Эпилог

      Ну что, рассказать вам, чем всё закончилось?       Давайте начну с плохого. В сгоревшей оранжерее не нашли человеческих останков, поэтому Виктор Хёфнер, если он остался в живых, а не сдох где-то в канаве, вполне может когда-нибудь снова появиться в нашем городе. Но, уверяю вас, мы с Ларсом будем к этому готовы.       Теперь о смешном и крайне тупом. Басти зарегистрировался на ютубе!       Да, вы всё правильно поняли. Мой брат-перфекционист, который когда-то прикалывал мёртвых бабочек булавками, теперь снимает живых. Он ползает по полям с камерой, часами ждёт, пока какой-нибудь махаон (они вообще живут тут у нас?) сядет на цветок, и потом монтирует это под тихую музыку. Канал называется «Чешуекрылые в кадре» (обязательно подписывайтесь, я прослежу). Подписчиков пока мало, но он не расстраивается. Говорит, что это «интимный проект». Я плохо понимаю, что это значит (для него самого, конечно), но спрашивать ни о чём не буду, чтобы лишний раз не лезть к нему в душу.       Мы вообще перестали задавать друг другу много вопросов. Наверное, это и есть настоящее взросление (всё-таки уже пора).       Иногда он заходит ко мне в комнату, молча садится на край кровати и листает какую-нибудь книгу, а я делаю вид, что не замечаю его присутствия. Это наш ритуал. Мы не говорим о том, что случилось в оранжерее, не обсуждаем его предательство и мой поджог. Мы снова есть друг у друга (по-настоящему!), и этого достаточно.       Ларс теперь живёт у нас. Но не спешите удивляться — это временно, пока его мать лечится. Ему выделили комнату для гостей, но он почти всегда сидит у меня (а я и не против). Мы слушаем музыку, иногда по очереди читаем вслух дурацкие статьи из интернета, а ещё он всегда убирает за мной посуду и моет её. Это немного странно, но, признаюсь, крайне приятно!       Из вибропули он каким-то образом сделал кулон. Я едва не умираю от стыда, когда вижу это произведение искусства, а он только ухмыляется и говорит: «Классная вещь. Даже вибрирует, если нажать».       Но, наверное, самое неожиданное — это то, что я не завалила сессию. Тот самый реферат, который задал мне Краузе в качестве наказания, я написала за три дня, и он получился… неплохим. Честно говоря, я сама не ожидала, что у меня получится так складно изложить материал об ошибках в нераскрытых делах. Теперь я знаю, что самое страшное в судебной ошибке — это не то, что преступник остаётся на свободе, а то, что его жертвы со временем превращаются в статистику, которая больше никого не интересует. Краузе даже сказал, что «в этом есть глубина», хотя я до сих пор не уверена, был ли это комплимент. Ну да неважно. Самое главное — полученные баллы и моё продолжившееся обучение.        Ещё я перестала бояться заходить в университет. Шарлотты всё ещё обсуждают меня за спиной, но я перестала вглядываться в их лица и выискивать там осуждение. В конце концов, есть вещи и поважнее чужого мнения. Например, то, что я больше не чувствую себя чужой в собственной жизни. Это странно и непривычно, но я начинаю привыкать.       С мамой всё по-прежнему. Она всё так же редко выходит из кабинета и смотрит на меня как на что-то, что занимает место в её мире, но не требует внимания. Я думала, что после того дня, когда мы с Басти чуть не погибли, что-то изменится, но… Ничего не изменилось. И знаете, я перестала ждать. Я принимаю всё это как данность. Она — моя мать, она меня вырастила (пусть и без особого желания) и дала мне имя, которое я ненавидела, но отныне ношу с ироничной гордостью. И если она не может дать мне больше — что ж, я могу дать это себе сама.       Короче, я думаю, что всё будет хорошо.       Ну, или хотя бы не так плохо, как могло бы быть.       А вы как считаете?