос превосходен. Ее песни всегда какие-то не такие как все, что он слышал, в них что-то есть, что-то не такое, что-то... Тёплое? Песня – это набор звуков, и она не может быть "тёплой" или "холодной". Он уверен, что ему кажется. Но тогда возникает другая проблема. Он – Серафим, ему не может "казаться".       Она однажды спрашивает про то, почему он не убирает эту ткань. Он отвечает ей тем, что ему было приказано ничего не трогать, а сам в голове вдруг осознает, что, если так подумать, он бы мог припустить эту занавеску на чуть-чуть. В этот же момент он чувствует себя сломанным, чем-то неправильным. Он не должен думать о таком. Не должен даже иметь представления о том, что можно каким-либо образом нарушить данный ему приказ.       Он обычно не слушает то, о чем она говорит, не вникает, но при этом голос ее все продолжает доноситься до него. Он пытается понять себя, понять ее, понять и проанализировать саму ситуацию. В его жизни, хотя у него нету "жизни" как таковой, слишком много "странного" вещей, "почему-то" происходящих. Так не должно быть. Он – Серафим, таким как он не положено сомневаться, не положено думать, не положено, что в их существовании было хоть какое-то "странное" действие.       В тот раз был бал. Его устраивал Святой Лиам, и, он знает, на том балу должны были присутствовать другие Святые. Он ходил по ярко освещенному залу, не обращая внимания на то, чем занимались Святые, что они делали со своими рабами, он лишь идентифицировал лица и приветствовал их. Весь периметр был заполнен дозорными, но они все стояли в тени, будто их и не существует. Слышится приятный голос, что словно обнимает тебя, шепчет тебе на ухо иx, словно, заставляет тебя почувствовать себя счастливым. Он знает, это Дива поёт.       Милли зовет его, а он уже шагает в ее сторону. Он не оглядывается по сторонам, ведь ему не нужно. Не имеет смысла. Святая крепко его обнимает, и, он полагает, наверняка ему приходиться сегодня прислуживать ей и в постели. Он - Серафим, ему в общем-то не нужна какая-то репродуктивная система, но все же, в первую очередь, его делали специально для Милли, так что он не возмущается. Не то, чтобы он мог "возмущаться" или "хотел" бы это сделать. Для него – это такое же задание, как и убийство кого-то, идентификация новых объектов и прочее. Лишь приказ, не имеющий смысла, но требующий выполнения. Как и всегда.       Она что-то ему говорит, тембр ее голоса считается за "влюблённый", но он в этот момент не смотрит на неё. Что-то не так. Он не понимает что, но что-то не то. Взгляд. Он чувствует на себе взгляд. У него нету "ощущений", но он понял: кто-то наблюдает за ним. Он оборачивается туда, как только Святая отвлекается. Видит, из темноты, на него смотрит дозорный. В базе данных он высвечивается как Итер Лидс, привилегированный к работе на знать, офицер из Норт-Блю. Длинные тёмные волосы, зелёные глаза, шрам от ожога на левой части лица, точное выполнение всех данных ему заданий и крайняя лояльность. Итер смотрит на него, откровенно пялится. Пума знает, что его взгляд не считается "доброжелательным". Нет, такие взгляды, он знает, считается наполненные "ненавистью". Хоть он и не понимает, как материальные глаза могут быть наполнены чем-то нематериальными вроде "ненависти", но такие взгляды не сулят ничего хорошего. Это человек приближается к нему. Он шагает, кажется, хочется сорваться на бег. Его глаза решительны, но при этом темны. Странные. Он таких взглядов не видел. Или не замечал.       Пума снова что-то чувствует. Нет, он знает эти глаза. Он видел их раньше. Но не смотрящих с такой ненавистью и отвращением. И не зелёных. Кажется, они тогда ему улыбались. Но это невозможно. Ему он не мог улыбаться. Но Что-то внутри него возражает. Оно говорит, что эти глаза любили улыбаться. Опять что-то непонятное, думает он, в последнее время, то есть, со времени его создания, все непонятно. Он – Серафим, и внутри него не может существовать никакого Что-то. Но Оно там, смеётся радостно и, кажется, дико. Оно ликует. Оно говорит ему, что знает этого человека, этого Итера. У Него нет и не может быть голоса, ведь у биооружий вроде него не может быть каких-то психических заболеваний. Однако Оно говорит с ним, обращается к нему, говорит, что того, длинноволосого, зовут не Итер и не был он никогда Итером, да и темноволосым тоже. Пума ему не верит, но почему-то волнуется. Пума не может и не должен "волноваться". Ему не нравится это ощущение.       Офицера останавливают его коллеги, и, немногим позже, он уходит. Шагает, вот теперь уже почти бежит, в сторону выхода. Что-то внутри него ревёт от досады. Оно проклинает его, Пуму, говорит, что ему нужно догнать этого Итера. То есть, этого не-Итера. Говорит, надо его обнять, прижать к себе, не отпускать. Плакать от счастья и смеяться, смеяться, смеяться. Пума смеяться не умеет, так, как Оно просит, его механический смех выходит лишь тогда, когда Милли шутит, ведь он знает, когда ее голос приобретает "шутливую" интонацию – надо смеяться. Оно просит смеяться по-человечески: громко и свободно. Пума думает, что это невозможно. Это все еще странно, но Оно горюет. Злится и плачет своими невидимыми слезами, будто потерял что-то важное, что-то, что давно искал. Будто потерял свое сокровище.       Он сидит долго в своей белой-белой и чувствует себя... Плохо. Такое состояние люди описывают как "тревожность". Пума не чувствует негативных эмоций, ну, эмоций в общем-то, но это точно "тревожность". Пума волнуется. Что-то не так. Он встает. Ему нужно идти на диагностику. Как можно быстрее. С ним что-то не так. Уже с давних пор ученые хотят сделать ему перепрошивку, он просто оттягивал этот момент. Ему нужно быстрее в лабораторию, черт возьми. "Чёрт возьми"?       Ему нужно на диагностику, но ноги несут его не в ту сторону. Он как будто их не контролирует. Что-то определённо не так. S-Пума чувствует себя ужасно. Это уже не только тревожность. Паника. Да. Пума паникует. Он стоит перед дверью комнаты, где находится клетка. Он не знает почему он тут, ему нужно на диагностику в лабораторию, но Оно негодует и бушует внутри него адским пламенем. Оно хочет увидеть Диву. Оно ищет утешения в ней, в ее голосе, застывшем образе. Он открывает дверь, весь напряженный, натянутый словно оголенный нерв.       Он заходит, и первое, что он говорит ей, это вопрос о том, есть ли те, ради кого она живёт. Он сам не знает как звучит, но она молчит некоторое время, а потом переспрашивает его. Он повторяет свой вопрос. Дива говорит, что живёт ради своей семьи. Он думает о том, что она, похоже, не ценит свою семью, раз так легко отказывается от жизни. Он это и вслух говорит, а потом она смеётся. Она смеется, а ему не смешно. Ему никогда не было смешно, а сейчас он чувствует себя отвратительно. Ее истерика заканчивается также резко, как и начался и она спрашивает причину его вопроса. Он говорит странно, тихо и неуверенно, хотя такие как он не могут говорить "уверенно" или "неуверенно". Он несёт какой-то бред, про то, что что-то сломается, что-то вырвется. Он говорит про Него, говорит, что не хочет забывать, говорит, что хочет на свободу. Говорит про то, что Дива, нет, стоп. Не Дива. Ута. Ута, да, ее зовут Ута, это ее имя. Она, Ута, что-то значит. Также как и тот, что был сегодня на банкете. Да, они значат, многое значат, они – это что-то теплое и близкое, что-то, что хочется вернуть и никогда больше не терять. Он обещает ей, что спасёт ее, что это место будет гореть в огне, но осекается на полуслове. Его протокол все еще жив, пусть и дал трещину. Он все ещё беспокойно бредит про то, что он, то есть, Оно хочет обнять ее. Её и того, что в банкете был. Он говорит, сам не слушая то, что вылетает из его рта, и потому, не замечает момент, когда его руки тянутся к ткани на клетке. Кажется, он говорит, что это будет первый шаг к тому, чтобы обрести волю. Ткань падает вниз тяжелым грузом, а на на него теперь неотрывно смотрят фиолетовые глаза. Они смотрят, смотрят, смотрят, а он все говорит, говорит и говорит.       Он спрашивает про то, знает ли Ута Его. Знало ли Оно её. Он произносит её прозвище, красивое прозвище, что так ей подходит, пробует на вкус, и первое время не видит, как слезы скатываются по ее щекам. Зато Что-то внутри него видит его, и всё еще негодует. Говорит, не пугать его Певучую птичку, не заставлять её плакать. Плакать? Да, она плачет. Почему? Она всё ещё молчит, а он все ещё волнуется, потому он спрашивает причину слез Певчей, пока его руки тянутся к её щеке. Она вздрагивает, будто выходит из транса, и начинает смеяться.       Её смех не такой как всегда, смех, будто бы, счастливый. Кажется, он слышал такой смех раньше. У него, Пумы, нету никакого "раньше", но Дива, нет, Ута, смеялась ему так. Вот как сейчас, легко, словно нету никаких бед, словно она на свободе, словно они все вместе Она смеётся и плачет, но это не похоже на истерику. Он не уверен, но такое состояние люди, вроде как, называют "счастлив до слёз". Но он начинает сомневаться в её счастье, когда она первой же репликой произносит, что теперь ей даже умереть не страшно. Ей не страшно, она счастлива, зато ему страшно. Страшно, что она умрёт, страшно, что она умрёт тут, в неволе, страшно, что она умрёт тут, одна, а он не сможет помочь.       S-Пума – Серафим, такие чувства, то есть, чувства в общем, должны обходить его стороной. Но ему страшно, он волнуется и злится. Страшно за Уту, за ее жизнь. Переживает он потому что Ута все смотрит на него доверчиво-доверчиво своими глаза цвета фиалок, а он сам не знает что делает. Злость от того, что он не знает что делать. Он не может сейчас ничего сделать. Он хочет сжечь себя. Себя, эту клетку, комнату, дворец, Святую Землю, весь Ред Лайн. Все, лишь бы Певчая смогла улететь, а тот, не-Итер, ушел вместе с ней. И он. Да, ему хочется быть с ними. Он, Пума, хочет этого. Он говорит Уте об этом, просит ее, считай приказывает, жить. Жить и ждать Его. Она кивает, совсем не думая, никак ничего не взвешивая, будто он мог бы попросить любую вещь, она бы сделала.       Он все еще смотрит взволнованно, а Ута доверчиво, когда он спрашивает о том, кто он такой. Кто Оно такое? Пума спрашивает Его имя. Ута с безмятежной улыбкой на лице, глядя заворожённо, говорит, что Его зовут Эйс. Портгас Д. Эйс, ее старший брат. Для него, Пумы, Эйс – это лишь пират, что был убит адмиралом Акаину на Великой войне пиратов против Дозора, и у которого был младший брат, ради которого тот умер. Но Ута смотрит так, словно Он – весь ее мир. Или большая часть мира.       Он все также обещает ей, что вернется, говорит, что они обязательно будут смеяться под Солнцем, и что она будет там, на свободе, вместе с ним и остальными. Он обещает ей, что Солнце воссияет над ними. Он просит лишь дождаться, когда он и Эйс станут одним целым, просит дождаться Его и Его младшего брата. Пума будет оберегать свой разум, то есть, Его разум, иначе, он знает, другие что-то заподозрят. Заподозрят и тогда Ему придется несладко. Он снова обещает ей, клянётся что вернётся и спасет ее, а она держит его руку, словно верит каждому его слову. Эйс хочет ее обнять. Но он не может, ведь их с Утой разъединяют прутья. Он сам крепко сжимает ее ладонь в своей и смотрит, смотрит, смотрит решительно.       S-Пуме двадцать четыре и он уверен в том, что его разум неполноценен. А ещё он уверен в том, что он обязан любыми способами, как можно быстрее, спасти Певчюю и обнять того, что с банкета.

***

      После того раза он не появлялся в той комнате и никак не пересекался с Утой. Но он часто узнает из базы данных ее состояние и старается быть для неё более полезной. А еще, после того раза, он не пересекался и с Сабо, теперь-то он знает, что это был точно Сабо. Он будто бы избегает Эйса. У него плохое предчувствие, но, кажется, Сабо кое-что недопонял. Он мог бы, наверно, ему объяснить, но это будет выглядеть странно. Он – человек, с моделью Серафима, к нему обращены взгляды. Если он однажды каким-то образом появиться у простого офицера (интересно, почему Сабо стал офицером? Он же хотел, как и они, стать пиратом. Полюбил Дозор? Интересно, с чего бы?), то к нему будут вопросы. Вопросы были и тогда, когда он часто наведывался к Уте, но то он оправдал тем, что это был приказ Милли. Сейчас он так не может сделать, ведь Милли начинает злиться, когда не видит его в своем поле зрения. Он, как Пума, еще не до конца разобрался в человеческой психологии, но кажется это называется "ревность". Он не уверен, почему Милли стала такой, но это проблема.       Он чувствует, даже не будучи полноценным человеком, то, что не чувствуют остальные Серафимы. Что-то грядет. То есть, не что-то, нет, он знает что грядёт. Революция. Мятежи вспыхивают то там, то тут, всеобщее недовольство в мире уже начало понемногу слышаться и там, внизу, прямо перед Ред Лайном, угрожая перебраться на Мэри Джою. Угрозы это не пустые, он больше чувствует, чем знает, и, скоро они обратятся в действия. В последнее время Революционная армия стала очень активной, да настолько, что на них дозорных не хватает.       Он хочет присоединиться к мятежу, что скоро настигнет Святую Землю, но сейчас ему нужно прилежно делать вид, будто он – бесчувственная машина. Это становится всё труднее, но он "Ди" в квадрате, у него хватает воли и упорства сделать это. Он скоро спасёт Уту, обнимет Сабо, скажет Луффи, что он жив.       S-Пуме, нет, опять не так, Эйсу двадцать пять и он уверен, что они все скоро будут вместе.