Молли Уизли

      Ветер снаружи завывал с такой яростью, словно пытался вырвать Нору из земли вместе с ее глубокими, вековыми корнями. Когда-то этот дом был символом уюта, хаотичным, кривоватым строением, которое держалось исключительно на магии и любви. Но теперь, в эти темные, пропитанные страхом времена, магия казалась истощенной, а любовь превратилась в тяжелую, кровоточащую рану. Дом стонал, его деревянные перекрытия скрипели, как кости старого, измученного зверя, которому не дают спокойно умереть. Небо над Девоном было затянуто плотной, свинцовой пеленой, не пропускающей ни лунного света, ни россыпи звезд. Казалось, что над миром опустился бесконечный, беспросветный саван, под которым медленно задыхалась вся магическая Британия.       Защитные чары, наложенные Орденом Феникса, окружали дом невидимым куполом, но Молли Уизли кожей чувствовала, как этот купол истончается. Она сидела за кухонным столом, неподвижная, словно высеченная из серого камня. На кухне было холодно. Очаг, в котором годами весело трещал огонь, согревая большие кастрюли с похлебкой и противни с пирогами, теперь зиял черной, пустой пастью. Дрова отсырели, но у Молли не было ни сил, ни желания тянуться за палочкой, чтобы произнести простенькое заклинание розжига. Холод, пробиравшийся сквозь щели в рассохшихся рамах, казался ей правильным, заслуженным. Он гармонировал с тем ледяным оцепенением, что сковало ее внутренности.       Ее руки, привыкшие к постоянной, безостановочной работе, безвольно лежали на потертой столешнице. Рядом остывала кружка с давно заваренным чаем, поверхность которого покрылась тонкой, мутной пленкой. В доме стояла мертвая тишина, изредка прерываемая лишь завываниями ветра в дымоходе и мерным, безжалостным металлическим щелканьем.       Тик. Тик. Тик.       Эти звуки издавали знаменитые семейные часы Уизли. Раньше они были источником легкого раздражения и теплой материнской гордости. Молли любила следить за тем, как стрелки с именами ее детей скачут между отметками «Школа», «Работа», «В пути» или «Дома». Это давало иллюзию контроля, чувство, что ее большая, шумная семья находится под ее незримым крылом. Но с тех пор, как Темный Лорд вернулся, а война захлестнула их мир, часы превратились в орудие пытки.       Теперь большинство стрелок кучились в опасных зонах. Артур, Билл, Чарли, близнецы, Джинни — их имена вздрагивали, балансируя на грани. Но глаза Молли были прикованы лишь к одной-единственной стрелке. Стрелке, на которой было выгравировано имя: Ракель.       Вот уже третью неделю — двадцать один бесконечный день, пятьсот четыре часа непрекращающегося кошмара — эта стрелка была зажата в узком, проклятом зазоре между надписями «Смертельная опасность» и «Смерть». Она не двигалась. Она не возвращалась в безопасную зону, но и не падала окончательно в черную бездну. Она подрагивала, словно в лихорадке, издавая едва слышный металлический скрежет, который вгрызался в мозг женщины, лишая ее сна, рассудка и права на покой.       Как это могло произойти? Молли снова и снова задавала себе этот безжалостный вопрос, лихорадочно перебирая в памяти дни, месяцы, годы, словно пожелтевшие колдографии в старом альбоме. Где она ошиблась? В какой именно момент ее дочь, ее родная кровь, плоть от плоти семьи Уизли, незаметно свернула на этот мрачный, гибельный путь? Ракель всегда была другой — не такой шумной и безрассудной, как большинство ее братьев. Она росла упрямой, с ранних лет демонстрируя острый, как бритва, язык, способный осадить даже Фреда с Джорджем. Ответственная, порой не по годам серьезная, но при этом невероятно веселая, когда чувствовала себя в безопасности, и безгранично преданная семье. Она не любила Квиддич; пока Джинни и близнецы с гиканьем носились над крышей на старых метлах, Ракель предпочитала тишину. Молли с теплотой вспоминала, как дочь часами сидела в густой тени старой яблони в саду вместе с Биллом и Чарли, склонившись над шахматной доской. Ей нравилось размышлять, просчитывать ходы наперед. Она глотала толстые книги с той же жадностью, что и Перси, и могла часами стоять у кухонной плиты, помогая матери резать ингредиенты и варить сложные домашние зелья от простуды, безошибочно определяя момент, когда нужно убавить огонь.       А потом пришло письмо из Хогвартса. Молли помнила тот светлый, теплый вечер и их беззаботные шутки за семейным ужином. Кто-то из старших братьев, смеясь, бросил, что с таким упрямством и хитростью Ракель самое место на Слизерине. И Распределяющая Шляпа действительно выкрикнула название этого факультета. Но тогда, в те спокойные годы, это не казалось чем-то плохим или пугающим. Уизли и подозревать не могли, что Тёмный Лорд когда-нибудь вернётся, что детские факультетские распри перерастут в кровавую войну. Как не подозревали они и того, что их маленькая, умная девочка, их гордость, отдаст свое сердце не какому-нибудь славному пуффендуйцу или смелому гриффиндорцу, а влюбится, страстно и разрушительно, сразу в двух наследников самых темных чистокровных родов — Драко Малфоя и Теодора Нотта.       Миссис Уизли, словно это было вчера, до мельчайших деталей помнила тот проклятый канун Рождества. За окном мягко падал снег, в доме пахло хвоей, корицей и запеченной индейкой. Идиллию разорвал стук в окно — сова принесла экстренный праздничный выпуск «Ежедневного Пророка», который навсегда, безвозвратно перевернул жизнь их семьи. На первой полосе, колдография за колдографией, красовалась разгромная статья Риты Скитер о скандальных, порочных, по меркам консервативного магического общества, отношениях Ракель Уизли и двух слизеринских принцев.       Тогда в гостиной Норы разразилась буря. Это была не просто крупная ссора; это была настоящая катастрофа. Все они — оглушенные, испуганные, ослепленные стыдом и гневом — ополчились на девушку. Артур кричал, Билл бледнел от ярости, а Ракель стояла посреди комнаты, загнанная в угол, и захлебывалась злыми, горькими слезами, пытаясь защитить свои чувства. О, как отчаянно, как невыносимо жалела Молли о том дне! В разгар скандала ее дочь, всегда чтившая мать, впервые в жизни сорвалась. Она выкрикнула в лицо матери страшные, грубые слова, открыто посылая ее и все их «лицемерные правила». Молли, потеряв контроль от шока и боли, не сдержалась. Звонкая пощечина эхом отскочила от стен гостиной. В тот же вечер Ракель, бросив на них последний взгляд, полный разочарования и ненависти, покинула дом. Она больше никогда не возвращалась. Они сами, своими руками, разрушили то, что и так едва держалось на тонких нитях доверия.       Молли закрыла глаза, и по ее осунувшемуся лицу, изрезавшемуся новыми морщинами, скатилась одинокая, обжигающая слеза. Она упала на стол, оставив темное мокрое пятно на сухом, потрескавшемся дереве. Третья неделя. Третья неделя тишины и дрожащей стрелки на часах. Что происходит с ее девочкой там, в абсолютном мраке, среди Пожирателей Смерти, чьи сердца не знают пощады?       Воображение матери — самое страшное, самое изощренное оружие против нее самой. Каждую ночь, проваливаясь в тяжелую, липкую, беспокойную дрему, Молли видела кошмары, один страшнее и реалистичнее другого. В одних снах она видела, как Ракель, наивная и обманутая своей безумной, запретной любовью к Малфою и Нотту, наконец понимает, в какой безвыходный ад она попала. Молли физически ощущала этот холод — она представляла сырые, пропахшие плесенью и кровью подземелья, где Тёмный Лорд устроил свой суд. Она видела, как Беллатриса Лестрейндж, безумно и пронзительно хохоча, направляет палочку прямо в грудь ее дочери. Она наяву слышала истошные крики Ракель под пыточным заклятием Cruciatus. Мучают ли ее прямо сейчас? Наказывают ли за то, что она — Предательница крови, Уизли, мерзкое отродье, которое посмело прийти к ним и осквернить их ряды? Может быть, Темный Лорд использует ее как сломанную игрушку, как изощренный способ поиздеваться над Орденом Феникса? Может, ее давно бросили в темницу, лишили палочки, и теперь она медленно умирает от гноящихся ран и обезвоживания, в темноте осознав свою ужасную, непоправимую ошибку?       От этих мыслей сердце Молли сжималось так сильно, словно его стискивали железные тиски, ей становилось физически больно дышать, легкие отказывались принимать воздух. Ей хотелось кричать в пустоту, броситься в холодную ночь в одной ночной сорочке, бежать к Пожирателям напролом, упасть на колени и умолять, отдать свою собственную жизнь, свою душу в обмен на жизнь и свободу ее заблудшей дочери.       Но потом, когда слезы высыхали, приходили другие мысли. Мысли, от которых кровь стыла в жилах, превращаясь в лед, а душа покрывалась колючим инеем. Что, если стрелка часов находится между отметками «смертельная опасность» и «смерть» вовсе не потому, что Ракель пытают? Что, если она сама стала палачом?       В этих кошмарных видениях Молли видела дочь, облаченную в тяжелую черную мантию, с лицом, навсегда скрытым за безликой, равнодушной серебряной маской. Она видела, как Ракель, выбивая двери заклинаниями, врывается в дома беззащитных магглов или магглорожденных волшебников. Участвует ли она в этих ночных рейдах? Стоит ли она в одном ряду с кровожадным оборотнем Сивым, хладнокровно, не дрогнув ни единым мускулом, наблюдая за чужими предсмертными мучениями? Выполняет ли она особые, грязные и кровавые поручения самого Темного Лорда, чтобы доказать свою верность? Молли, содрогаясь от отвращения к собственному разуму, пыталась представить, как рука Ракель — та маленькая, теплая рука, которую она целовала, когда дочь разбивала коленки в детстве, — уверенно поднимает палочку, чтобы произнести Непростительное заклятие. Убивала ли она? Смогла бы она перешагнуть эту страшную, невозвратную черту?       Каждая мать хочет, должна верить в изначальную чистоту своего ребенка. Но война — это жернова, которые ломают людей, перемалывают их души в серую труху. Если Ракель хочет выжить там, среди фанатиков и садистов, ей придется ежедневно доказывать свою преданность их идеям. И цена этой преданности всегда одна — чужая кровь. Эта мысль была еще невыносимее, еще ядовитее, чем мысли о пытках в подземельях. Если Ракель мучают — она жертва. Ее можно спасти из заточения, исцелить ее раны, обогреть любовью и заставить забыть этот ужас. Но если она добровольно стала чудовищем… Как Молли сможет когда-нибудь посмотреть ей в глаза? Как она сможет обнять ту, чьи руки по самый локоть измазаны в крови ни в чем не повинных людей?       Часы снова скрипнули. Этот звук, когда-то такой привычный и даже успокаивающий, сливавшийся с мерным гудением чайника и треском дров в камине, теперь казался оглушительным. Он напоминал скрежет ржавого лезвия по оголенному нерву. Стрелка с выцветшей надписью «Ракель» дернулась на жалкий, но такой пугающий миллиметр в сторону отметки «Смерть» и замерла, мелко вибрируя, словно в агонии. Металл дрожал, отражая тусклый свет единственной догорающей свечи.       Молли судорожно выдохнула, подавшись вперед всем своим грузным, внезапно постаревшим телом. Пальцы, огрубевшие от бесконечной домашней работы и стирки, до боли вцепились в край деревянного стола, оставляя на старом лаке глубокие царапины-полумесяцы.       — Нет… нет, девочка моя, пожалуйста, — прошептала она в абсолютную пустоту темной, остывшей кухни. Голос прозвучал хрипло, сорванно, словно Молли не разговаривала ни с кем уже целую вечность, словно ее голосовые связки пересохли от невыплаканных слез. — Только живи. Что бы ты ни сделала, кем бы ты ни стала, как бы далеко ни зашла во тьму — только будь жива.       В этом коротком, отчаянном шепоте заключалась самая страшная, самая иррациональная и непобедимая правда материнской любви. Любви, которая не поддавалась логике Ордена Феникса, которая плевала на высокие идеалы Света и благополучие магического общества. Несмотря на жгучий стыд, который обжигал щеки каждый раз, когда кто-то из знакомых отводил взгляд при упоминании имени ее дочери; несмотря на леденящий душу ужас от возможных преступлений, которые та могла совершать в рядах приспешников Волдеморта, Молли сейчас хотела только одного. Она молила вселенную, чтобы эта тонкая металлическая стрелка не упала на черную, безвозвратную отметку.       Пусть Ракель будет предательницей идеалов своей семьи. Пусть на ее левом предплечье выжжена уродливая Черная Метка, пульсирующая ядом и злом. Пусть после того, как эта проклятая война наконец завершится, ее ждет суд Визенгамота и холодная, пропитанная отчаянием камера в Азкабане под надзором дементоров. Пусть весь магический мир отвернется от нее, проклиная ее имя. Все это не имело никакого значения перед лицом смерти. Суд можно пережить. В Азкабан можно носить передачи, можно добиваться апелляций, можно годами обивать пороги Министерства Магии, умоляя о смягчении приговора. Но смерть перечеркивает все. Смерть — это абсолютный конец, за которым нет ничего, кроме гранитной плиты на кладбище. Только пусть она дышит. Только пусть ее сердце продолжает гнать кровь по венам.       Ожидание смерти оказалось в тысячу раз хуже самой смерти. Эта старая, затертая поговорка, которую миссис Уизли когда-то слышала от своей бабушки, сейчас казалась ей единственной абсолютной, неоспоримой истиной, единственным законом мироздания. Если бы стрелка со звоном упала на черное деление, если бы часы оповестили о непоправимом — она бы, наверное, сошла с ума в первые часы. Она бы оплакала свою оступившуюся дочь. Разорвала бы на себе волосы в кровь, выла бы от животного, разрывающего грудную клетку горя, катаясь по грязному полу кухни, проклиная тот день, когда Тёмный Лорд вообще появился на свет.       Но потом… потом ей пришлось бы как-то собирать себя по кускам. Пришлось бы заставлять себя дышать, есть, говорить. Ради Артура, который и так постарел на десять лет за эти месяцы и чьи плечи согнулись под тяжестью тревог. Ради Билла с его страшными шрамами, ради Чарли, который рисковал собой в Румынии, ради Перси, который отдалился, но все еще был их сыном, ради Фреда, Джорджа, ради маленькой Джинни. Ей пришлось бы нести этот тяжелый, неподъемный крест матери, потерявшей своего ребенка. Это была бы понятная, хотя и невыносимая боль, имеющая свои границы и законы.       Но это вечное балансирование над бездонной пропастью, эта изматывающая нервы неопределенность, длящаяся долгими, серыми неделями, вытягивала из нее душу по капле. Медленно, методично, садистски. Молли казалось, что кто-то невидимый намотал ее внутренности на веретено и каждый день тянет нить все сильнее. Каждое божье утро она просыпалась в холодной постели с одной и той же липкой, парализующей мыслью: «Сегодня. Сегодня это точно закончится. Либо она выживет и стрелка сдвинется обратно, либо умрет, и этот кошмар завершится». И каждый вечер, когда сумерки затапливали Нору, она засыпала в неудобном жестком кресле перед фамильными часами, с воспаленными глазами глядя на все ту же дрожащую стрелку на границе двух миров. Жизнь в этом доме остановилась, замерзла, превратилась в один бесконечный зал ожидания.       Вдруг где-то наверху, в пустых спальнях, гулко скрипнула половица. Звук разорвал звенящую тишину, словно пушечный выстрел. Молли резко вздрогнула, выныривая из омута своих мыслей. Ее рука рефлекторно, повинуясь инстинктам военного времени, скользнула в глубокий карман выцветшего цветочного фартука. Деревянная рукоять волшебной палочки обожгла ладонь знакомым теплом. Сердце забилось где-то в горле. Неужели Пожиратели? Неужели прорвали защитные чары?       Она замерла, прислушиваясь, почти перестав дышать. Но спустя несколько секунд сверху донеслось глухое бормотание и лязг труб. Это был всего лишь старый упырь на чердаке. Видимо, он тоже страдал от пробирающего до костей сквозняка и тоскливого одиночества, пытаясь привлечь к себе хоть какое-то внимание в опустевшем доме. Молли медленно выпустила палочку и горько, надломленно усмехнулась. Смех прозвучал как сухой кашель. Даже этот нелепый, шумный упырь, на которого вечно жаловалась Джинни, который пугал гостей и мешал спать, теперь был неотъемлемой частью той, прошлой, счастливой жизни. Жизни, в которой самой большой проблемой было отмыть котлы от зелий близнецов или заставить Перси выйти из комнаты к ужину. Как же она не ценила то время. Как же ей хотелось вернуться в тот хаос и шум, лишь бы все ее дети были дома, в безопасности, смеялись и ссорились за длинным кухонным столом.       Миссис Уизли с трудом поднялась из кресла, чувствуя, как ноют затекшие колени, подошла к темному окну и вгляделась во тьму. За стеклом бушевал ветер, гнул к земле голые ветви деревьев в саду, швырял горсти колючего снега в стекла. Если Ракель придет сейчас? Если в эту самую минуту из темноты вынырнет знакомый силуэт, если робко постучится в дубовую дверь, продрогшая, напуганная, израненная? Откроет ли она ей? Примет ли ее обратно после всех тех ужасных, ранящих слов, что были брошены перед уходом? После всего того, что она могла натворить, связавшись с Малфоем и Ноттом?       Молли даже не нужно было задавать себе эти вопросы. Ответ пульсировал в каждой ее клеточке. Она распахнет эту дверь не раздумывая ни доли секунды. Она затащит свою девочку внутрь, обнимет так крепко, что захрустят кости. Она закроет ее собой от всего этого жестокого мира. От безжалостных авроров Министерства Магии, которые без колебаний отправят девчонку в Азкабан на растерзание дементорам. От Грозного Глаза Грюма и Кингсли, от всего Ордена Феникса, для которых она стала врагом и угрозой. От жестокого, обезумевшего Темного Лорда, от которого нет спасения. Молли будет прятать ее на чердаке, сварит лучшие целебные зелья, будет сама залечивать ее раны, никому не сказав ни слова. Даже Артуру, если придется.       Потому что для всего остального магического мира Ракель Уизли — это фатальная ошибка, презренная преступница, перебежчица, предательница крови, связавшаяся с врагами. А для нее, для Молли — она просто ребенок. Маленькая, упрямая девочка с веснушками на носу. Ребенок, которого она носила под сердцем долгие девять месяцев, чьи первые шаги ловила дрожащими руками, кому пела тихие колыбельные лунными ночами, когда за окном бушевали точно такие же холодные штормы. Никакая политика, никакая идеологическая война не могла разорвать эту первобытную пуповину.       Но за окном была лишь непроглядная ночь. Ветер тоскливо завывал в каминной трубе, словно оплакивая всех павших. Никто не шел по заметенной снегом тропинке к крыльцу. Никто не искал убежища под перекошенной крышей старой Норы.       Женщина тяжело вздохнула, задернула тяжелые шторы, отрезая себя от враждебного внешнего мира, вернулась к столу и снова села. Она устремила воспаленный, немигающий взгляд на циферблат часов. Тиканье продолжалось, монотонное и равнодушное, отмеряя секунды, минуты и часы их разрушенных жизней. Эти проклятые часы, шедевр магического искусства, не давали ответов на самые важные вопросы. Они были слепы и глухи к моральным терзаниям.       Часы были бесстрастны. Они просто сухо фиксировали магический факт: где-то там, далеко, в этой непроглядной тьме поглотившей всю Британию войны, душа и тело ее маленькой девочки бьются в страшной агонии на тончайшей грани между жизнью и смертью. И Молли Уизли, сильной, храброй волшебнице, убившей бы голыми руками любого, кто тронет ее семью, сейчас не оставалось ничего другого. Ничего, кроме как неподвижно сидеть во мраке остывшей кухни, слушать заунывный вой ветра и исступленно, про себя, молиться всем известным богам магии и магглов, чтобы маленькая металлическая стрелка не сделала свой последний, роковой шаг в сторону бездны.       Тик. Тик. Тик.       Каждый звук отдавался болью в висках. Время текло неумолимо, словно песок сквозь пальцы. Война, жестокая и слепая, продолжала собирать свою кровавую дань, не делая скидок ни на возраст, ни на чистоту крови, ни на былые заслуги. А мать продолжала ждать, согнувшись над столом, медленно, прядь за прядью, седея в пустом и мрачном доме, который когда-то, в прошлой, словно нереальной жизни, назывался теплым словом Нора. И до тех пор, пока стрелка дрожала, не падая в черноту, в сердце Молли продолжала слабо тлеть крошечная, отчаянная искра надежды.