Глава 1. One Way Or Another.

Дин Винчестер давно смирился с судорогой в теле, появившейся вследствие безостановочной выпивки. Поначалу ощущавший зудящее беспокойство, теперь к сокращениям в конечностях безразличный, Винчестер просиживает заиндевевшую задницу на потертом сиденье «Импалы», из которой склизким утром ранее жестко вытрусил осыпавшиеся сигаретные окурки и прилипшие шоколадные крошки. С каждым днем работа складывается все дерьмовее: выслеживать, надрывая очко, тварей оказывается все проблематичнее, особенно принимая во внимание прелюбопытное понижение цен на бухло, манившее старшего Винчестера своей легкодоступностью и замечательной способностью выбивать из него дурь. Примечательно: чем больше он упивается, иногда до отключки, тем менее человекообразной и более склонной к поползновениям становится мерзкая добыча. Дрожащими сухими пальцами Дин вынимает помятую пачку Маверик, влажно кашляет, сотрясая пустую грудь отхаркиванием, и жалко засовывает тонкую палку в потрескавшиеся губы, закусывая несвежими зубами. Мужчина давно перестал следить за санитарией полости рта, да и трусы не мог вспомнить, когда в последний раз засовывал под кран, предпочитая устало натягивать их на худые ноги, иногда совсем не снимая. После трусливой ретировки братца Дин держался еще какое-то время бодрячком. Пока не пропал отец. Теперь возобновил отношения с брошенными еще в старшей школе сигаретами, не говоря уже о доброй пинте. Тридцать первого октября две тысячи пятого года Дин вломился в квартиру брата в Стэнфорде, перед этим за неделю самоотреченно отгородив себя от любого вида похмелья, и неожиданно столкнулся с ослиным упрямством младшего. По итогу крепко рассорились. Сэм наорал на него — мол, тот перепугал и жителей общежития, и Джессику. Дин тогда раздраженно отмахнулся, явно не оценив рыцарские выкидоны младшего. Погавкал, дребезжа слюной и стараясь не показывать, что до этого потаенно хранил теплые мысли о побратимском воссоединении. Когда судорога в очередной раз выкручивает пальцы на правой руке, Дин прижимает ладонь к раскаленной решетке обогревателя, тупо глядя, как белеет кожа. Она выходит из подъезда в 07:15. Дин фиксирует это движением зрачков, не поворачивая головы. Девушка двигается как новый метроном: сухой стук каблуков по щербатому лужистому асфальту, четкий поворот ключа в замке старой «Хонды». На ней юбка-карандаш, сидевшая так плотно, что Дин видит напряжение в её икрах при каждом шаге. Она застегнута на все пуговицы, затянута в свой ебучий график, как в корсет. Винчестер чувствует, как в горле вскипает горький комок похмельной желчи, и манерно кривит губы, передразнивая ее тошнотворную стерильность. Его мутит от её чистоты. — Ну, привет... — выдыхает он скорее по привычке, беззлобно, выплевывая на пол остатки табачной крошки. Нужно зайти внутрь. Сегодня не ради воровства. Дождавшись, пока синяя «Хонда» вяло скроется за поворотом, Дин вываливается из машины. Ноги, не знавшие нормального движения, отзываются резкой, колющей болью в коленях. Он бредет, сгорбившись, к её подъезду, стараясь не хромать слишком явно. В руках, спрятанных в глубокие карманы серой толстовки, сжимает щедрый набор отмычек. Пальцы сводит, суставы щелкают, но память тела срабатывает безупречно. Щелчок — и он внутри. Препаскуднейше легко, птичка. Естественно, Дин понимает, что уперто нарабатывает себе ускоренный рак легких и прискорбную кончину, и все равно делает очередную долгую затяжку, попутно дергано стягивая капюшон и взъерошивая волосы. Казалось, что может быть дерьмовее, чем быть кинутым семьей? Оказалось, много чего. В доказательство этому пару месяцев назад одна сука с белесыми глазами, которую он не успел прирезать в Огайо, прокляла его, и теперь любое пагубное действие, что он умышленно наносил организму, отражалось на нем с тройной скоростью. Бонжур, коварный рак легких и знаменитый цирроз печени. Он подыхает. Буквально. Поэтому теперь границы «можно-нельзя», которые и до этого были карикатурно размыты, стали гиперболизированно безразличны. Винчестер никому не причиняет вреда, кроме себя. Да, может, иногда подчищает женские ящики нижнего белья и дольше положенного заглядывает под юбки (что он, впрочем, и до своей специфической болезни вытворял), но в основном живет скромно-безобидно, трахая исключительно с согласия и используя, когда просят, резинку, оставляющую постоянный, неунимающийся зуд. В какой-то момент он понял, что даже не спрашивает, больна ли его новобрачная, и засовывает член туда, куда предложат. Неприхотливый в своих требованиях, он лишь с легкостью усмехнулся, принимая новую нелепую реальность с истекающим стояком в ладони. Внутри было… не так блевотно, как он думал. Груда использованной косметики валялась на столике в ванной. Фен, воткнутый в розетку, на полу рядом с унитазом. Спасибо, киса, что хоть смыть за собой не забыла. Кровать не заправлена. Разношерстные носки по полу ведут в спальню, где неряшливо сношаются джинсы с лифчиком первого размера. Он игриво присвистывает, рваным оскалом разрывая рот, проводит одобрительно пятерней по бритому подбородку (единственная деталь гигиены, которую он выполняет регулярно, считая, что обертка снаружи всегда должна быть в форме), весело прогуливаясь по квартире. Это не та стерильная палата, которую он рисовал себе, пуская слюни в «Импале». — Ну и свинарник ты тут развела, куколка, — сипит он, вытирая обветренным тылом ладони нос. Он заходит на кухню. На столе — холодные объедки пиццы, покрывшиеся тонкой пленкой засохшего жира. Дин брезгливо тычет пальцем в край коробки, и в нос бьет запах дешевого сыра и кислых помидоров. Его взгляд цепляется за раковину, заваленную грязной посудой, явно оставленной на потом. Среди круглых тарелок сиротливо торчит нож. Обычный, кухонный, со щербатым лезвием. Ощущение металла в руке привычно успокаивает, даже если металл предназначен для резки докторской колбасы, а не для вспарывания брюха. Впрочем, зашел он в гости не с ее зубочистками играть. Дин опускает тяжелый взгляд на дверь спальни, наспех притворенную. Из утробы комнаты в нос лезет карамельный запах бюджетных духов, умеренно жалких, и едкий, химозный дух лака для волос. Он представляет, как она стоит перед зеркалом в убого освещенной ванной с единственной смуглявой лампочкой, которую он обещает поменять в следующий свой визит, и важно накручивает морковные пряди на дымную плойку, фиксируя в завершение лаковым покрытием. Она, Лайла, уютно и по привычке переступает с ноги на ногу и не чувствует, видимо, неудобства, поскольку он не замечает нигде поблизости стула, на котором она могла бы расположиться, да и зеркало висит чересчур высоко, чтобы сидеть и тут же в него глядеться. Лайла не вписывается в анкеты женщин, которых он трахает. Дин ненавидит возню с ухаживаниями (на самом деле боясь оказаться навязчивым или отвергнутым) и принципиально выискивает дам, готовых ублажить его без замечаний, часто грудастых или по крайней мере с умеренным, наполненным бюстом. Он особенно любит тыкаться носом в тепло. Лайла же — разумная молодая дамочка, чересчур юная для беспечного секса, чересчур избирательная для неразборчивых половых партнеров. Она из тех цыпочек, что, кажется, уже смирились со своим профессиональным одиночеством, ведь мужчины-стервятники под их высокопарную мораль не вписываются. Дин давно решил, что хочет попробовать вкус ее милой груди тяжелым языком. Не поймите превратно: у него не было каких-то запредельно вульгарных, мачистских мыслей с применением грубого насилия или угнетения простосердечной — обычный человеческий секс, чтобы разнообразить рутину перед скончанием. Дин уже увидел все, что хотел. Резкой гудок такси врывается в разряженный воздух квартиры, в которой еще витает тонкая струйка от сигареты, дух хозяина который растворился, как дым, вытесненный порывом ветра в окно.