Глава четырнадцатая. Очередное доказательство моей гениальной бестолковости

      Проснулась я в семь, проспав всего пять часов, и сразу почувствовала себя так, будто меня переехал грузовик, потом развернулся и переехал ещё раз. Голова гудела, глаза слипались, а во рту скопилась невидимая жёваная вата. Когда я заставила себя подняться и подойти к зеркалу, в отражении показалась женская версия Ларса, только выглядящая в разы хуже (хотя куда уж хуже?!). Под глазами залегли чёрные круги (что ж, вполне стандартно), на лбу темнел синяк (и откуда он взялся?..), а волосы торчали во все стороны, как у ёжика, пережившего ядерный взрыв, не меньше (что тоже, в общем-то, напоминало Ларса). Кожа приобрела серовато-бледный цвет старой простыни, губы обветрились и потрескались. Я попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась какая-то ужасная гримаса, окончательно превратившая меня в монстро-пародию Ларса — Крайне Ужасающую Ларси́ну.       Ну ладно, что ж делать…       Я выскочила в ванную, быстро умылась, кое-как причесалась и, вернувшись в комнату, схватилась за телефон. Вестей от Ларса пока не было, зато, зайдя в университетский чат, я не без удивления увидела, что уже несколько дней там активно обсуждали меня и моего «бойфренда-бомжа» с «первой линии» — естественно, с подачи Шарлотт. Пару раз диалог уходил в сторону возмущений по поводу высоких цен в столовке, проблем с велосипедной стоянкой и кучки идиотов, специально срывающих занятия, но Шарлотты упорно переводили фокус внимания обратно на нас с Ларсом, словно от обсуждения наших «отношений» зависели их жизни, не меньше.       Я вышла из чата, чтобы не злиться на идиоток попусту, и решила, что сегодня точно не пойду на занятия (и совсем не важно, что пропусков у меня уже куда больше, чем чистых носков), но загляну к старику Краузе и попрошу у него прощения… Если, конечно, он не пошлёт меня куда подальше в ту же минуту, как я войду в кабинет.       Выбрав из кучи вещей более-менее свежую толстовку, я влезла в неё, накинула капюшон на голову и спустилась в столовую. Отец оторвался от новостной ленты, заблокировал планшет и заметил:       — Опять всю ночь не спала? Небось в телефоне сидела?       — Ага, — буркнула я, намазывая масло на хлеб. — Тикток засосал.       — Надеюсь, ты собралась в университет? Или опять будешь где-то шататься вместе с Ларсом?       Я поперхнулась хлебом.       — Ну, мы… У нас есть планы, да, — выдавила я, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Но сначала… пойду на занятия.       — Ага, отлично. — Отец отхлебнул кофе. — У вас всё серьёзно, да?       — Чего?!       — У вас с Ларсом, — повторил он. — Ты в последнее время много времени проводишь с ним, вот я и предположил, что что-то закрутилось. Но с другой стороны… Ты выглядишь так, будто бегаешь драться с жителями «первой линии», а не наслаждаться встречами с… другом. Если что, я не лезу. Мне просто любопытно.       — Всё нормально, — соврала я. — Мы просто гуляем и обсуждаем всякую ерунду. Ты же сам знаешь, как я люблю шататься где-то без дела! А Ларс — мой первый друг, который эту любовь разделяет.       — Это хорошо, — ответил отец. — Но смотри, чтобы это ваше шатание не закончилось твоим отчислением и чем-то плохим для Ларса.       Я кое-как запихала остатки бутерброда в рот, проглотила их не жуя, запила кофе из отцовской кружки и кивнула.       — Как раз собираюсь в университет, чтобы решить проблемы с профессором Краузе.       — Отлично. — Отец улыбнулся. — Ларса с собой возьмёшь?       — В смысле? На хера он мне там нужен? — возмутилась я.       — Он уже минут сорок за забором маячит и не заходит, — пояснил отец, не переставая улыбаться. — Раз пришёл, может, всё-таки пригласишь до университета прогуляться?       — Ага, щас…       Провожаемая его добрыми смешками, я вылетела из дома и выкрикнула:       — Что-то случилось?       Ларс (чья помятая физиономия выглядела куда лучше моей) попятился.       — Чего орёшь?       — А ты чего сюда припёрся?       — Да типа это, ну… — Он замялся и ковырнул землю носком ботинка. — В общем, мамка проснулась, выгнала своего кавалера, сейчас на работу собирается… Может, пойдём ко мне? Всё равно лучшей возможности, чтобы поговорить, не представится.       Я удивлённо захлопала ресницами.       — Подожди, почему ты не позвонил?       Ларс потупился.       — Я у тебя тут с пяти утра торчу. Они рано очухались и начали ругаться, вот я и решил, что лучше приду…       — Ладно, — прервала я. — Пойдём.       Вы бы видели его щенячьи глаза…       Вот и как я могла не согласиться?       Мать Ларса сидела на кухне, обхватив полупустую стеклянную бутылку обеими ладонями, и что-то бормотала. Я никогда не имел дел с пьющими людьми, поэтому остановилась на пороге, не зная, что делать дальше и как себя повести; а Ларс, отодвинув меня с пути, сел напротив матери и прямо сказал:       — Ма, я хочу тебя кое о чём спросить. Про того мужика, которого ты называла «доктором». Ты помнишь, кем он был? Типа… Как его звали? Где работал, чем увлекался?       Она отреагировала не сразу — сначала, запрокинув голову, допила всё, что оставалось в бутылке, потом зачем-то изучила то, что виднелось на дне, а затем невесело усмехнулась и хрипло повторила:       — Доктор… А ты чего о нём вспомнил, а? Ты его помнить не должен. Он забрал всё. Всё, что у нас было. Социальные службы, блядь, забрали всё, потому что он наговорил им… Наговорил, что я…       Лицо Ларса потемнело. Меня начало трясти, и я ухватилась за косяк, чтобы не упасть.       — Урод, — припечатала мать Ларса. — Урод, который тебя у меня забрал, который сделал так, что они пришли и захотели тебя забрать. Но я не отдала. Никому не отдала! — Она вдруг закричала, и голос её сорвался на истерический визг. — А ты сейчас приходишь и спрашиваешь про него! Думаешь, он был хорошим? Думаешь, он хотел тебе добра?!       — Ма, — сказал Ларс тихо, — я просто хочу знать, кто он.       Она безумно расхохоталась.       — Кто он? А хрен его знает! Доктор… Он называл себя доктором, но у него не было никакого кабинета, никакой клиники. Он просто ходил в этих дурацких белых перчатках и говорил, что знает, как помочь. Помочь мне! С тобой! С тем, что ты… — Она снова запнулась и скривилась. — Я хотела избавиться от тебя. Да, хотела. Но он сказал, что ты — особенный. Что ты… превратишься в бабочку, и все увидят, как я… как я…       Не договорив, она уронила голову на стол и зарыдала.       Мне стало совсем нехорошо. Я не знала, на кого смотреть, куда спрятать вспотевшие руки и что мне надо делать. Рискнуть переспросить что-то? Уточнить? Или промолчать, не влезая? Всё-таки Ларс лучше знал, как общаться с собственной матерью, а я…       Что с меня взять вообще? Я всегда лезу куда не надо, а когда по-настоящему нужна — стою как вкопанная и боюсь даже слово сказать.       Какая-то из Шарлотт однажды назвала меня идиоткой с дипломом по самоуничтожению. И вот разве она была не права?       Ларс смотрел на мать со странным спокойствием — то ли потому, что привык, то ли потому, что не хотел истерить вместе с ней. Время шло, и я, решив, что надо действовать, сделала шаг вперёд и осторожно коснулась плеча Ларса. Он вздрогнул, но головы не повернул.       — Нам надо уходить, — шепнула я. — Кажется, твоей маме надо… передохнуть. Пускай она успокоится, а ты пока… проводишь меня в универ, окей?       Ларс кивнул, механически поднялся и вышел в коридор. Я задержалась на пороге на секунду. Мать Ларса продолжала рыдать, но уже тише. Послышались всхлипы, похожие на скулёж, и мне стало её немного жаль.       Впрочем, жалость я чувствовала недолго, ведь эта же самая женщина прямо сказала сыну, что хотела от него избавиться. Но с другой стороны… Она не стала это скрывать, что, если задуматься, тоже не так уж и плохо. Моя мать, например, никогда мне таких слов не говорила (и никаких других — гневных, ласковых, заботливых, унизительных, утешительных, оскорбительных, поддерживающих, — она вообще редко ко мне обращалась, и уж точно не в такие моменты, когда я нуждалась в её внимании); и я подумала о том, что её привычка молча смотреть на меня, как на пустое место, пожалуй, была даже хуже, чем прямая агрессия.       Мать Ларса казалась живой, несмотря на то что напоминала оживший труп, — а моя не казалась, а была холодной и отсутствующей, как будто я никогда не была её дочерью (родной, на минуточку, что с лёгкостью доказывало внешнее сходство), а соседкой по дому, которую она терпела, потому что…       Не знаю, почему. И, честно… Не хочу узнавать.       Я выбежала на улицу и зажмурилась, когда колючие капли стремительно начинающегося дождя мелко-мелко застучали по лицу. Ларс жестом предложил мне сесть позади него на старый громоздкий велосипед и с трудом покатил его по мокрой дороге.       Когда мы добрались до университета, я спрыгнула на землю — скажу честно, с облегчением, — выпрямила спину и спросила:       — Ты как, нормально? Или мне тебя с собой к старику Краузе затащить, чтобы ты не оставался один.       Ларс пожевал губу, выпятил её, повертел торчащий в мочке гвоздь и отмахнулся.       — Не. Я лучше дома посижу. Посплю, может, а то рубит дико. И, честно, я не могу сейчас ни о чём думать, даже о нашем деле. Наверное… Отдохнуть надо не Ма, а мне.       — Тоже так думаю, — согласилась я. — Тебе набрать попозже? Или лучше не стоит?       — Стоит, — глухо отозвался он и, ссутулившись больше обычного, поплёлся обратно.       Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в серой пелене дождя, и, встряхнувшись, вошла в университетский холл.       Краузе сидел в своей каморке — так я называла его кабинет, потому что он походил на заваленный пыльным и бесполезным хламом чулан. Прошмыгнув мимо гор пожелтевших распечаток и разваливающихся книг, я нарочито приветливо поздоровалась с профессором. Он не ответил — лишь кивнул в сторону стула, на котором лежала чья-то помятая джинсовка.       — Теодора-Леони Оберг? — Краузе оторвался от огромного древнего монитора и посмотрел на меня. Я промямлила тихое «да». — Давайте поговорим о ваших долгах. Лабораторная должна быть сдана до середины следующей недели. Реферат, который вы задержали почти на месяц, — тоже. А ещё…       Я вжала голову в плечи, слушая, как он монотонно перечисляет все мои проёбы (простите, я просто не могу назвать это иначе). Надо же было так вляпаться, да ещё и с Краузе!.. Вот где у меня мозги, а?       — Вы способная студентка, но ваша расхлябанность любого буддиста до нервного срыва доведёт! — Краузе вдруг повысил голос.       — Ничего себе сравненьице, — потрясённо пробормотала я и, поняв, что произнесла это вслух, попыталась замаскировать сказанное приступом фальшивого кашля.       — Будь моя воля, я бы с удовольствием вышвырнул вас отсюда, — радостно сообщил Краузе. — Но вынужден признать, что вы вполне можете пригодиться нашему факультету. Поэтому… Наказанием для вас станет… — Он выдержал минутную паузу, за время которой я чуть не отдала богу душу. — Ещё один реферат! Пожалуй, на тему… М-м, что же придумать… А, ну конечно! Анализ судебных ошибок в делах о нераскрытых убийствах. Запомнили?       — Запомнила, — обречённо ответила я.       Уши загорелись так, словно под ними держали зажигалку, и я поспешила откланяться, чтобы Краузе не придумал ещё какое-нибудь издевательство специально для меня. К счастью, коридоры пустовали: занятия были в самом разгаре, поэтому встретить Шарлотт или кого-то ещё мне не грозило.       Я дошла до рекреации, плюхнулась на продавленный диван, в котором чуть не утонула, и выдохнула.       Ну вот… На меня навалились новый реферат и старые долги, а понятия, каким образом я буду всё это совмещать с тем, что по-настоящему важно, так и не появилось.       И во что превратилась моя жизнь?..