Все

      Луффи все еще двадцать два, когда он становится Королём Пиратов. В тот момент, когда Мугивары прибывают на Рафтель, они смеются. Не радостно, нет, по крайней мере, не сначала. Тем самым смехом, который вырывается, когда ты слишком долго шёл к чему-то невозможному… И вдруг оно оказалось прямо перед тобой. Рафтель встречает их тишиной. Никаких бурь, никаких ловушек, никаких драматичных испытаний. Только остров, залитый золотым светом заходящего солнца, и безмятежный ветер       Усопп неверяще смотрел на место, хранящее Ван Пис, у Робин на секунду задрожал голос, когда она говорила о том, что вот он – последний остров. Луффи в любом случае не слушал. Он стоял впереди всех, босыми ногами чувствуя тёплый песок, и смотрел куда-то вдаль, туда, где на возвышении… Стояло оно. Сокровище. Не сундук, нет, он знает, это слишком просто. Не гора золота, это он тоже знает, слишком скучно. Он уверен, что оно было… Нечто большее. Наверно, странное, огромное, будто оставленное не просто людьми, а самой историей. Может, символ, загадка, ответ и вопрос одновременно.       Зоро, скрестив руки и ухмыляясь, спрашивает о том, будет ли он всё также стоять и смотреть или же всё таки станет Королём Пиратов. Луффи оборачивается и улыбается. Той самой улыбкой, от которой у них у всех внутри что-то, как всегда, переворачивается. Он говорит о том, что он – Монки Д. Луффи – уже им стал. И разве они могут спорить с этим? Луффи идет вперед, а они, как всегда, идут за спиной своего капитана.       Когда он касается Ван Писа, мир… Не взрывается. Не случается чуда. Просто лишь немного усиливается ветер. И вдруг – смех. Не их, нет. Чужой. Громкий, раскатистый, живой, будто сам воздух помнит его. Смех человека, который однажды стоял здесь раньше. Гол Д. Роджер. Робин закрывает рот рукой. Нами замирает. Санджи выронил сигарету. А Луффи… Луффи смеётся. Так же громко. Так же свободно. Так же безумно. И в этот момент всё становится на свои места. Ван Пис – это не золото, не власть, и даже не оружие. История. Свобода. Правда, которую оставили тем, кто сможет дойти. Вот что такое Ван Пис, самое драгоценное сокровище на этой земле.       Нами, похоже, первой приходит в себя. "Ну? И что это значит!?" срывается с ее губ. Робин говорит, глядя на Луффи, что это знак того, что мир скоро изменится. Его команда ликует. Зоро с усмешкой цокает, Брук вытирает несуществующие слёзы и шутит свои шутки про смерть, Фрэнки кричит что-то про “СУПЕР-историю века”, Чоппер плачет навзрыд, Усопп пытается не упасть в обморок от масштабов происходящего. А сам Луффи… Он поворачивается к ним. "Эй", обращенное к своим накама. Все молчат.       Он стоит на вершине Рафтеля, ветер треплет его волосы, солнце за его спиной делает его силуэт почти нереальным, словно вокруг него божественный ореол. Он говорит им, что станет Королём Пиратов. Зоро говорит, что он идиот и то, что он уже им стал. Луффи, конечно, соглашается. В любом случае, это все было лишь для того, чтобы отпраздновать это, не так ли? Он поднимает руку и радостно кричит "давайте сделаем это!". Тишина длится секунду. А потом громкое и абсолютно весёлое "да!" от всех оглушает его. Ночью на Рафтеле проводится пир. Самый большой. Самый громкий. Самый настоящий. Санджи готовит, Нами считает сокровища (и ругается, что “это вообще не нормальное золото”), Усопп рассказывает как он “с самого начала знал, что они дойдут”, Санджи готовит самые наивкуснейшие блюда, Чоппер пьёт сок и плачет, Фрэнки орёт, Брук играет, Робин тихо улыбается, Джинбей весело смотрит на него. А Зоро… Зоро просто сидит рядом с Луффи. Он жует мясо, пока мечник спрашивает о том, что же будет их ждать дальше. Луффи задумывается. По-настоящему, серьёзно, так, как редко делает. "Свобода", это все, что он говорит. Зоро хмыкает и лениво возражает ему, ведь "это не план". Он отвечает, что это и есть план, прям самый-самый настоящий. Зоро снова усмехается и хмыкает. Они чокаются кружками.       Уже давно за полночь, скоро будет рассвет. Луффи пьет, веселясь, но в то же время задумчиво глядя на луну. Большинство его накама уже спят, и, он думает, он может дать себе волю, когда он тут, один, сидит на холме и смотрит лишь на круглый белый диск на небе. Он рад. Он просто счастлив, и, чтож, его жизнь определенно была хороша: много приключений, друзей, хороших боёв, соперников и мяса. Это мог бы быть славный конец. Так или иначе, он мог бы теперь хоть завтра идти на эшафот, самолично подставляя свою голову для отрубания. По крайней мере, все его мечты бы были исполнены. Но он не хочет. Не сейчас. Кажется, будто он не должен сейчас умирать, кажется, будто его смерть после исполнения мечты, будет ощущаться так, будто он предал Эйса. Эйс, в конечном итоге, подарил ему жизнь. Имеет ли право Луффи распоряжаться этой жизнь так расточительно?       Он думает о Эйсе, а значит и о Уте и Сабо. Грустно усмехаясь, он думает о том, что, наверно, это было бы весело, рассказывать им, живым, что он стал Королём Пиратов и, теперь, он может выполнить свое обещание, отдав свою соломенную шляпу обратно Шанксу. Наверно, Сабо потрепал бы его по голове, а Ута, может, сочинила бы об этом песню, пока Эйс смотрел бы на него с гордостью. Но этого всего нет, и, впрочем, никогда уже не будет. Он делает глоток, привычно обжигая горло. Он иногда думает о том, что его старшие – просто ужаснейшие лжецы. Столько обещать, и, вот, когда конец – не быть рядом с ним. Хах. Ужасно. Он смеется, тише, чтобы не разбудить накама, и, похоже, все же не сдерживает одну слезу. Он смотрит на луну, что так высоко-высоко, с умиротворённой улыбкой на губах, и, все же, не вытирает эту каплю влаги. Пусть. Луффи сильный, он, еще со времен Маринфорда, не плачет ни перед кем, может, всхлипы, но никак не рыдания. Однако даже ему, новоиспечённому Королю Пиратов и капитану Мугивар, нужен отдых. Он рад иногда дать волю эмоциям.       Пока луна освещает его лик, он думает ещё и о том, что же будет дальше. Тот вопрос, что задал Зоро... Конечно, Луффи думал об этом множество раз. В конце концов, он – капитан, он должен знать о таких вещах. "Свобода", хах? Да, свобода. Но не своя, свою он уже получил. Он дал ее, свободу, своим накама, освободил и их. Но этого недостаточно. У Луффи в планах освободить весь мир. Это сложно, да, но есть вещи, которые стоит сделать. Ника внутри него словно мурчит. Он ещё с того момента, как вступил сюда, все не унимался. Луффи не уверен, но, скорее всего, думает он, его друзья могли видеть вокруг него какой-то странный ореол. Это Ника шалил. Луффи особо не обращает внимания на него, не сейчас, но он знает: Ника поддерживает его. Поддерживает его, его мечты и дальнейший действия.       Еще немногим ранее, в те же свои двадцать два, он не понимал, почему же ему надо быть явиться на Мэри Джою. Но, вот, ему доходчиво объяснили это. Не словами, нет, Ника никогда так не делает. Ощущения, чувства, мысли. Так или иначе, Ника – Бог Свободы и Солнца, и, чтож, конечно он хочет, чтобы следующее, что сделал Луффи – это освободил от оков неволи большее количество людей. Луффи знает, ему уже сейчас, от Рафтеля, надо держать прямой курс туда. Что-что, но кому как не ему знать о характере Ники, что так обострилась в последнее время? Он знает, Солнце справедливо ко всем и, чего уж, любит тоже каждого. Но просто кто-то становится слишком жадным, и желает себе Его полностью. Солнце таких не любит, таких Он с почти что упоением обезвоживает под своим зноем, заставляет плавиться и желать себе смерти, дабы закончить эти страдания. Солнце добр ко всем, кто желает греться под его лучами, и кровожаден до тех, кто хочет пладеть ими.       Да, наверно, Святая Земля станет следующим пунктом назначения в их путешествии. Хах, интересно, его накама удивятся, когда наутро они проснуться с похмельем, впрочем, как и он, и, вот вам, Санни должна плыть в сторону Ред Лайн. Что-то подсказывает ему, что Нами будет ругаться, но, конечно же, выстроит маршрут. Кажется, у них нету этернал-поса на Мэри Джою. Наверно, надо его достать, да? А впрочем, плевать. Разве они и до этого не вторгались в земли, безо всякой подготовки? Хотя Нами, опять же, будет злиться.       Ему двадцать два, и, он уверен, скоро Святая Земля будет гореть огнём. Интересно, стоит ли позвать ещё и союзников для подкрепления?

***

      Сабо все еще двадцать пять, а новости про Луффи последние три месяца совсем не поступают. Он немного волнуется, но, всё же, его младший брат – пират, так что затишье, когда он со своей командой вне попадается на глаза кораблям Дозора или же просто журналистам, вполне нормальное явление.       И все же, он на иголках. Скорее, не из-за Луффи, ну, не полностью из-за него. День свершения Правосудия близко. Цель, что поставила себе Революционная армия, скоро осуществия, и это "скоро" даже имеет уже определённое число. Две недели. Ему нужно прождать две недели. Две недели, пока он ещё раз сверит все данные, проверит карты, сделает правки в срочнейшем порядке, если что-то изменится и задействовует некоторых людей, подговорённых им.       После того раза на банкете, он старался еще усерднее, чем раньше. Если раньше он считался "лояльным", то сейчас имеет статус "доверительный". Сабо – хороший актер, и, конечно, ему не трудно притворяться будто все те тайны, коим дают ему доступ, останутся тайнами. Он собирает компромат, конечно, тонны компромата, что будет использовать. Так или иначе, народу тоже надо объяснить смену власти. Хотя, казалось бы, кто там не понимает причину?       Дозор тоже сейчас неспокоен, это точно. Он часто слышит разговоры остальных дозорных о том, что Главнокомандующий Акаину стал слишком жестким, совсем не дает волю, настоящий деспот. Все складывается как никогда лучше: нарастающее недовольство народа, недовольство дозорных, их, революции, активные действия, чутка подстрекающих и то, и другое. Революционная армия всегда действовала во добро, но ради всеобщего блага нужны жертвы. Если это лишь "плохое настроение" людей для того, чтобы все способствовало плану, чтож, не слишкомо-то и большая жертва для мира, считает Сабо.       Вообще, они выбрали день, когда Справедливость (как учил дедушка, с большой буквы) восторжествовует не случайно. Через две недели, у одного из Святых будет свадьба. Свадьба с огроменным размахом, на который, он читал, пригласили даже Гаросеев. Они, скорее всего, не придут, но им всё равно стоит это учитывать. Конечно, это слегка неразумно получается – нападать тогда, когда все там в сборе: и дозорные, и Гаросеи, еще может кто-нибудь, но это здорово отвлечет внимание. Революция – дело громкое, то, что является кличем народа, однако Революционная армия всегда была слишком тихой для того, чтобы не попадаться на глаза Правительства.       Сабо выдыхает. Два года. Два года он дышал этим воздухом – сладким, тяжелым, пропитанным самодовольством и кровью. Два года он склонял голову, когда мимо проходили те, кого здесь называли богами. Два года он слушал их смех, их ленивые приказы, их скуку, от которой умирали люди. И всё это время он был идеален. Слишком идеален. Конечно, ведь он должен был стать самым "лучшим" и "удобным". Впрочем, он стал. Они доверяют ему. Хах. Это почти смешно.       Иногда, стоя на посту, он ловит себя на том, что его губы едва заметно дрогнули. Не улыбка – нет, конечно нет, он не настолько глуп. Но что-то близкое. Что-то, что нельзя показать. Что-то, что прячется глубоко, под слоями дисциплины, под маской покорности, под ровным дыханием и холодным взглядом. Осталось две недели. Эта мысль возвращается снова и снова, как тиканье часов, которых здесь нет. Она не давит – наоборот. Она держит его на плаву. Делает всё это… Выносимым. Сами мысли об этом, его грезы, что скоро осуществятся заставляют его прятать свой сумасшедший смех.       Две недели – и этот белый город перестанет быть неприкасаемым. Две недели – и эти люди узнают, что такое страх. Он знает, как это будет. Не в деталях – даже они не планируют революцию столь аккуратно, да и она никогда не бывает таковой – но в сути. Он знает, будет пламя. А ещё крики. И, да, разрушение. Падение того, что считалось вечным. И он будет здесь. Конечно, он будет, черт возьми, что угодно, но он будет здесь стоять. Не как дозорный, конечно нет. Сабо ненавидит эту белую униформу, ненавидит это руководство, ненавидит эту систему. Он будет тут, как тот, кто открывает двери изнутри.       Он продолжает выполнять приказы. Холодно, четко и безупречно. Сабо проверяет периметры, спровождает, стоит за спинами тех, кого ненавидит больше всего на свете. Если ему приказывают наказать кого-то, то он делает это. Ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений. Ровно настолько, чтобы не запомнить лица полностью. Ровно настолько, чтобы потом… Мысль обрывается сама собой, но не исчезает. Сабо – революционер, и ему не нужно заканчивать свои мысли, когда дело касается тех, у кого нету прав.       В любом случае, он не позволяет себе торопиться. Терпение — это единственное, что держало его здесь все эти годы. Терпение и цель. Если сорваться сейчас – всё рухнет. Не только для него. Для всех. Иногда, ночью, когда смена заканчивается и ему позволяют уйти, он остаётся один. Без свидетелей, без взглядов, без всякой необходимости играть роль. И тогда маска становится тяжелой. Он не снимает её, не может себе позволить. Просто стоит, закрыв глаза и дышит. В эти моменты ненависть перестает быть холодной. Она становится живой и горячей, почти невыносимой. Она словно огонь, что подталкивает его ко всему. Она поднимается из груди к горлу, требует действия, требует движения, требует разрушения прямо сейчас.       Но он держит её и сжимает. Запирает обратно, под двойной замок, чтоб наверняка. Потому что осталось всего две недели. Он слишком далеко зашел, чтобы сорваться сейчас. Иногда он вспоминает, зачем всё это. Не идею. Не революцию. Не абстрактную свободу. Лица. Людей, которых он видел здесь. Людей, которых больше нет. Людей, которых сломали, уничтожили, стерли, как будто они никогда не существовали. Но, в первую очередь, это одно лицо. Лицо его младшего брата, драгоценного Луффи, что все еще не увидел его, живого и смеющегося.       Он думает об этом, и вспоминает, что у него за цель. И тогда злорадство становится острее. Не радостным, нет. Он не тот человек. Но точным. Холодным, словно нож занесённый над глоткой. Они не подозревают. Они даже не смотрят на него по-настоящему. Для них он – вещь. Удобная, послушная, надежная вещь. Именно поэтому всё получится, маниакально думает Сабо.       Он знает расписания, маршруты, слабые места, где можно пройти, где нельзя, где охрана – лишь иллюзия. Он знает, кто из них боится, а кто слишком уверен в себе. Он знает, где ударить. Две недели. Он считает дни не по календарю, скорее, по внутреннему ощущению. Каждое утро чуть легче. Каждая ночь чуть короче. Он почти чувствует, как это приближается. Впрочем, думает он, все чувствует, просто еще не знают точно число. Хотя даже насчёт этого можно поспорить. Это ощущение действует на всех одинаково. Как перед бурей. Тишина становится гуще, а воздух – тяжелее.       Где-то внутри него – там, где он уже давно перестал быть дозорным, хотя, он им, впрочем, никогда и не был — разгорается что-то другое. Пока что это не пламя, ну, не полностью. Предвкушение. Вот это что. Он снова стоит на посту: прямо, спокойно, безупречно. Голова чуть опущена, а взгляд пуст. Руки за спиной. Казалось бы, идеальный дозорный. Но никто из здешних не заметит того, что его глаза все же проявляют одну эмоци, когда он отворачивается на мгновение – безумие. Сабо уже давно не видел своего младшего брата, но он часто слышал от всех, кто знаком с Луффи, да и просто слышал – Мугивара Луффи, Йонко и капитан Соломенных шляп – абсолютно безумный человек. Эйс, кажется, был таким же, не так ли? А Ута...? Сложно представить ее, смеющуюся словно бы в припадке или же с таким блеском в глазах, будто она сейчас же воспламенится, но Ута их сестра, так что, она от них, вероятно, недалеко ушла бы. Сам факт того, что они все похожи в этой своей черте, заставляет его грудь трепетать, а нежная улыбка так и норовит выйти на волю.       Думая о своей семье, он невольно вспоминает то существо, что оскверняет Эйса одним своим существованием. Этого ублюдского робота, которого окрестили "S-Пумой". После того раза, в банкете, он больше никогда не видел его. Почему? Потому что Сабо не уверен в том, что в следующий раз он содержится. Ненависть бурлит в нем об одной мысли об этой твари. Он старается всячески избегать тех мест, где появляется Святая Милли или кто-то из её семьи, ведь знает, что этого Серафима создали для них, для того, чтобы он вился вокруг них и выполнял их мерзкие указания. Он умрет, думает Сабо холодно, ведь причиной его смерти стану я сам. Не сосчитать сколько рак он представлял, как убивает это существо. Разрывает его ноги и руки, ломает шею, хотя, впрочем, он не уверен, что не увидит там провода вместо крови и мышц.       Сабо двадцать пять и, он уверен, скоро Святая Земля будет гореть огнём. Он надеется, что ее первой жертвой станет то существо, носящее лицо Эйса.

***

      Уте всё ещё двадцать четыре, когда её судьба решается, а она всё также не знает о том, как там её братья. Как она и предполагала, её хотят отослать в Сабаоди. Хах. Восемь лет, да? Она тут со своего шестнадцатилетия, со времен, когда обычные девушки испытывают свою первую нежную влюблённость, а ей оставалось бы всего год для ее выхода в море. За эти восемь лет она бы стала отличным музыкантом и пиратом. За эти восемь лет она бы встретила бесчисленное количество людей: друзей, врагов, соперников, союзников, может быть, даже любовь, думает она с горечью. Может, она бы смогла сейчас быть рядом со своим отцом. Шанкс, наверное, не был бы против, плыви она с ним, не так ли?       Но она не там. Она никогда не выходила в море, не встречала друзей, не плыла вместе с Рыжими. Она была все эти восемь лет тут, на Мэри Джое, терпя унижения и насилие над собой, недоедая и надеясь на то, чтоб ей подали хотя бы объедки других рабов. Ещё и помереть хотела до некоторых пор, думает она с ироничной усмешкой. Но скоро она выберется. Ну, её выпрут. Этим подонкам всё же надоело держать её у себя, и, чтож, разве она против?       На её спине сейчас красуется клеймо, как доказательство: эта рабыня одного из Небесных Драконов. Это клеймо - "милость" Святого Лиама для нее, за её "хорошую службу". Он говорит, что ей нужно молиться на него, ведь он "содержал её, кормил, а ещё дал ей сейчас клеймо, чтоб купили подороже и быстрее, так она найдет хороший дом и хозяев. Всем хочется того, что использовали Небесные Драконы". Хах. Она всё ещё презирает само понятие ненависти, но это место она ненавидит больше, чем всё в своей жизни.       Она помнит, как ей поставили эту чертову метку. Эти ублюдки, дозорные, приковали ее цепями, поднесли раскалённый метал к ее спине. Она обожглась уже тогда, на расстоянии, но потом сталь коснулась её кожи. Кожа начала плавится, запахло жареным мясом, а она сама чуть не оглохла от своих криков. "Блюстители Правосудия" смеялись над ней. Кажется, она хотела сказать что-то о том, что ненавидит их. Она не помнит, голова начала опускаться до того, как слова образовались в звук.       Она проснулась в своей клетке и не знала о том, сколько времени прошло. Может минуты, может часы, а может и полноценные дни. Время расползалось. Ей хотелось бы прижаться спиной к холодным прутьям, но холод не помогал. Ничего не помогало. Это ублюдское клеймо жило своей жизнью. Если сначала это был просто огонь – резкий, ослепляющий, как будто кожу разорвали и залили расплавленным железом, то сейчас было хуже. Теперь это не огонь, лишь угли. Тлеющие и пульсирующие угли глубоко под кожей. Каждый удар сердца будто раздувал их снова, и боль шла волнами – невыносимая, вязкая, такая, от которой невозможно отстраниться. Она не приходила и уходила. Она была. Ута стиснула зубы и всё равно тихо зашипела.       Её руки автоматически тянутся к спине. Пальцы замирают в миллиметре. Нельзя. Она уже пробовала. Кожа там была другой – чужой, натянутой и болезненно чувствительной. Стоило коснуться – и боль взрывалась, как будто её только что нанесли заново. Но хуже было другое. Зуд. Не обычный – не тот, что можно перетерпеть. Этот зуд был где-то глубже, под коркой, под ожогом, под самой кожей. Хотелось разодрать, содрать, вцепиться ногтями и вытащить эту боль наружу, выскрести её из себя.       Она судорожно втягивала воздух. Пальцы всё еще дрожали. Пот стекал по вискам, по шее, попадал на ожог – и это было как новая пытка. Щипало, жгло, усиливало всё сразу. Нужно было дышать. Просто дышать. Она попыталась считать вдохи, как её когда-то учила Макино. Раз. Боль. Два. Пульс в ране. Три... Она сбилась. Снова. Мысли её не держались. Всё возвращалось к одному: убери это, содри, выжги, сломай себе руку, лишь бы не чувствовать. Сделай все возможное, чтоб это ощущение пропало.       Но она знала, что это не просто. Это никогда и не было простым. Конечно, именно на то, что это был шрам, ей было плевать. Шрамы, раны, торчащие кости – ничего, с этим живут. Но это было не просто ранение, это было чертово клеймо. Клеймо – это не только боль. Это память. Это то, что теперь с ней всегда. Она закрыла глаза. И вдруг поймала себя на том, что боится не боли, уже давно нет. А того, что когда-нибудь привыкнет к ней, к этому ощущению на спине, что будет жить с ней вечно. Это был самый худший ее кошмар. Тот факт, что она бы ходила так всю свою жизнь, которую она, вопреки всему, собирается ещё прожить, хотя бы для своих братьев, заставляет ее поёжиться.       Ей страшно лишь за это, и, все равно, это не самая ее большая проблема, поэтому стоит собраться, думает она. Ута выйдет на свободу. Она сбежит. И тогда она что-нибудь сделает с этой меткой. Какую-то татуировку, может быть. Что-то, что будет это скрывать. Что-то, на что она будет смотреть не с презрением и ненавистью. Ута ненавидит свое тело и голос, но сейчас этот шрам она ненавидит сильнее.       Она знает, что через две недели она будет на корабле, плывущем в Сабаоди. Точную дату её "ухода" ей "любезно" сказали те самые подонки, что приковывали ее. Кажется, они что-то говорили про то, что она уплывет в неудобное время. Что-то про то, что за ними не проследишь нормально, ведь итак везде адмиралы ходят, начальство всё тут, дел итак много, а тут ещё и эти рабы. Так Ута узнала о том, что за их кораблем надзор будет самый малый, ведь основные силы Дозора должны быть на чьей-то там свадебной церемонии.       Зная это, какое она имела право не воспользоваться это информацией? Она ещё не знает о том, сколько вышлют вместе с ней, но, их, наверно, немного. Не всякие выживают до того, как их "возвращают" как бракованных. Она слышала даже о некоторые случаях, когда "бракованные" рабы пропадали. Это говорили те же дозорные, что перетаскивают ее клетку. Говорят, был раб в камере, потом проверяют ещё раз, а раба нету, хотя дверь закрыта, на окнах всё та же решётка. Некоторые дозорые, что были в Импел Дауне, говорят о том, что там тоже такое было. Они стараются не ворошить это гнездо, ведь, Ута знает, они трусы, им просто страшно. Сверхъестественная сила, да? Ута в это не верит, но в любом случае до её побега всё еще две недели, а ткань на прутьях всё также мешает увидеть ей свет.       Скоро она будет на свободе. Она увидит небо, как тогда, восемь лет назад, и влюбится в него снова. Она увидит солнце, почувствует на себе его лучи и улыбнётся ему. Ута предполагает, что она наверняка мертвецки бледная, а ведь в детстве боялась обгореть на солнце. Сейчас обгорать не отчего, но скоро будет, уж она-то постарается. А ещё она увидит море. Море, по котрому она мечтала плыть, море, которое дарует жизнь и забирает его, море, что сделает тебя самым свободным всего за мгновение, пока ты находишься в ней. Она почувствует ветер на своих, неухоженных уже с давних пор, волосах, ветер, глядящий её по голове и шепчущий о том, что она, наконец, свободна. Она увидит землю, плодородную землю кого-то острова, а не эту искусственность, из которой состоит Мэри Джоа.       Мысли об этом возрождают её словно Феникса из пепла. Хах. Кажется, в детстве Шанкс ей говорил о том, что есть на свете пират, который является Фениксом. Он говорил , что у него есть настоящие крылья и он даже умеет летать! Интересно, как он выглядит? Ей бы хотелось с ним познакомиться. Всё таки есть разница в том, чтобы зваться птицей и быть им.       Ута всё еще не знает, что именно будет, но, чтож, "что-то" близко. Она это чувствует. "Что-то", которого она окрестила "Событием", заставляет встрепенуться каждого. По дозорным можно понять, что они бояться. Они надеются, что Событие не произойдет, как они предполагают, в день... Чьей-то там свадьбы? Она не знает, но, если уж Событием случиться на пару с её "уходом", то как она может не использовать это?       День своего побега, день, когда случится Событие (никто этого не говорил, нет, просто есть ощущение, что одно будет накладываться на другое), она именует "Днём Свободы". День этот настанет очень и очень скоро, две недели после всего того, что она переживала здесь годами – всего лишь несколько минут для неё. Событие произойдет, пока она будет бежать, предполагает она, и, наверняка, затронет оно всех. Каждого, от нижайших рабов до тех, кто управляет Святой Землёй. Неизвестно лишь одно. Является ли Событие тем, что поможет ей и другим? Она не уверена, но она надеется что это так, ведь иначе бы эти "блюстители Справедливости" не стали бы так волноваться, да?       Уте двадцать четыре, и, она надеется, скоро Святая Земля будет гореть огнём. Успеет ли она сбежать, при этом слыша их страдания? Она надеется, что да.

***

      Эйсу всё еще было двадцать пять, а он всё ещё не обнялся со своей семьёй. Его личность всё также возвращается к нему, и, чтож, он начинает вспоминать действительно многое. Если раньше его воспоминания возвращались лишь как обрывки лиц, где-то там, глубоко, то сейчас они словно цунами, что захлёстывают его. Это странно, хотя, казалось, осталось ли для него чего-то "странного"? Цунами пожирает его, наплевав на то, где он и что он там делает. Пожирает стремительно и безжалостно, показывая воспоминания самой разной давности и самого разного содержания.       Он мог неожиданно вспомнить в подробностях то, как Татч умирал, и ему было трудно удержаться от того, чтобы не сжечь что-нибудь и не кричать от горя. Он мог неожиданно вспомнить какое-то приключение из детства, и ему было трудно удержать себя от улыбки и теплого смеха. Он мог неожиданно вспомнить о том, какие ночи он иногда проводил в каюте их старпома, и ему было трудно удержать себя от того, чтобы не уйти оттуда быстрее, лишь бы не видели его краснеющего лица (интересно, как там Марко сейчас?). Он мог неожиданно вспомнить то, как больно ощущается пробитая насквозь грудь, и ему было трудно не задыхаться.       Эйс вспоминал, и, чтож, теперь он, если так посмотреть, больше Эйс чем Пума. Это ему определённо нравится, но жизнь стала намного сложнее. Ведь все так просто, когда ты машина. Тебе приказали – ты сделал, тебя отключили – значит спишь, тебе сказали не думать – ты не думаешь. Это легко, но Эйс это ненавидит. Ему с самого детства не нравилось пресмыкаться перед другими, быть куклой в их руках.       Скоро свадьба Святой Шиммер, одного из Небесных Драконов, и её отец хочет устроить грандиозное празднование. Там будет уйма народа: Святые, дозорные, и даже Гаросеи. Так что, конечно, там автоматически будет и охраны много, всё таки, все трое адмиралов в одном помещении – это не шутки. Эйс – не машина, но он любит использовать способности машины для того, чтобы узнать какую-то информацию.       Эйс пробегается по базе данных, и, наконец, находит то, что он искал. Уту высылают отсюда в Сабаоди. Он выдыхает. Дело в том, что неделей ранее он договорился с Милли о том, что она выполнит одну хотелку её "фаворита". Он попросил о том, чтоб она уговорила своего брата, Лиама, на то, чтобы купить новых рабов, а старых выслать, ведь они уже "старенькие и непригодные". Была бы эта жирная дура чуть поумнее, может и поняла бы, что, вместо хихиканий, она должна была отвести его на осмотр. Всё таки, для мира Эйс – Серафим, а Серафимы не "хотят" и не "просят". Но, в любом случае, Милли уговорила своего двоюродно братика отослать всех рабов. Он не присутствовал при том разговоре, но она вышла к нему вся радостная, говоря о том, что, вот, она хорошая девочка, сделала всё, как сказала возлюбленный. Он улыбнулся, и поблагодарил её. Эйс не любил быть мудаком, ни тогда, ни сейчас, но на кону жизнь его сестры, а все знают о том, что Портгас Д. Эйс сделат всё возможное для своей семьи.       Ута должна уйти в тот же день, в какой случитяя свадебная церемония. Он специально "очень миленько" попросил Милли сказать этот день, якобы "зачем им в такой день мешаться". Он знает, во время церемонии, уплывающим куда-то там рабам будет уделено меньше всего внимания. Он просто надеется, что Ута уйдет тихо, так, чтоб её даже не заметили. Он надеется, но что-то подсказывает, что его надежды не оправдаются. Как минимум, потому, что есть ещё несколько причин для того, почему в этот день будет очень шумно и, конечно, это не только из-за Певчей.       Мятеж, предполагает он. Чтож, опять же, конечно это все чувствует. Они, по большей части, не дураки. Тоже предполагают, что восстание вспыхнет в день этого праздника, но, лицам выше адмиралов этого не объяснить. Мне нужно будет подавить восстание, сказал бы Эйс, будь он хоть на минуту предан также как и Пума (хотя Пума – Серафим, он может быть предан кому угодно, кто прописан у него в протоколе), но единственное о чем он может думать, так это о том, что скоро всё закончится. Не понятно, что именно это вот "всё", но "всё" для кого-то уж точно закончится. Эйс лишь надеется на то, чтоб это было не для него.       Революция грядёт и стучится в двери. Хотя, думает Эйс, в тот день никто из революционеров не постучится, а двери все, скорее всего, будут сломаны. Он их не винит, никак нет, в конце концов, он будет с ними. Он будет с ними, будет сжигать тут всё и, он надеется, что это место будет умирать, может, даже долго, не то, чтобы он возражал.       Эйс – человек, и есть вещи, о которых он волнуется. Он волнуется об Уте, которая скоро должна уйти, так или иначе, о Луффи, о котором почему-то все ещё нет вестей в газете, и о Сабо, которого он увидел всего лишь один чёртов раз. Кстати, о Сабо. Эйс внезапно вспоминает, что Сабо – дозорный. Твою мать. "Твою мать"?. Ах, да, он всё еще не привык ругаться, хотя делает это постоянно. Так вот. Твою мать, Сабо. Сабо – дозорный, а значит будет стоять за Мэри Джою и Небесных Драконов. Сабо – дозорный, что имеет статус "доверительный", с значит он будет очень яростно стоять за Мэри Джою и Небесных Драконов.       Эйс не любит быть мудаком, ни тогда, ни сейчас, и, конечно, драться против брата не входит в его планы. Однако, с другой стороны, Эйс ни за что не будет с дозорными, он был сыном пиратов, свободных людей, и всю жизнь был пиратов, свободным человеком. А Мэри Джоа – место, где не приветствуется свобода и любые попытки нарушить это, жёстко присекаются. Единственное объяснение тому, почему он всё еще притворяется Пумой в том, что Ута еще не сбежала, а революция лишь грядёт, а не происходит.       Это сложно. Он вздыхает. Эйс сожжёт тут все, это даже не обсуждается. Но Сабо... Это переменная, которую он, почему-то, не учёл. Чёрт. Эйс ненавидит такие диллемы, но что-то надо придумать, это также не обсуждается. Он, конечно, может сделать так, чтобы... Обездвижить Сабо? Или что-то в этом духе? Он знает, Сабо, так или иначе, просто человек, в базе он отмечен как "не съевший дьявольский фрукт".(Дьявольский фрукт... Интересно, где сейчас его Мэра-Мэра но Ми?)       В любом случае, Сабо человек, хоть тут еще и сказано, что он владеет Хаки Наблюдения. Эйс ужасно горд за своего брата, может быть, будь всё как раньше, он бы сейчас прыгал от счастья на корабле старика. Но как раньше уже никогда, впрочем, не будет, а проблема тем временем не уходит. Эйс, если быть честным, не хорош в составлении планов, то есть, он хорош, только редко у него эти планы вообще идут так, как нужно. Мозг машины и его когнитивные способности никак не помогают в этом.              Эйс – человек и он волнуется, что с Сабо что-то произойдёт. Эйс – старший брат и он очень любит своих младших, но сделать зло ради добра для них? Действительно помешать Сабо, может, попытаться открыть ему глаза на то, почему Дозор – это куски дерьма? Но это будет значить, что Эйс не уважает его выбора. Впрочем, думает Эйс, если так посмотреть, Сабо был мертв кучу времени, так что, было бы странно предполагать, что он стал дозорным. Было бы странно предполагать, поправляет себя он, что Сабо вообще выжил. Но вот они тут. Сабо жив, дозорный, и он сам жив, является человеком в теле биооружия, и Ута нашлась, она там в тёмной-тёмной комнате, и Луффи, благо, живой, но, пока что, без вестей. Ха-ха. Какая же веселая семейка получается! И как это всё только складывается так?       Возможно, Эйс бы выпил, но на его новое тело не действует алкоголь. Это бывает почти что физически болезненно в некоторых ситуациях.       Эйсу двадцать пять, и, он уверен, скоро Святая Земля будет гореть огнём. Он просто надеется, что Сабо будет в порядке. Интересно, будет ли рад его брат видеть его живым? Эйс уверен, что да, ведь Сабо наверняка скучал по нему также, как и сам Эйс по Сабо.