Глава тринадцатая. Гусеница, которая выжила

      Телефон зазвонил в половину двенадцатого, когда я натянула пижаму и собиралась залезть под одеяло с мыслью, что этот день наконец-то закончился. На экране высветилось имя Ларса, и я сразу поняла: что-то случилось. В начале нашего общения он звонил так поздно всего пару раз, но быстро понял, что я сильно зверею, когда мне мешают спать, и больше не осмеливался побеспокоить меня посреди ночи.       Неужели Энтомолог добрался и до него?       Испугавшись, я кое-как попала по зелёной иконке дрожащим большим пальцем и шёпотом спросила:       — Что произошло?       — Я вспомнил! — заорал Ларс так громко, что мне пришлось отвести телефон от уха. — Не всё, но кое-что точно вспомнил!       Я села. Отросшая чёлка упала на глаза, и я раздражённо смахнула её в сторону, мельком подумав о том, что утром нужно будет взяться за ножницы.       — Ты о чём?       — Короче, кажется, от фотки твоего дома пахло формалином. А я… ещё в детстве запомнил этот запах. Точнее, человека, с которым он был связан.       Я почувствовала азарт — пока беспричинный, но уже пылкий и неизбежно возрастающий.       — Ну и?       — Не торопи меня, — недовольно ответил Ларс. — Ты в курсе, что у меня мамка, ну… бухает, в общем. И бойфрендов у неё было немало. Я почти никого не помню, потому что сегодня был Мартин, завтра Карл, послезавтра — Фриц… Но вот был один мужик, которого я запомнил. Не то чтобы прям хорошо, потому что лицо его забыл, но зато голос и манеру говорить слышал как будто бы минуту назад. Всекаешь?       — Всекаю, — отозвалась я.       — Отлично. — Ларс повеселел. — Слушай дальше. Он говорил медленно и спокойно, как… как учитель, которому не насрать на учеников. Может, он как раз меня чему-то учил, не знаю… Но самое интересное знаешь чё? Он называл меня маленькой гусеницей. И обещал… Обещал, что когда-нибудь я обязательно расправлю крылья, как бабочка.       От услышанного у меня чуть не отвалилась челюсть.       — Ты уверен?       — Не, ни хера не уверен. Но запах от фотки… показался слишком знакомым. И когда я отключился, я словно снова оказался в детстве, рядом с этим человеком. Я услышал его и… — Ларс помолчал и несмело закончил: — Вполне отчётливо увидел коллекцию бабочек.       — Я приду к тебе, — бросила я. — Сейчас.       — Тео, комендантский час, — напомнил он.       — Плевать.       Я натянула джинсы поверх пижамных штанов, накинула куртку и, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула из дома через заднюю дверь. Улица была тёмной, пустой и зловеще тихой. Комендантский час в нашем городе действовал строго: после десяти вечера патрули могли остановить любого, кто окажется на улице без уважительной причины. Я рисковала вдвойне: все полицейские знали моего отца и отвели бы меня домой, ласково журя, как добрые дядюшки, — а от такого обращения мне всегда становится в сто раз хуже, чем от ругани.       Я бежала по пустынным переулкам, прислушиваясь к каждому шороху, и старалась держаться в тени домов. Свет фонарей выхватывал из темноты мокрый асфальт и силуэты припаркованных машин, в которых, как мне казалось, могли сидеть полицейские. Сердце колотилось где-то в горле, нога не вовремя начала болеть с утроенной силой, но я продолжала бежать, мысленно проклиная комендантский час и собственную глупость.       А если меня остановят? Что я скажу? Что бегу к другу, потому что у него случилась паническая атака? Или что я просто вышла подышать воздухом, а потом случайно забрела на «первую линию»?       Я знаю, что ни одна из этих версий не звучит убедительно, можете даже ничего не говорить. Но выбора у меня не было.       Окей… На самом деле был. Остаться дома, не убегая чёрт знает куда сломя голову; наконец-то во всём признаться близким, сдать Басти, спрятаться в комнате, пока идёт официальное расследование, опозориться на весь город…       Если думать об этом, то продолжать своё тайное дело кажется не таким уж и плохим вариантом, правда? Надеюсь, вы согласитесь.       Или хотя бы поймёте.       До дома Ларса я добралась за пятнадцать минут — быстрее, чем когда-либо прежде. Одинокий фонарь освещал одноэтажное, почти вросшее в землю строение с покосившейся крышей и окнами, похожими на мутные глаза: из щелей между рамами торчала пожелтевшая вата, а сами стёкла были покрыты такой плотной грязью, что сквозь них почти не пробивался свет. На облупленной двери с ржавой ручкой висел забитый счетами почтовый ящик, а под порогом в луже застоявшейся воды плавало несколько десятков окурков. У крыльца валялись пустые бутылки, мирно гниющие под дождём.       До этого вечера Ларс не подпускал меня слишком близко — я прекрасно понимала, что он стесняется своего дома и вечно пьяной матери, и не настаивала, — но теперь распахнул дверь в ту же секунду, когда я постучала, и втащил меня внутрь. Он выглядел растерянным и одновременно взбудораженным, как человек, который нашёл что-то важное и не знает, что с этим делать.       — Ты пришла, — с облегчением выдохнул он.       — А ты думал, не приду? — изумилась я, закрывая за собой дверь.       — В моменте побоялся, что ты не нарушишь комендантский, — признался он.       Я удивилась ещё больше.       — Ты мне такие интересные вещи рассказал и решил, что меня это никак не тронет? Не смеши! Куда проходить?       — Сюда.       Ларс быстро провёл меня через узкий тёмный коридор, пропахший старым сигаретным дымом. Пол под ногами скрипел и прогибался, и спустя пару шагов я запаниковала, что провалюсь в подвал. Стены были оклеены обоями с выцветшим цветочным узором, которые отклеились во многих местах, открывая взгляду тёмные пятна плесени.       Не удержавшись, я заглянула в единственную комнату, расположенную между входом и кухней. Внутри горела яркая лампа. На продавленном диване, свернувшись калачиком, спала женщина, а рядом с ней, на полу, привалившись к стене, храпел мужчина с красным лицом и сизыми щетинистыми щеками. От алкогольной вони меня затошнило, и я невольно прикрыла нос рукавом.       — Не обращай внимания, — с горечью сказал Ларс. — Она… Ну, ты видишь. Это Каспар, он живёт с нами уже неделю. Или две. Я сбился со счёта.       Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости и стыда за своё неуместное любопытство. Мы зашли в кухню — дверью в ней служила пожелтевшая душевая занавеска. На столе стояла грязная посуда, на плите — сковорода с остатками неаппетитного подгорелого месива. Я села на табуретку, осторожно отодвинув от себя чей-то грязный свитер, и посмотрела на Ларса. Он стоял передо мной и молчал.       — Рассказывай, — сказала я с идиотской беспечностью, которая незамедлительно выдала то, что я безуспешно пытаюсь притвориться обычной гостьей, пришедшей в обычный дом и совершенно не испытывающей отвращения от его внутреннего убранства.       Ларс сел напротив и постучал пальцами по липкой столешнице. В полумраке его очевидное сходство с молодым Вилле Вало усилилось, из-за чего мне на миг стало совсем неловко. Я почувствовала, что покраснела, и разозлилась на себя, но виду не подала.       — Я вроде всё рассказал… — задумчиво произнёс он. — Но могу повторить.       — Давай, конечно, — подбодрила я.       — Он был высоким. Прям… очень высоким. И худым. Типа как Слендермен или вроде того. — Ларс почесал запястье, покрытое тонкими, но плохо зажившими шрамами. — И, как я уже сказал, он говорил очень спокойно, так, что его всегда хотелось слушать. Он никогда не повышал голоса, даже когда я делал что-то не так. Он просто смотрел на меня и ждал, пока я сам пойму, что произошло и каким образом можно это исправить.       Я напряглась.       — А что ты делал не так?       — Без понятия, — вздохнул Ларс. — Многое, наверное. Я в детстве совсем дурным был.       «Ты и сейчас не лучше», — хотела ответить я, но промолчала: задирать друга в такой момент явно было не самой лучшей идеей.       — Он часто говорил про гусениц, — внезапно добавил Ларс. — Не только меня так называл, но в принципе… постоянно упоминал. Вроде бы что-то о том, что они не должны бояться, когда их превращают в бабочек, и что боль — это часть процесса. Что нужно терпеть, чтобы стать красивым и привлекательным. И я… Наверное, я терпел. Потому что мне как раз хотелось… стать привлекательным, чтобы… Чтобы меня любили.       Он опустил голову. С кончика носа закапали слёзы. Переволновавшись, я чересчур громко выпалила:       — А коллекция бабочек?! Ты говорил, что увидел её!       — Угу. — Ларс вытер глаза рукавом. — Большой шкаф со стеклянными стендами, бабочки и… куча булавок. Блин, булавки!       Он вдруг затрясся, и я моментально вспомнила тот день, когда мы залезли в заброшенный дом. Тогда Ларс увидел булавки и тоже впал в странное состояние. Значило ли это, что он помнил нечто ужасное, что было связано со всякими энтомологическими прибамбасами?..       — Тс-с-с, тихо, — шикнула я. — Нет здесь никаких булавок! Сам посмотри!       — Ну да, да, — бормотнул Ларс. — И правда…       Я терпеливо выждала минут десять, пока он успокоится, попьёт воды, убьёт пару сонных мух, опять попьёт воды, высморкается — и сказала:       — Знаешь, возможно, это может быть тот же человек. Папилионид, Энтомолог… Вдруг он какое-то время встречался с твоей матерью? У нас маленький город, многие друг друга знают…       — Ты думаешь, моя мать могла встречаться с Энтомологом? — Ларс поднял на меня опухшие глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на отвращение. — Типа, она приводила домой маньяка, а я сидел у него на коленях и слушал сказки про бабочек?       — Я не говорю, что она знала, кто он такой, — осторожно ответила я. — Но если он жил в нашем городе и был достаточно обаятельным… Почему бы ему не втереться в доверие к одинокой женщине с ребёнком? Это даже логично, если он хотел сделать из тебя кого-то типа преемника. Не зря же он убеждал тебя в том, что ты расправишь крылья и всё такое. Вполне вероятно, что для него убийства — единственный способ самовыражения, и он хотел приобщить к ним кого-то ещё…       Ларс поморщился, как от сильной боли, и мне показалось, что я слышу, как скрипят его зубы.       — Не преемника, — перебил он. — А жертву. Он хотел опробовать на мне то же самое, что сделал со всеми теми людьми. Но что-то пошло не так, и поэтому я всё ещё жив.       — Не-е-ет, ты что! — Я замахала руками и по-идиотски заулыбалась. — Вряд ли! Даже не думай об этом!       Ларс никак не отреагировал. Он пригладил волосы и неслышно проговорил:       — Есть ещё одно. Я могу ошибаться, но именно его мать звала не по имени, а «доктор». Всегда говорила: «Доктор придёт», «Доктор принёс подарки». Я тогда не придавал значения, потому что в те времена вообще мало что понимал.       — Доктор? — переспросила я. — Интересно, почему так…       — Хрен знает. Может, это и не про него вовсе. Может, я всё придумал… без причины. Я же идиот, сын алкашки и какого-то неизвестного мужика. — Губы Ларса дрогнули. — Кто знает, что у меня в голове и чего от меня ожидать.       Я хотела сказать что-то ободряющее, но вместо этого сделала то, что умею лучше всего в такие моменты — перевела разговор в практическое русло.       — Окей, а что если спросить о нём у твоей матери? Ну… Когда она протрезвеет? Порасспрашивать о том, кем был этот «доктор», как выглядел, сколько времени он проводил с вами, чем занимался с тобой, увлекался ли бабочками... Она может помнить больше, чем ты думаешь.       — А если она не захочет говорить? — хмыкнул Ларс. — Она вполне может послать нас на хуй после первого вопроса — и это в лучшем случае.                     — Как ты там говорил? Будем думать дальше, — процитировала я. — Вот и подумаем. Всё равно мы уже договорились не активничать, а делать что-то надо, поэтому разговор с твоей мамой — неплохой вариант. Что скажешь?       Ларс долго молчал, глядя на свои руки. Потом он медленно выдохнул и кивнул.       — Ладно. Завтра утром я поговорю с ней, когда она очухается. Но ты тоже будь рядом. Я не хочу делать это один.       — Я буду, — сказала я. — Приду завтра. Только если меня не арестуют за нарушение комендантского часа по дороге домой.       Он слабо усмехнулся — впервые за весь вечер.       — Тогда беги, пока они не начали облаву. И постарайся не попасться! А то как я буду без тебя?       — Не попадусь, — пообещала я.        И чмокнула Ларса в висок.        Зачем — сама не знаю. У нас же и без этого, блин, проблем хватало, а я добавила фигни…        Но что сделано, то сделано.       Я добежала домой — к счастью, без происшествий — и постаралась заснуть, не думая о прошедшем сумбурном дне.        Тогда я ещё не знала, что преследующее меня чувство постоянной слежки было не ошибочным. Но вы знайте — и не забывайте.