Глава восемнадцатая. Всё, что мы видели, сгорело (и мы этому рады)

      Мы с Ларсом стояли у решётки и тряслись, как два маленьких, загнанных в угол кролика. Ларс дрожал сильнее, чем я, а его дыхание то и дело прерывалось — как у человека, который вот-вот потеряет сознание от ужаса (опять).       Но я, конечно, не винила его. Виктор Хёфнер загораживал нам путь к отступлению, поигрывая шокером и явно наслаждаясь моментом, как кот, заигрывающий сразу с двумя мышами.       Ой, да к чёрту эти сравнения. Думаю, вы и так уже представили степень накала ситуации, которую кратко можно описать куда более подходящим словом — пиздец.       — Ты думала, что сможешь убежать, Теодора? — мягко спросил Виктор. — Неужто ты настолько наивная? Или, может, наоборот чересчур смелая?       Я молчала. Ларс крепче вцепился в меня и задышал ещё чаще. Его глаза были широко раскрыты, и я видела в них тот самый ужас, вызванный «Доктором», который он носил в себе годами и вспоминал обрывками при виде энтомологических булавок.       Виктор шагнул вперёд, и я невольно прижалась к решётке сильнее.       Ну вот и всё. Я не знала, что делать и как выбраться, а всё то, что я старательно запоминала при просмотре тру-крайм видео, ясное дело, ни хера не помогло.       На мгновение мне захотелось сыграть в благородство, и я подумала, что надо броситься на Виктора, чтобы дать Ларсу возможность сбежать. Но я зассала.       Самой-то тоже хотелось выжить…        Вдруг Ларс резко выдохнул, отпустил меня и отпрыгнул в сторону. Я хотела схватить его но он, двигаясь с неожиданной прытью, оказался у старого деревянного стеллажа.       — Куда же ты, мой маленький, недоделанный экземпляр? — протянул Виктор. — Ты знал, что я за тобой следил? Все эти годы, пристально… Думал, что ты исправишь свою ущербность, что из тебя получится что-то… выдающееся. Но ты…       Ларс замер у стеллажа. Его плечи вздрогнули, словно каждое слово впивалось ему в спину, как булавка.       — Ты всегда был таким — медлительным, пугливым, неспособным довести дело до конца, — насмешливо добавил Хёфнер. — Я столько времени потратил на тебя, а ты так и не превратился в нечто стоящее. Как жаль, что на моих занятиях ты был пустым местом.       Уголок его губ, дёрнувшись вверх, образовал презрительную ухмылку.       — Впрочем, ничто не мешает мне завершить работу сейчас. Лучше поздно, чем никогда, не находишь?       Ларс напрягся сильнее. Я не понимала, что он делает, пока не увидела, как его рука тянется к банке. Она стояла на нижней полке — большая стеклянная ёмкость с мутной жидкостью внутри и старой, выцветшей этикеткой, на которой едва читалось «Раствор для консервации. Огнеопасно».       Ларс схватил банку обеими руками, и я увидела, как его лицо исказилось — не от страха, а от ярости. Ярости, которая много лет спала глубоко внутри, но теперь проснулась и требовала выхода.       — Ты слышишь меня?! — закричал он. — Я не твой экспонат! Я не твоя бабочка!       Виктор хмыкнул.       — Ты не сможешь, маленький слабак Ларс. Не смо…       Но Ларс смог. Он размахнулся и выплеснул содержимое банки прямо в лицо Хёфнеру. Жёлтоватая маслянистая жидкость разлетелась веером, попадая на его пиджак, на лицо, на руки, которые он рефлекторно поднял, защищаясь. Запах растворителя ударил в нос — резкий, химический, обжигающий, как спирт, смешанный с ацетоном, и я еле успела закрыться рукавом, чтобы не зайтись в кашле.       Отшатнувшись, Виктор поскользнулся на мокром полу. Его глаза расширились от неожиданности. Он потерял равновесие, попытался ухватиться за что-то, но промахнулся и рухнул на колени, закашлявшись. Жидкость стекала по его лицу, капала на белый воротничок, оставляя на ткани тёмные, маслянистые пятна. Растения рядом с ним тоже оказались залиты — широкие листья покрылись блестящей плёнкой, и я видела, как по ним медленно стекают капли, оставляя длинные влажные дорожки. Бабочки, которые кружили поблизости, разлетелись в стороны, испуганные резкими движениями Хёфнера и незнакомым запахом.       — Я не бабочка, — повторил Ларс. Голос его был твёрдым, хотя внутри он, наверное, разваливался на части. — Ты слышишь меня, урод? Я никогда не был и не буду твоим экспонатом.       Не зная, куда себя деть, я запустила пальцы в карман и нащупала мамину зажигалку. Почему-то прикосновение к её гладким бокам меня успокоило.       И подало идею.       Виктор медленно поднялся и с отвращением отряхнул руки.       — Как интересно, — сказал он тихо. — Ты, Ларс, наконец-то показал свой характер. А я думал, что уже давно тебя сломал. Но что ты будешь делать дальше?       — Он-то? — ответила я вместо Ларса. — Спокойно жить, не боясь тебя и того, что ты можешь вернуться. А я этому помогу.       — Ох, Теодора, — вновь усмехнулся Виктор. — Я бы не советовал тебе вмешиваться в то, чего ты не понимаешь. Ты, возможно, думаешь, что у тебя есть выбор, но это иллюзия.       — Ну, выбор я уже сделала, — сказала я. — И сейчас мы как раз проверим, иллюзия это или нет.       Колёсико прокрутилось гладко и легко, будто зажигалка знала, что её момент настал. В моей руке вспыхнул маленький дрожащий огонёк.       Я разжала пальцы, и зажигалка полетела вниз, туда, где под ногами Виктора блестела маслянистая лужа.       Жидкость загорелась — сначала синим, потом жёлтым, а потом ярким, оранжевым, как закат. Огонь побежал в стороны, охватывая всё больше пространства, и я услышала, как Виктор вскрикнул — впервые в его голосе послышался настоящий страх. Он отскочил назад, но огонь уже лизал его брюки, и он заметался, пытаясь сбить пламя руками.       — Бежим! — заорала я.       Мы бежали, а огонь поднимался выше, охватывая листья, стебли, старые деревянные стеллажи. Стекло отражало багровый свет, и тысячи бабочек, испуганных жаром и дымом, заметались в панике, кружа в оранжевом мареве, как живые искры. Я не знаю, куда мы бежали и как много времени заняли наши попытки найти дверь, но в конце концов выход нашёл Ларс — он взял огромную кадку с чахлым растением и швырнул её в стену.       Стекло не треснуло, а взорвалось. Тысячи осколков разлетелись в стороны, сверкая в свете пожара, как россыпь бриллиантов, и я прикрыла лицо руками, чувствуя, как мелкие острые кусочки впиваются в кожу рук и царапают щёки. Кадка с глухим стуком рухнула на землю где-то снаружи, и я услышала, как рассыпается земля, как ломаются корни, как что-то тяжёлое и влажное шлёпается об асфальт.       В проёме, который образовался на месте стеклянной стены, было видно серое вечернее небо. Холодный воздух ворвался внутрь, смешиваясь с дымом и жаром, и я почувствовала, как он обжигает лёгкие — но уже по-другому, свежо и чисто, как глоток ледяной воды после долгой жажды.       — Сюда! — крикнул Ларс, перешагивая через осколки. Его рука потянулась ко мне.       Я не думала. Я просто прыгнула вперёд, перелетая через край разбитой стены. Сильный ветер чуть не сбил меня с ног, а мир вокруг внезапно стал огромным — я ощутила это сердцем и захотела рассмеяться.       Я приземлилась на асфальт и чуть не упала, но Ларс схватил меня за ладонь и прижал к себе. За нашими спинами, в горящей оранжерее, остался Виктор Хёфнер — он же Энтомолог, он же Папилионид… Ну, вы знаете.       А ещё там был мой брат.       Но сейчас я не могла думать об этом. Мне хотелось смеяться, плакать, кричать, проглатывать крик, обнимать Ларса и отталкивать его — и всё это одновременно, потому что я не понимала, на что ещё способен мой организм.       — Ты спасла нас! — восхищённо прошептал Ларс. — Ты просто… Чёрт, я не знаю, как ты сделала это, но ты спасла нас!       Нет, Ларс. Это сделал ты. Полупрозрачный дурак, хоронящий кротов во Флюстервальде, который бесил меня с самого начала нашего общения и вечно казался мне непроходимым идиотом — и который стал моим первым настоящим другом.       Но у меня не получилось сказать это вслух.        — Тео! — позвал Ларс. — Смотри. Смотри!       Я подняла голову и увидела приближающегося к нам человека с всклокоченными рыжими волосами и грязным лицом.       Басти бежал, спотыкаясь, и прижимал к себе обожжённые руки. Из-за животного страха, приставшего к его лицу, он не был похож на прежнего себя, но...       Главное, что он бежал. И жил.       Я вскочила на ноги и бросилась к нему навстречу, не чувствуя холода и боли. И когда я добежала до него, я схватила его за плечи и встряхнула, проверяя, что он реален и ещё не превратился в призрака.       Не попрозрачнел.       — Ты идиот! — закричала я, разрыдавшись. — Ты идиот, ты псих, ты… Ты… живой!       Ларс подбежал к нам и уставился на Басти с выражением, которое я не смогла понять.       — Прости, — сказал Басти тихо, и я не знала, кому из нас он адресовал эти слова. — Я не хотел, чтобы так вышло. Я думал, что смогу остановить его сам. Но он был сильнее. И я боялся. Я боялся, что если я не соглашусь, он сделает с вами то же самое, что и с другими.       Он закашлялся, сплюнул и просипел:       — Когда я показывал вам его дневник… Ту страницу, где было моё имя… Я надеялся, что вы поймёте… А сказать вслух… не мог, потому что… Там везде камеры…       — Ладно тебе! — перебила я, несмотря на то что всё ещё испытывала что-то похожее на обиду (по-прежнему на себя). — Плевать!       — И это я прислал тебе ту коробку, — признался Басти. — Потому что он попросил…       — ПЛЕВАТЬ! — с нажимом повторила я. — Мы поговорим об этом позже, ладно? Сейчас надо как-то разобраться с пожаром, блин!..       Собственно, разобрались не мы.       Ну а что мы могли сделать? Стоять и смотреть, как горит оранжерея? Или попытаться затушить огонь, закапывая его грязью с асфальта? Пожалуй, второй вариант выглядел бы так же тупо, как и первый, но был бы физически более затратным. Поэтому мы просто стояли в стороне, смотрели, как пламя охватывает всё вокруг, и ждали, когда приблизятся мелькающие вдалеке сирены.       Работа пожарных была похожа на фильм, от которого я не могла оторваться. Я смотрела, как они разматывают рукава, направляют струи воды на горящее здание, как вода шипит, ударяясь о раскалённые стёкла, и пар поднимается вверх, смешиваясь с дымом, и думала о том, как странно устроен мир.       Ещё час назад я стояла в этой оранжерее напротив человека, который хотел превратить нас в экспонаты, а теперь наблюдала, как огонь пожирает его самого, и чувствовала...       Да ни фига я не чувствовала. Как обычно.           Вы, наверное, ждали подробного рассказа о том, что я испытала, глядя на весь тот ад, что мы устроили, но… Его не будет.       Простите.       — Тео!       Я обернулась и увидела отца. Он бежал ко мне, не разбирая дороги, расталкивая зевак локтями, и я никогда не видела его таким — растерянным, испуганным, с растрёпанными волосами и расстёгнутой курткой, из-под которой торчала домашняя футболка, заляпанная пятнами кофе.       — Тео! — снова крикнул он. — Ты жива! Ты цела?! Что случилось?! Я звонил тебе! Почему ты не отвечала?!       — Телефон разрядился, — соврала я. — Пап, мы в порядке. Мы просто увидели дым и пришли посмотреть. Мы не знаем, что там внутри.       — Ага, не знаем, — подтвердил Басти и завёл руки за спину, зашипев от боли.       Но разве мы могли обмануть опытного полицейского?       Ладно, может, полицейского и могли. А вот собственного отца — нет.       Ведь на то, чтобы он постоянно закрывал глаза на нашу ложь, тоже существовал лимит.