Альбус Дамблдор

      Альбус Дамблдор всегда считал любовь наивысшей силой в любых ее проявлениях. Эта мысль, простая и одновременно непостижимо сложная, была краеугольным камнем всей его долгой, наполненной триумфами и трагедиями жизни.       В кабинете директора Хогвартса царила глубокая, бархатная тишина поздней ночи. Лишь изредка ее нарушало тихое, почти музыкальное пощелкивание и жужжание замысловатых серебряных приборов, расставленных на тонконогих столиках. Их предназначение было известно лишь самому Альбусу, да и то порой он сам забывал, какую именно тонкую магическую материю они измеряют в данный момент. За высокими стрельчатыми окнами простиралась непроглядная тьма шотландских нагорий, усеянная холодными, колючими искрами звезд. Лунный свет серебрил корешки древних фолиантов на бесконечных полках и мягко очерчивал фигуру старого волшебника.       Дамблдор сидел в своем массивном кресле с высокой спинкой, глубоко погрузившись в раздумья. Его длинные, узловатые пальцы с удивительной для его возраста нежностью поглаживали огненно-красные и золотые перья Фоукса. Феникс сидел на своем позолоченном насесте совсем рядом с директором, издавая тихое, вибрирующее воркование, которое отдавалось теплом где-то в самом центре груди Альбуса. Прикосновение к фениксу всегда приносило ему утешение; эти существа были воплощением чистой, первозданной магии возрождения, магии, которая не знала окончательной смерти, пока в мире оставалась хоть капля света.       «Свет… и любовь», — мысленно произнес Дамблдор, тяжело вздыхая. Его голубые глаза, обычно лучившиеся проницательностью и легким, добродушным лукавством, сейчас казались потемневшими от груза прожитых лет и грядущих испытаний.       Том Реддл, называющий себя Лордом Волдемортом, всегда презирал любовь. Для него она была слабостью, жалким изъяном человеческой природы, заставляющим людей совершать нелогичные, глупые поступки. Волдеморт искал силу в страхе, в подчинении, в Темных искусствах, разрывающих саму ткань мироздания. Он верил, что могущество измеряется способностью отнимать жизни и сеять ужас. Но как же он ошибался. Как трагически, фатально он ошибался.       Мысли Дамблдора невольно перенеслись в ту роковую ночь в Годриковой Впадине. Тридцать первое октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Ночь, которая навсегда изменила историю магической Британии.       Альбус закрыл глаза, и перед его внутренним взором предстала Лили Поттер. Яркая, невероятно талантливая, полная жизни девушка с глазами цвета весенней листвы. Он живо помнил ее смех, ее упрямство, ее выдающиеся способности к зельеварению и чарам. Но самым великим ее творением стало не зелье и не заклинание. Это был акт абсолютного, бескомпромиссного самопожертвования.       Волдеморт дал ей выбор. По просьбе другого человека, чье сердце было разорвано любовью, Темный Лорд предложил Лили отойти в сторону. Она могла жить. Могла спастись. Ей не нужно было поднимать палочку, а нужно было просто позволить убить своего ребенка. Для Тома Реддла это была простая арифметика: одна жизнь в обмен на другую, более важную для его параноидальных страхов.       Но Лили не отошла. В этот момент она не была просто ведьмой; она была воплощением самой древней, самой глубокой магии во Вселенной. Магии, которую Волдеморт никогда не мог понять, потому что его собственная душа была изуродована с самого рождения. Лили Поттер закрыла собой сына. Она приняла на себя смертоносный зеленый луч проклятия, и в тот миг, когда ее жизнь оборвалась, ее любовь создала невидимый, но абсолютно несокрушимый щит вокруг годовалого Гарри. Это не было заклинание, которое можно выучить по книгам; это была квинтэссенция любви, впечатанная в саму кровь, в кожу, в душу мальчика. Кровная защита. Абсолютная жертва.       Дамблдор открыл глаза и посмотрел на Фоукса. Птица склонила голову, словно понимая, о чем грустит ее хозяин.       Но жертва Лили была лишь одной стороной этой невероятной, многогранной призмы любви, спасавшей их мир. Была и другая сторона — темная, болезненная, полная горечи и сожалений, но оттого не менее могущественная.       Северус Снейп.       Директор Хогвартса перевел взгляд на пустой камин. Он помнил ту ночь на холме, когда ветер трепал мантии, а молодой Снейп, сломленный, рыдающий, умолял его спасти Лили. Северус, мальчик, выросший в тени, тянувшийся к Темным искусствам в поисках защиты и признания, совершил самую страшную ошибку в своей жизни, передав пророчество Волдеморту. И когда он понял, что это пророчество указывает на Лили, его мир рухнул.       Дамблдор часто думал о парадоксе души Северуса Снейпа. Этот человек был резок, жесток, несправедлив к студентам. Он носил в себе столько яда и обиды на весь мир, что казалось, в его сердце нет места для света. И все же, именно любовь — чистая, неизменная, пронесенная через годы и испытания любовь к Лили Эванс — стала тем якорем, который удержал Северуса от окончательного падения во тьму.       «После стольких лет?» — однажды спросит он его.       «Всегда», — ответит Северус, и из его палочки вырвется серебристая лань. Патронус Лили. Воплощение его души, навсегда связанной с ней.       Любовь Снейпа не была светлой и радостной сказкой. Она была его проклятием, его крестом, его постоянной агонией. Каждый день, глядя в глаза Гарри Поттера — глаза Лили, смотревшие с лица Джеймса, человека, которого Северус ненавидел больше всего на свете, — зельевар испытывал невыносимую муку. И тем не менее, именно из-за этой любви Северус Снейп стал самым верным, самым отважным человеком, которого Дамблдор когда-либо знал. Он согласился стать двойным агентом, шпионом в стане самого опасного темного мага всех времен, рискуя своей жизнью каждую секунду. Он поставил на кон свою душу, свою репутацию, всё, что у него было, ради защиты сына женщины, которую любил. И Волдеморт, величайший легилимент, так и не смог разглядеть эту истину, потому что искал в разуме Снейпа жажду власти и страх, не понимая, что там безраздельно властвует любовь.       Альбус медленно поднялся с кресла, чувствуя, как хрустят старые суставы. Он подошел к окну и вгляделся в темноту. Где-то там, в одной из башен замка, спал Гарри Поттер. Мальчик, который выжил. Мальчик, на чьи хрупкие плечи легла тяжесть спасения всего магического мира.       Гарри. Дамблдор испытывал к нему чувства, которые давно вышли за рамки отношений директора и ученика. Он полюбил этого мальчика как родного внука, как сына, которого у него никогда не было. Гарри рос в условиях, которые могли бы сломить любого: в чулане под лестницей, лишенный ласки, заботы, постоянно подвергающийся унижениям со стороны Дурслей. По логике вещей, он должен был вырасти озлобленным, жестоким, ищущим мести. Он мог бы стать новым Томом Реддлом.       Но Гарри остался чист. Его способность любить, сострадать, его невероятная, безрассудная смелость перед лицом опасности — всё это поражало Дамблдора до глубины души. Гарри умел дружить так преданно, что готов был умереть за Ракель и Гермиону. Он прощал тех, кто ошибался, он инстинктивно тянулся к свету. Любовь в сердце Гарри была его главным оружием.       Однако именно сейчас, в тишине своего кабинета, Дамблдор не мог отогнать от себя мрачные, леденящие душу подозрения. Тени сомнений сгущались вокруг него, заставляя старое сердце биться в тревожном ритме.       Гарри предстоит сразиться с Волдемортом. Это было предначертано. «И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой». Пророчество Сивиллы Трелони эхом звучало в разуме Альбуса. Но дело было не только в пророчестве. Было нечто большее. Нечто гораздо глубже и темнее, чем он мог себе представить в самом начале.       Дамблдор подошел к Омуту памяти — каменной чаше, наполненной мерцающим серебристым веществом. На поверхности кружились обрывки воспоминаний, мыслей, догадок. Он опустил туда кончик волшебной палочки, и над чашей возникло призрачное изображение змеи.       Парселтанг. Способность Гарри говорить со змеями. Шрам в виде молнии, который болит всякий раз, когда Волдеморт испытывает сильные эмоции. Видения, сны, в которых мальчик проникает в разум Темного Лорда, видит его глазами, чувствует его гнев и радость.       Сначала Дамблдор полагал, что это лишь остаточный след от проклятия, глубокий шрам, оставленный темной магией. Но с каждым годом, с каждым новым инцидентом, кусочки мозаики складывались в ужасающую, непостижимую картину.       Том Реддл разрывал свою душу на части, создавая крестражи. Он жаждал бессмертия настолько сильно, что совершал немыслимые злодеяния, убивая невинных, чтобы спрятать осколки себя в артефактах. Дневник, который Гарри уничтожил на втором курсе. Кольцо Марволо Мракса, уничтожение которого стоило Дамблдору почерневшей, омертвевшей руки.       Что если… Дамблдору было физически больно додумывать эту мысль до конца, но он не имел права закрывать глаза на истину. Что если в ту ночь в Годриковой Впадине, когда убивающее проклятие отскочило от Лили Поттер и ударило в самого Волдеморта, его душа, уже нестабильная, истерзанная множественными убийствами и созданием крестражей, раскололась еще раз? Что если этот оторвавшийся кусок души искал единственное живое существо в разрушенном доме и нашел его?       Дамблдор оперся обеими руками о края думоотвода, тяжело дыша.       Связь Гарри и Тома была не просто ментальной. Она была духовной. Физической. Гарри Поттер, мальчик, которого Альбус полюбил всем сердцем, сам был крестражем. Седьмым, непреднамеренным крестражем Волдеморта.       Осознание этого факта было подобно удару отравленного кинжала. В кабинете стало невыносимо холодно. Фоукс тревожно вскрикнул и перелетел на плечо директора, согревая его своим живым огнем, но даже этот огонь не мог растопить лед, сковавший душу Дамблдора.       Если его теория верна — а он был уверен в ней на девяносто девять процентов, — то Волдеморт не может быть уничтожен, пока жив этот осколок его души. Пока жив Гарри.       Любовь Лили спасла его. Любовь Снейпа оберегала его. Любовь самого Дамблдора направляла его. И всё это для того, чтобы в самом конце, в решающий момент, Гарри должен был умереть.       «Я растил его как свинью на убой», — эти слова, которые однажды в гневе бросит ему Снейп, уже сейчас формировались в разуме Дамблдора, наполняя его невыносимым чувством вины.       Альбус закрыл лицо руками. Он великий светлый волшебник, победивший Грин-де-Вальда, лидер Ордена Феникса. Но сейчас он чувствовал себя просто старым, бесконечно уставшим человеком, которому приходится принимать немыслимо жестокие решения. Как он сможет посмотреть в глаза Гарри? Как он сможет вести его по этому пути, зная, что в конце ждет смерть?       Но затем, сквозь пелену отчаяния, пробился луч надежды. Тот самый свет, которому Дамблдор служил всю свою жизнь.       Любовь.       Да, часть души Волдеморта живет в Гарри. Да, она паразитирует на нем, пытается влиять на него. Но Гарри не стал Волдемортом. Почему? Потому что его душа полна любви. Эта чужеродная, темная частица внутри него задыхается, страдает, не может захватить над ним контроль, потому что природа Гарри светла. Любовь Лили Поттер все еще течет в его жилах.       Дамблдор выпрямился, его взгляд снова стал твердым и ясным.       Если Гарри должен умереть, чтобы уничтожить часть души Волдеморта, то это не должно быть убийством против его воли. Это должна быть жертва. Такая же, какую принесла его мать. Если Гарри пойдет на смерть добровольно, движимый любовью к своим друзьям, к магическому миру, то эта жертва может запустить древнюю магию вновь. Магию, которая уничтожит тьму, но, возможно… только возможно, оставит светлую, истинную душу Гарри нетронутой.       Это был колоссальный риск. План, сотканный из догадок, надежд и безграничной веры в силу человеческого духа. Дамблдор знал, что ему самому не суждено дожить до конца этой войны. Проклятие от кольца уже медленно, но верно убивало его. Ему придется тщательно подготовить почву. Передать знания Гарри, не раскрывая всей правды до самого последнего, критического момента. Обеспечить защиту для тех, кто останется после него. Убедить Снейпа выполнить самую страшную просьбу из всех возможных.       Альбус подошел к своему столу и сел. Он посмотрел на Фоукса. Феникс сгорает в пепел, чтобы возродиться вновь. Возможно, именно это предстоит пережить и Гарри Поттеру.       — Любовь, Фоукс, — тихо произнес Дамблдор в пустоту кабинета. — Она заставляет нас совершать невозможное. Она заставляет Лили отдать жизнь за сына. Она заставляет Северуса служить свету, оставаясь во тьме. И она даст Гарри силы сделать то, что должно быть сделано.       Темный Лорд может собрать армию Пожирателей Смерти, может подчинить себе дементоров и великанов, может разорвать свою душу на десятки кусков. Но он никогда не поймет, что величайшая магия не требует палочки. Она рождается в сердце, готовом пожертвовать собой ради другого. И именно эта магия в конечном итоге одержит победу.       Альбус Дамблдор, успокоенный этими мыслями, достал чистый пергамент и обмакнул перо в чернильницу. Впереди было еще много работы. Ночь была темна, но он знал, что рассвет обязательно наступит.

***

      Холодный весенний ветер с воем носился вокруг Астрономической башни, безжалостно трепля полы мантии Альбуса Дамблдора. Ночь была неестественно темной, словно само небо решило отвернуться от замка, погрузив его в густые, почти осязаемые тени. Лишь жуткое, болезненно-неоновое зеленое сияние Черной Метки, висевшей прямо над шпилями Хогвартса, отбрасывало на каменные плиты мертвенно-бледные блики. Гигантский череп со змеей, выползающей изо рта вместо языка, казался насмешкой над всем светлым, что когда-либо существовало в этих древних стенах.       Дамблдор тяжело прислонился к холодному каменному парапету. Каждое движение отдавалось в его теле тупой, пульсирующей болью. Зелье, выпитое им в пещере, всё еще циркулировало в крови, сжигая внутренности фантомным огнем, иссушая разум и заставляя старые кости дрожать от слабости. Его правая рука, почерневшая и иссохшая от проклятия кольца Мраксов, безвольно висела вдоль тела, спрятанная в складках мантии. Но, несмотря на физическую немощь, разум старого волшебника оставался кристально ясным. Он знал, что произойдет этой ночью. Он готовился к этому.       Где-то там, в густой тени у лестницы, невидимый и неподвижный, стоял Гарри Поттер. Дамблдор успел парализовать его немым заклинанием всего за секунду до того, как дверь на башню распахнулась. Мальчик должен был стать свидетелем, но не участником. Это было жестоко, но необходимо.       Шаги на винтовой лестнице прозвучали резко и гулко. Дверь скрипнула, и на площадку стремительно шагнула высокая, худая фигура.       — Expelliarmus!       Заклинание ударило в грудь Дамблдора с неожиданной силой. Старческая рука, державшая Бузинную палочку, дрогнула, и древний артефакт, описав в воздухе изящную дугу, перелетел через парапет и скрылся во тьме. Директор Хогвартса даже не попытался уклониться. Он медленно повернул голову, глядя на того, кто его обезоружил.       Драко Малфой стоял в нескольких шагах от него. Ветер трепал его платиново-белые волосы, делая их похожими на ореол призрака в зеленоватом свете Метки. Он сильно изменился за этот год. Исчезла та мальчишеская, надменная ухмылка, которая всегда была его визитной карточкой. Лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли глубокие, темные тени, свидетельствующие о бессонных ночах и постоянном, грызущем изнутри напряжении.       Но самое страшное было в его глазах. Дамблдор ожидал увидеть в них страх. Он ожидал увидеть панику загнанного в угол подростка, который понял, что зашел слишком далеко в игре, правил которой не понимает. Но в серых радужках Драко Малфоя не было ни капли сомнения. Там царил абсолютный, ледяной холод. Это был взгляд человека, который переступил невидимую черту и больше не собирался оглядываться назад. Его рука, сжимавшая волшебную палочку из боярышника, была тверда как камень. Он целился прямо в сердце директора.       — Добрый вечер, Драко, — произнес Дамблдор. Его голос, несмотря на слабость, звучал на удивление спокойно и ровно, словно они встретились в коридоре по пути на обед. — Какая прекрасная ночь для прогулок под звездами.       — Обойдемся без любезностей, старик, — холодно процедил Малфой. Его голос не дрожал. В нем звенела сталь, закаленная в кузнице отчаяния и темной магии. — Вы знаете, зачем я здесь. Вы знали это всё время.       — Знаю, — кивнул Дамблдор, слегка поправляя очки-половинки здоровой рукой. — Ты пришел убить меня. Воля лорда Волдеморта должна быть исполнена. Но, Драко… разве ты не видишь иронии в этой ситуации?       — Здесь нет ничего смешного.       — Смешного — нет. Трагичного — сколько угодно, — Дамблдор сделал крошечный шаг вперед, но палочка Малфоя дернулась, предупреждая его оставаться на месте. — Я смотрю на тебя сейчас, Драко, и не могу не вспомнить ту дождливую ночь почти год назад. Помнишь ли ты ее?       Глаза Малфоя слегка сузились, но он не произнес ни слова. Его челюсти были крепко сжаты, а лицо напоминало мраморную маску.       — Ты пришел в мой кабинет, — мягко, почти гипнотически продолжал Дамблдор, перекрывая шум ветра. — Ты был промокшим до нитки. Ты дрожал. Но не от холода. Ты пришел ко мне, Драко, потому что искал спасения. Ты хотел служить Свету. Ты просил защиты.       — Это была минутная слабость, — отрезал слизеринец, чуть вздернув подбородок. — Я был глуп и наивен. Я думал, что вы можете что-то изменить. Что вы сильнее Темного Лорда. Как же я ошибался.       — Разве это была слабость? — Дамблдор печально улыбнулся. — Нет, Драко. Это была твоя самая большая сила. Ты пришел ко мне не ради себя. Ты пришел ради своей матери. Нарцисса Малфой всегда была смыслом твоего существования. Ты понимал, что поручение, которое дал тебе Волдеморт — это не честь. Это наказание за ошибки Люциуса. Это смертный приговор для тебя, а значит, и для нее. Ты просил меня помочь ей. И я согласился. Я предложил тебе стать моим агентом, чтобы защитить твою семью.       — Вы ничего не сделали! — голос Драко стал на октаву ниже, приобретая угрожающие, рычащие нотки. — Мой отец гниет в Азкабане. Мой дом превратился в штаб-квартиру для монстров. Вы обещали защиту, но вы — лишь старый, беспомощный глупец, который прячется за стенами школы!       — Я не мог действовать открыто, пока ты сам не был готов полностью довериться мне. Но была и еще одна причина, по которой ты пришел в ту ночь, — Дамблдор внимательно посмотрел в лицо юноши, пытаясь найти хоть трещину в его броне. — Не только Нарцисса руководила твоим сердцем. Была еще одна девушка.       Малфой едва заметно напрягся. Его пальцы побелели от того, с какой силой он сжимал палочку.       — Не смейте произносить ее имя, — прошипел он.       — Что скажет юная мисс Уизли? — спокойно произнес Дамблдор, игнорируя угрозу. Ветер словно подхватил эти слова, разнося их по пустой башне. — Признаться, ее феномен все еще не отпускает меня.       Имя Ракель Уизли всегда вызывало в замке шепотки и недоуменные взгляды. Рожденная в семье, где веками царил дух Гриффиндора, где верность Свету и Дамблдору была впитана с молоком матери, эта девочка стала настоящим ударом для Артура и Молли. Дамблдор хорошо помнил день ее распределения. Когда старая, потертая Шляпа, едва коснувшись рыжих волос, выкрикнула «Слизерин!», в Большом зале воцарилась мертвая, звенящая тишина. Близнецы Уизли замерли с открытыми ртами, Перси уронил кубок, а сама Ракель, растерянная, но с гордо поднятой головой, медленно пошла к столу под зелено-серебряными знаменами.       С того дня между ней и ее семьей пролегла непреодолимая пропасть. Она была чужой среди своих. Гриффиндорцы считали ее предательницей крови, а многие слизеринцы презирали за происхождение. Но она выстояла. Она обладала острым умом, несгибаемой волей и притягательной красотой, которая расцвела вопреки всему. И именно на факультете змей она нашла тех, кто принял ее. Драко Малфой и Теодор Нотт.       — Рождена гриффиндорцами, однако поступила на Слизерин, где полюбила вас, мистер Малфой, и мистера Нотта, — продолжал директор, его голос звучал как эхо далеких воспоминаний. — Ее любовь к вам двоим, Драко, заставляет отворачиваться от семьи. Ради вас Ракель склоняется к Темной стороне.       Дамблдор видел, как эта противоестественная, но невероятно сильная связь формировалась на его глазах. Любовный треугольник, сотканный из боли, отчуждения и юношеского максимализма. Ракель стала для Драко и Теодора чем-то большим, чем просто подругой или возлюбленной. Она стала их якорем в мире, который рушился на части. Ради нее Малфой однажды решил бросить вызов своей судьбе и пришел к директору. Ради того, чтобы у Ракель было будущее, не запятнанное кровью невинных.       — Замолчите, — холодно отрезал Малфой, твердой рукой наставляя палочку на старика. В нем не было ни капли сомнения, ни тени сожаления. Его лицо превратилось в застывшую маску абсолютной решимости. Это был уже не испуганный мальчик, ищущий помощи. Это был Пожиратель Смерти. — Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о Ракель. Вы думаете, что ваша так называемая «любовь» и «свет» могут спасти нас? Ваша сторона проигрывает. Темный Лорд показал истинную силу. Ракель понимает это. Она отвернулась от своей никчемной семейки предателей крови, потому что увидела, где настоящие свобода и независимость. И она будет со мной. С нами. Когда вы умрете, а ваш Орден будет стерт в порошок.       Ветер снова взвыл, швырнув в лицо Дамблдору горсть холодных брызг от надвигающейся грозы. Старик тяжело вздохнул. Его попытка достучаться до остатков души Драко провалилась. Яд идеологии Волдеморта, подпитанный страхом и искаженной привязанностью к Ракель, пустил слишком глубокие корни.       — Может быть, вы и правы, Драко, — с бесконечной усталостью в голосе произнес Дамблдор. Его глаза за стеклами очков смотрели на юношу с глубокой скорбью. — Однако я знаю на что способна любовь в отчаянии. И боюсь, что чувства мисс Уизли в итоге приведут ее не туда, куда хотелось бы ее родителям или мне. Темный путь, который вы выбрали, не принесет ей счастья. Он принесет лишь пепел и разрушение. Тот, кто служит Волдеморту, не может любить по-настоящему, ибо сам Лорд презирает это чувство. Он использует вашу привязанность к Ракель и к матери как поводок. Вы не обретете свободы, убив меня. Вы лишь туже затянете петлю на своей собственной шее.       — Довольно вашей философии! — рявкнул Драко. Краешек его губ нервно дернулся, но рука с палочкой осталась неподвижной. — Моя судьба решена. Вы больше не сможете отравлять чужие умы своими сказками. Я сделаю то, что должен. Я стану тем, кем должен быть.       В этот момент тишину башни, нарушаемую лишь завыванием ветра, разорвал грохот приближающихся шагов. Множество ног тяжело ступали по каменным ступеням винтовой лестницы. Слышались грубые голоса, безумный, дребезжащий смех и лязг металла.       Дверь на астрономическую площадку с треском распахнулась, ударившись о каменную стену так сильно, что петли жалобно заскрипели. На башню, словно стая голодных волков, ворвались Пожиратели Смерти.       Впереди всех, извиваясь в каком-то безумном, экстатическом танце, шла Беллатриса Лестрейндж. Ее густые, спутанные черные волосы развевались на ветру, как змеи Медузы Горгоны. Глаза горели лихорадочным, маниакальным огнем, а на впалых щеках играл румянец предвкушения убийства. Она жадно оглядела сцену: безоружного, ослабевшего Дамблдора, прислонившегося к парапету, и своего племянника, держащего старика на мушке.       — Браво, Драко! Браво! — завизжала она, и ее смех, похожий на скрежет стекла по металлу, эхом разнесся в ночном воздухе. — Ты загнал его в угол! Великий Альбус Дамблдор, лишенный палочки и жалкий!       Следом за ней на площадку ввалился Фенрир Сивый. Оборотень шумно втянул носом воздух, наслаждаясь запахом страха и болезни, исходившим от директора. Его желтые, хищные глаза плотоядно блестели, а из приоткрытой пасти капала слюна. Огромный, заросший шерстью и грязью, он представлял собой воплощение первобытной жестокости.       — От него пахнет смертью, Белла, — прорычал Сивый, обнажая кривые, острые клыки. — Позволь мне разорвать ему глотку. Я хочу почувствовать вкус его крови.       — Назад, животное! — рявкнул Корбан Яксли, появляясь из темноты лестничного проема. Его грубое, изрытое шрамами лицо было искажено злобной усмешкой. — Это право принадлежит мальчишке. Лорд ясно дал понять: Драко должен сделать это сам.       Яксли перевел взгляд на Дамблдора.       — Долго же мы ждали этого момента, старик. Твое время вышло. Твой жалкий Орден падет вслед за тобой.       Дамблдор не смотрел на них. Его внимание было приковано к Драко. Он видел, как появление родственницы и других Пожирателей изменило атмосферу. Но вопреки ожиданиям, Малфой не казался напуганным их присутствием. Он не дрожал. Он стоял ровно, как статуя, его профиль был четок и непреклонен на фоне зеленого сияния Метки.       Сзади раздались еще шаги. Менее шумные, но более уверенные. Из темноты вынырнул Теодор Нотт. Его лицо было бледно, как мел, а глаза быстро метнулись от Дамблдора к Драко. Нотт тяжело дышал, сжимая свою палочку. Он остановился рядом с Беллатрисой, его взгляд был прикован к Малфою — к своему другу, своему сопернику, человеку, с которым он делил любовь Ракель Уизли. В глазах Теодора читалось странное, мрачное опустошение. Если Драко сделает это, если он переступит черту, пути назад не будет ни для кого из них. Их триада будет скреплена кровью величайшего светлого мага современности. Судьба троих слизеринцев решится в одно мгновение.       И тут же, словно тень, отделившаяся от стены, на площадке появился Северус Снейп.       Его черная мантия развевалась, напоминая крылья гигантской летучей мыши. Лицо профессора зельеварения было непроницаемо, глаза черны и холодны, как безлунная ночь. Он скользнул взглядом по торжествующей Беллатрисе, по облизывающемуся Сивому, по напряженному Нотту и остановился на Драко.       — Северус… — тихо произнес Дамблдор. В этом одном слове, произнесенном слабым, хриплым голосом, было заложено так много. Мольба, приказ, напоминание об их тайном уговоре. Дамблдор просил Снейпа избавить Драко от необходимости совершать убийство, просил взять этот грех на свою измученную душу.       Декан Слизерина медленно поднял палочку, делая шаг вперед. Беллатриса насмешливо фыркнула, уступая ему дорогу.       — Давай, Северус, посмотри, как мой племянник исполнит волю…       Но ей не суждено было закончить фразу.       Драко Малфой не собирался никому уступать эту роль. Он не нуждался в помощи Снейпа. Он не нуждался в спасении своей души. Образ Ракель, ее огненно-рыжих волос, ее теплой улыбки и обещания быть с ним вечно, затмил все остатки совести. Он вспомнил ледяной взгляд Темного Лорда и ту власть, которую он сулил. Он сам выбрал эту судьбу.       Малфой резко прервал директора, не дав Снейпу произнести ни звука. Его голос прозвучал над Астрономической башней сухо, громко и абсолютно равнодушно. В нем не было ни ненависти, ни торжества — лишь пустая, мертвая констатация факта.       — Avada Kedavra!       Вспышка ослепительного зеленого света, ядовитая, пульсирующая и неестественная, с оглушительным, похожим на раскат грома треском разорвала плотную тьму весенней ночи. Это сияние было настолько ярким, что на долю секунды выхватило из мрака каждую деталь Астрономической башни: грубую фактуру каменных плит, искаженные злобой или ужасом лица Пожирателей Смерти, блестящие от напряжения капли пота на бледном лбу Драко Малфоя. Луч чистой, концентрированной смерти, несущий в себе всю тяжесть непростительного проклятия, прорезал пространство и с глухим, страшным звуком ударил Альбуса Дамблдора прямо в грудь.       Старый волшебник не издал ни единого звука. На его изборожденном морщинами лице не отразилось ни боли, ни страха — лишь бесконечная, глубокая усталость и какое-то странное, почти умиротворенное смирение. Его тело, лишенное жизни в ту же самую секунду, когда изумрудная вспышка коснулась его мантии, отбросило назад мощной, неведомой кинетической силой самого заклинания. На одно бесконечно долгое, застывшее во времени мгновение он завис в воздухе. Его длинные серебристо-белые волосы и борода взметнулись вверх, подобно пене на гребне разбивающейся волны, контрастируя с чернотой безлунного неба и болезненным светом Черной Метки, висящей над школой. А затем гравитация взяла свое. Величайший светлый маг эпохи перевалился через низкий каменный парапет и медленно, безвольно, словно огромная, подбитая в полете белая птица, начал свое последнее падение в бездну ночи, навстречу холодной, скрытой во мраке земле Хогвартса.       На вершине башни мгновенно воцарилась тяжелая, звенящая, гробовая тишина. Казалось, само время остановило свой бег, потрясенное тем, что только что произошло. Этот вакуум нарушался лишь заунывным свистом холодного весеннего ветра, который безжалостно трепал мантии собравшихся.       Беллатриса Лестрейндж первой сбросила с себя оцепенение. Осознание того, что ненавистный старик мертв, и убит не кем иным, как ее собственным племянником, наполнило ее больным, экстатическим восторгом. Она разразилась безумным, пронзительным воплем, который эхом отскочил от каменных стен замка. Это был смех абсолютного триумфа и неприкрытого безумия. Вскинув свою палочку к небу, она выпустила струю ликующих искр, празднуя падение главного врага Темного Лорда. Следом за ней Фенрир Сивый, охваченный жаждой крови и запахом смерти, витавшим в воздухе, запрокинул свою заросшую шерстью голову и издал протяжный, леденящий душу волчий вой, обращенный к невидимой, скрытой за тучами луне. Остальные Пожиратели зашумели, разразившись хриплыми криками и проклятиями в адрес поверженного директора.       А Драко Малфой просто стоял, словно приросший к каменному полу. Его рука, все еще сжимавшая палочку из боярышника, медленно и безвольно опустилась вдоль тела. Палочка вдруг показалась ему невероятно тяжелой, словно была вылита из свинца. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным, превратившись в бледную, непроницаемую мраморную маску. Глаза беззвучно смотрели в ту пустоту над парапетом, где еще секунду назад стоял Дамблдор.       Он сделал это. Он убил Альбуса Дамблдора.       Внутри него не было ни радости, ни торжества, которые сейчас демонстрировала его тетка. Не было даже облегчения от того, что ужасное задание Темного Лорда наконец-то выполнено. Внутри остался лишь холодный, звенящий вакуум. Он чувствовал, как невидимая граница пролегла через его душу, расколов его жизнь на «до» и «после». Он навсегда отрезал себе все пути к отступлению, сжег все мосты, связывавшие его со светом, с надеждой, с тем мальчиком, которым он когда-то был. Теперь его руки были по локоть в крови, которую невозможно смыть никакими зельями или заклинаниями.       И все же, стоя в этой ледяной, оглушающей темноте, окруженный ликующими монстрами, Драко знал только одно, и эта мысль была его единственным спасательным кругом в бушующем океане безумия: Ракель не отвернется от него.       Образ девушки с огненно-рыжими волосами, ее проницательный взгляд и гордая осанка возникли перед его мысленным взором, вытесняя ужас произошедшего. Ракель, отвергнутая своей «светлой» семьей, гриффиндорка по крови, но слизеринка по духу, поймет его. Она всегда его понимала. Уизли знала, что у него не было выбора. Она видела ту тьму, которая сгущалась вокруг них, и не испугалась ее, а приняла как данность нового мира.       Драко перевел взгляд на Теодора Нотта, стоявшего чуть поодаль в тени. В глазах друга он прочел то же самое понимание и ту же самую обреченность. Их связь — сложная, болезненная, сотканная из общих тайн и общего отчаяния — теперь была скреплена самым страшным преступлением. Ее любовь, темная и всепоглощающая, была жизненно необходима им обоим. Она была тем стержнем, который удерживал Драко и Теодора от полного падения в пропасть собственного безумия. Без Ракель, без ее холодного рассудка и горячего сердца, они оба были бы обречены стать лишь безвольными пешками, рабами с выжженными душами. Но теперь, переступив эту страшную черту, Драко знал, что они выстоят. Они выживут в той войне, которую сегодня вечером он официально начал своим заклинанием. Ради нее. Ради них троих.