И вы поехали за ней?

И вы поехали за ней?

      Не сразу.       Передо мной легли две дороги: ехать за Аней или покончить с собой. Очевидно, жизни без нее у меня нет. Поэтому я стал изучать оба пути. Для самоубийства рассматривал доступные варианты: уксус, повешение, вскрытые вены, угарный газ. Уксус мне казался наименее приятным средством, все-таки пока он доберется до желудка, то сожжет пищевод, и боль начнется невероятная. Хотя физические страдания меня пугали мало, уксус я отмел как вариант ненадежный — смерть не гарантирована. Вскрытые вены мне показались способом грязным, матери отмывать потом. Повешение не понравилось тоже — видел, как люди обсираются, когда накидываешь петлю на шею. Не хотелось в гроб с обмаранными штанами. Угарный газ показался самым симпатичным исходом, сначала кружится голова, но в целом даже терпимо для окружающих — не надо особо возиться. Маму напрягать не было желания.       Вообще, если так подумать, не было желания ни к чему. Внутри стало пусто.       Как будто тогда и начало развиваться это индифферентное отношение к окружающей действительности, которое теперь записано в моей характеристике. Я проектировал свою смерть и делал это равнодушно. Прикидывал, где лучше воплотить идею — в гараже, в заведенной машине, или в бане, — а выходило, будто думал о походе за хлебом. Здесь срезать или длинным путем пойти? Никаких чувств, абсолютная, глухая тишина. Понятно, что со стороны это покажется детской фантазией: вот умру, и вы поплачете. Но на деле я не мечтал даже, чтобы Аня пожалела о том, что наделала; да и чтобы мама плакала — тоже. Наоборот, хотелось уйти тихо, незамеченным, но это, конечно, невозможно. Я самоубийство рационализировал; рассчитывал, как бы получше и тише все устроить; это не было абстрактной мыслью.       Я планировал.       Малореалистичный путь — отправиться вслед за Аней. Для этого денег нужно было много, а у меня их не было нисколько. Мне двадцать лет, я только что дембельнулся; занять у матери или соседей не выйдет: мы потому и живем в деревне, что наличные здесь особо не нужны и их едва хватает от одной задержки зарплаты до другой. Я размышлял над тем, чтобы ограбить дом бабушки Игоря, дружка Максима, в соседнем селе; снаружи обшит сайдингом и прячется за высоким забором из зеленого профлиста. По территории бродят, опустив слюнявые морды, два алабая, поэтому без пыли залезть не получится. Можно украсть винтовку и переделать ее под самопал; но это шумно; можно изготовить арбалет из дуба или клена, болты — из гвоздей, но нужны инструменты, чтобы вырезать аккуратно из древесины ложе, дугу. Можно пойти с ножом и молиться, что собаки не учуют чужого. А если учуют, то план с самоубийством отвалится за ненадобностью.       Еще вариант — поехать наобум, найти работу на стройке и прибиться жить к какому-нибудь алкашу. Но я, наверное, зарезал бы его быстрее, чем добрался бы до Ани, — я вообще не сильно уживчивый с соседями, как вы поняли.       Днями я лежал на кровати и глядел в потолок. Никуда не ходил и старался вообще как можно реже вставать с постели, потому что мне ничего не требовалось. Много разговаривал с Аней, больше, чем в другие дни. Мысленно, имею в виду. Там, в пределах черепной коробки, я пытался вытянуть из нее ответы, которые знал и так.       Аня, почему ты плакала, когда говорила мне о Максиме? Почему прижималась ко мне, почему не отпускала руки? И после всего — выбрала его, хуже того, взяла с меня обещание, что я не разрушу воздушных замков, которые он настроил? В целом я не могу назвать это иначе, чем подкупом; сначала шоколадки, мороженое, коробочки сока — потом подарки крупнее. Съемное жилье, обучение — и билет в хорошее будущее, где у Ани будет работа, красивая одежда, отпуск в Сочи. Что предлагал я? Шалаш и каши из земли.       Обидело ли это меня? Злило? Я не мог сердиться на Аню. Она не спала ночей над учебниками и не получила бюджетного места — жизнь вообще обошлась несправедливо с ней. С другой стороны, по какой-то причине она не прошла и как льготница, хотя все шансы были. Я все же я не идиот и видел чаши весов предельно ясно: в одной — желание Анюты вырваться из бедноты, в другой — я, и я ей симпатичен, это точно. Только выигрывала — и это естественно — мечта стать кем-то, кто может содержать себя сам. Я даже уважал Аню за это. В то время, пока мой мир крутился вокруг нее, ее собственный мир выстраивался вокруг эгоистичного, но верного желания жить нормально. Поэтому она ухватилась за Максима — может быть, она и влюблена была в Максима, откуда мне знать, как наш Максимка старался над Аней, пока я служил в Чечне? Я имею в виду старался над отношениями с Аней, а не над ней в том самом смысле, я вообще об этом думать не хочу; мое обещание не трогать Макса имело границы, и черта пролегла прямо перед пологом их общей постели. Как бы там ни было, из-за денег или чувств, если бы вы увидели бедность своими глазами, вы бы простили тоже.       Простили бы и поехали за ней. Для реализации плана я готовился к худшему: красть, убивать и, если не выйдет, покончить с собой, потому что без Ани жизнь сводилась к существованию.       Мое отсутствие при физическом, скажем так, наличии тела настораживало маму и наводило на мысли. Она только что обрела сына и снова его теряла. Вот мама заходит в комнату вечером, а я лежу поверх покрывала и с безразличием гляжу, как уменьшается полоска света на ковре и как танцуют пылинки в золоте. Из распахнутого настежь окна тянет горечью георгинов — красных, как кровь, и я думаю подняться и вытоптать их, чтобы они не напоминали мне об Ане; но остаюсь лежать, упиваясь образом Анюты, потому что только она одна и вызывает отклик во мне. Камень, упавший в стоячую воду, и круги расходятся до сих пор.       Мама садится на постель в ноги. Сухонькая, с седой шапочкой волос, в голубеньком ситцевом халате с запахом. Она кладет руку мне на икру, гладит поверх спортивных штанов, улыбается грустно. Ее пальцы кажутся крошечными на фоне моего тела, на фалангах собрались морщины, под ногтями чернеет земля — она только с прополки. — И как же я выносила тебя, такого богатыря, — чуть сжимает ладонь, и я ощущаю острый укол совести. Лежу, лоб, когда мать целыми днями работает и пропадает на огороде. А ей ведь почти шестьдесят: я уже упоминал, что ребенок поздний и долгожданный. От нее начинает пахнуть старостью. — Мам, — я поворачиваюсь на бок, ложась лицом к стене и утыкаясь лбом в фотообои с водопадом. Говорить не хочется тоже. Говорю я только с Аней — и то мысленно. — Если есть не будешь, то иссохнешь, станешь как я, — я чувствую ее улыбку, и становится маму ужасно жалко. Я наконец возвращаюсь на спину, но не гляжу в ее сторону, просто пялюсь в потолок. План с кражей провальный, и мама, конечно, плакать будет. Но потом забудет. Все забудут. На Троицкую раз в год придут, покрасят оградку, стопку водки поставят в могильную глину, и на этом все.       Мама склоняется, упираясь ладонью в мою ногу. — Нечего тебе здесь делать, Турчик, — вздыхает, и я понимаю, что мама тоже думала и что-то планировала. — Зачем оставаться — коровам хвосты крутить да камыши жечь? — В городе тоже нечего ловить, — из-за долгого молчания первая длинная фраза вырывается с хрипотцой. Солнце село совсем, комнату окутывает мягкий мрак летнего вечера. Теплый ветер раздувает занавески, у соседей надрывается и гремит цепью собака, и мне чудится гулкий лай алабая. — Там жилье надо на что-то снимать. Вам тут-то зарплаты задерживают, в городе и подавно.       — Дом продадим, — улыбается, пытается приободрить, — цветами только занимаюсь… — Я закатываю глаза: это неправда, и она тут же поправляется: — Животины нет, бросать нечего: хоть завтра объявление подавай. — Увидев, с каким скепсисом я поднимаю бровь, добавляет уверенно: — А чего? У нас трасса федеральная — прямиком из города, асфальт проложен. Сейчас знаешь, сколько городских для дачи в деревне дома присматривают? Это у нас с тобой денег нет, богачи-то никуда не делись!       Дом в деревне тогда — это в первую очередь еда. Здесь легко купить творог, молоко или мясо; а свой огород — значит овощи на столе всегда. Мама отказывалась от этого из-за меня; хуже того, она продавала дом, в который вложила почти всю жизнь, из-за меня.       Платить ей смертью было стыдно.              Мама убеждала меня, что придумала все сама и я ни при чем; но я понимал: это молодому в самом деле в деревне делать нечего, только пить. Работы здесь нет, одни сезонные шабашки вроде колки дров. Продавая дом, мама же попрощалась со спокойной и сытой старостью. Хотя честно скажу: это все упрощало, и как бы мне ни было жалко маму, я согласился с решением уехать отсюда. Стали настраиваться на переезд, и я наконец начал выходить на улицу. Родительский дом Ани зарос высокой травой: он оказался записанным на бабку, и Анюте ничего не полагалось. Она готовилась поступать, поэтому ошиваться рядом смысл исчез — я только отвлекал от учебы. Она не сидела со мной, как раньше, на скамейке, конечно, но если шел мимо, то мелькало в окне бледное лицо в веснушках, и тогда пустота растворялась и наступала боль.       Аня уезжала с другим, а я ехал вслед за ней.       Пожалуй, мужчины бы посмеялись, шутя про рога, и любой нормальный человек мог сказать: у тебя есть гордость? Только я определенно не нормальный. Какая может быть гордость, когда человек любит? Я влюбленный, я любил ее с тех самых пор, когда Лена тянула Аню за руку, а та размазывала грязь по лицу и вопила, что останется играть с ребятами. Я любил ее, когда она жалась ко мне там, на обрыве, любил и в тот момент, когда она произнесла эти жуткие слова о Максиме. Я любил ее каждую секунду, пока жил. Вернее, пока жила она. Если бы я знал, что все обернется так, то, может быть… Да, наверное, я бы не поехал. Ее благополучие — мой единственный приоритет.       Но, к сожалению, я не знал ничего заранее. Дом продали скоро, и на эти деньги взяли «гостинку» — сегодня это называется модным словом «студия», когда на восемнадцати квадратах размещается и спальное место, и кухня. После просторного дома жилье показалось мне конурой. Жили мы вместе, и я спал на раскладном кресле. Понятия личного пространства попросту не существовало, а съехать без копейки в кармане можно разве что на помойку, в коробку из-под холодильника.       Мама устроилась в ЗАГС, и ей даже выделили кабинет, на котором разместили табличку: Денисова А. К. — Альбина Каримовна. Занималась бюрократией: принимала паспорта умерших и выдавала взамен гербовые свидетельства о смерти. Я ходил по собеседованиям, но кому нужен молодой специалист без опыта? Правильно, никому. Спустя месяцы мытарства я все же устроился — в службу судебных приставов. Опыт командировки в боевые точки и умение обращаться с оружием здесь оценили: в мои задачи входила охрана судов, привод лиц, уклоняющихся от явки по вызову. В общем, не бумажки писал, а скорее охранял тех, кто с документами возился. Выдали берцы, специальную форму, и я прикупил к ней летний шарф-трубу, который натягивал на нос, и стал стричься под единичку, как в армейке. Работа мне очень нравилась. Особенно подкупал тот факт, что бригаду регулярно возили на стрельбище и в спортзал, где мы занимались рукопашным боем и упражнялись на тренажерах. Несмотря на огромный рост, я быстро раздобрел, и форма на плечах натягивалась, стоило мне напрячься. Правда, первая зарплата вся умещалась в кулаке, так как по трудовому договору первые три или четыре месяца я еще проходил испытательный срок.       Об Ане я ничего не слышал. Да и от кого? Единственная зацепка — медицинский колледж, который в городе был один. Я приезжал туда сразу после работы — обычно мы заканчивали где-то в пять вечера, поэтому я успевал ко вторым сменам, — и изучал расписание первых курсов. На входе требовали студенческий билет, и кто угодно пройти не мог; но вахтер часто или курил, или ушел за булкой и чаем, или еще где пропадал, поэтому внутрь я попадал без препятствий. Торчал у стенда с расписанием, написанным от руки, и пытался распознать названия предметов. Затем вставал куда-нибудь за колонну и искал глазами рыжую макушку. Даже, блять, халат купил ради этой процедуры, чтобы не выделяться среди студентов. Не хотел, чтобы она думала, что я присматриваю, скажем так, за ней. Отделений в колледже много: сестринское дело, лечебное дело, акушерское дело, еще какие-то дела. Первокурсников вечерних пар я изучал, когда являлся в будни, утренних — в субботу. Она выбрала сестринское дело. Рыжая макушка — ее, блять, макушка, я узнал сразу по тому, как сердце ухнуло в желудок, — мелькала по нечетным субботам во второй половине дня. Пустота внутри снова заполнилась солнечным светом, и я впервые с переезда задышал. Аня меня не заметила: а если и заметила, то не узнала, списав на банальное «показалось», ведь я — последний, кого она могла ожидать в медицинском колледже.       В нечетную субботу, во второй половине дня, я пью чай в пирожковой на остановке, которая так и называется — «Медколледж». Очки запотевают из-за пара, поднимающегося над белым стаканчиком, я снимаю и протираю их подкладом кожаной куртки-пилота, купленной в «комиссионке» за четыреста тысяч. Это где-то три с половиной, если на сегодняшние переводить. Недешево, и на обувь не хватило, пришлось обуть берцы от конторы. Гладко выбритый, со свежим «ежиком», я похож на панка, наверное, а хотелось выглядеть на все сто. Куртку пришлось взять из-за похолоданий: уже середина осени, земля подстывшая, лужи покрываются первым тонким и хрупким льдом; ветер срывает бурые сухие листья с серых ветвей и гоняет по разбитому асфальту.       Я сижу у столика по диагонали от входа; помещение узкое, маленькое, на четыре стола, и не заметить меня сложно. Запах жареного теста и жирных беляшей щекочет ноздри, сигаретный дым дрожит в воздухе. Продавщица в синем фартуке и белом чепчике — видимо, из разных наборов, — подкладывает на витрину темные от масла чебуреки. В пластиковых тарелочках лежат пирожки с капустой, картошкой, яйцом; маленькие пиццы с фаршем и солеными огурцами; булочки, политые шоколадной глазурью. На оранжевых ценниках выведена синей ручкой цена. Из радиоприемника звучит «Русское Радио» — «Позови меня с собой», и я тихонечко подпеваю, отбивая такт мыском ботинка: «Думал я, ты будешь со мною всегда, но ты уходишь…»       Сегодня день особенный, и я готовился, разговаривал с Аней у себя в голове, пока трясся в автобусе. Рассказывал, как дела у мамы, у меня; про службу рассказал; про то, как тяжело жить в однушке. Много спрашивал, и она жаловалась, что Максим ей надоел, но потом поправлял себя — уже мечтаю, а не веду диалог. Она придет точно, и я немного волнуюсь. Самую малость. Но больше от счастья, потому что я страшно скучал. План придумал простой: случайная встреча → начало дружеского общения → она в моей постели и моих руках. Между «Основами латинского языка и медицинской терминологии» и «Основами анатомии и физиологии человека» у Ани обычно есть перерыв в десять минут, и она забегает за пирожком с картошкой. Я купил таких четыре: выбрал попышнее, чтобы поменьше масла. Скрипит дверная пружина, и когда Анюта заходит — нет, застывает в проеме, и ветер тут же набрасывает листья на порог, — я не поднимаю голову, но сердце узнает ее и заходится в бешеном стуке. В золотом осеннем свете рыжие волосы кажутся огнем, и я рад сгореть. — Артур!       Подруги замерли позади, и она кидается ко мне на шею, ударяясь грудью о грудь. Приподнимаю ее над землей, зарываясь лицом в шею — вот бы мгновение длилось жизнь! Три жизни! Вот бы мы оба умерли так! Она отстраняется, чтобы взглянуть в лицо, и в глазах отражается синь василькового поля, Анюта встает на мои ботинки своими туфельками, и наши лица почти на одном уровне, мне приходится чуть склониться. Кончики носов соприкасаются, я плавлюсь от нежности, почти начинаю мурчать что-то, как большой кот, которого хозяйка гладит по шерстке. — Я тут… Живу недалеко. Зашел перекусить.       Добирался я сюда около часа, с одной пересадкой. — Как? — Аня делает шаг назад, заглядывает в лицо. — Переехали? — Ну да, — моя ладонь находит ее, я перебираю пальчики, и подружки пялятся на наши руки. Заметив мой взгляд за спину, Аня оборачивается. — Девочки, вы идите, я к паре подойду.       Стайка девчонок в белых халатах протискивается к продавщице, та выдает пакет пирожков, и подруги исчезают, поглядывая на Аню с укоризной. Знают, что у тебя парень есть, Аня? Он же ни разу тебя встречать не ходил, откуда? Сама рассказываешь? Или Максимка твой больно видный? Садимся, я склоняю голову к плечу, рассматриваю знакомые, любимые черты, запоминаю расположение веснушек на носу. Локон у виска закручивается в смешную кудряшку, и хочется заправить за ухо, касаться хочется, к губам прижаться. Пододвигаю пластиковую тарелку ближе к ней, чтобы она увидела пюре, — твои любимые, Аня, возьми. Она берет пирожок, отщипывает кусочек, отправляет в рот. Жует медленно, смотрит в окно, улыбается, вижу, как старается спрятать улыбку, но довольна, ужасно довольна. — У меня всего десять минут есть… Уже, наверное, пять. — Мне хватит.       Снова лгу — и вечности мало. Молчание виснет неловкое, будто и не было ничего; Аня вдруг тянется за чаем, и я подаю стороной, которой касался губами. Она делает глоточек, оставляет помады след. Я уже приготовился рассказать, что уехали из деревни, ведь там делать нечего, только пить; что устроился здесь на службу и скоро начнут хорошо платить, тогда сниму квартиру (ей это знать обязательно, свободное жилье — это плюс), можно будет ходить между парами на чай и не совсем на чай.       Только Аня опережает. — Артур, я бы спросила, как мама, как вы переехали, как в целом дела. Но мы не сможем вот так… дружить, — говорит Анюта и опускает взгляд, оставляет пирожок и вытирает пальцы салфеткой, тонкой настолько, что просвечивает. — Максим ревнивый слишком. Он не поймет… таких друзей. Девочки доложить могут.       Снова проклятые паузы. Сразу в лоб, и это вышибает дух, но я остаюсь спокойным — и внешне, и внутри. Думаешь, это меня остановит? Пф. Меня останавливает обещание не трогать Максимку, и только. Он ходит по земле, дышит воздухом и даже не догадывается, насколько ему повезло. — О чем ты, Анюта? — склоняю голову к плечу снова, тяну руки через стол, вынимаю салфетку из переляпанных пальчиков, начинаю большими пальцами массировать ладошку. Кривая улыбка трогает губы. — Понимаю все. Еще бы: у такой красивой девочки — и вдруг в друзьях одинокий мальчик. — Вот именно. А вот если бы у мальчика была своя девочка… — она смеется и зажимает мои пальцы, тянет на себя, но мне не до смеха, я сжимаю челюсть. Девочка у меня есть, просто ее пытается прибрать к рукам другой. — Понял, — я склоняюсь над столом, чтобы Ане было удобнее меня трогать, смотрю в сторону, желваки ходят. — Не нравится мне твой Максимка, что это такое? Кто он такой, чтобы тебе указывать? Но раз слово дал — сдержу, Аня. — Я становлюсь серьезным, возвращаю взгляд к лицу, но не выдерживаю, улыбаюсь глупо. — Ты не против, если я буду за тобой присматривать? — Дурак, — качает она головой.       Нам оставалась вместе еще пара минут, и я каждую секунду ласкал ее ручки, а она — мои. Спросил, не общается она с кем из деревни, и Аня скомканно ответила, что вообще нет, но виделась недавно с Наташей — как тогда заночевали вместе, так и сдружились. Та поступила в пед, и ей дали комнату в общежитии. «А почему тебе не дали общагу? — удивился я. — Обязательно с Максимом жить?» Аня ничего не сказала, только поджала подбородок и увела взгляд в сторону. Я хоть и заметил, но не придал значения, все-таки сама сказала — парень у нее ревнивый, да и другое в мыслях вертелось: мне ужасно хотелось затискать ее, чтобы начала капризно пищать. Но я терпел.       Присматривал я за ней тщательно — о, вы бы знали, какой ценой! Все во мне тянулось к ней, как стружка к магниту; стоило мне узнать цвет волос, и я чуть не сгреб ее в охапку от радости. Я еще сильнее устыдился тогда мыслей о суициде: ну и как бы я оставил ее одну? Однако показываться на глаза ей я больше не мог — как вы себе это представляете? «Привет, я слежу за тобой», — так? Я же понимал прекрасно, что люди так не делают. Люди случайно встречаются в пирожковой, неловко перекидываются парой фраз и делают вид, что их ничего не связывало; люди не учат расписание, продираясь сквозь крючки почерка, не покупают белый халат в «Медтехнике», не поджидают, когда свалит вахтер, чтобы прятаться за колонной, уткнувшись в пустую тетрадь на сорок восемь листов. Люди не прячутся в курилке за крыльцом, чтобы отделиться тенью и проводить до того перекрестка, где ее встречает Максим, — как я застыл тогда! Я уже и совсем забыл про этого ушлепка. А он спокойно принял сумку с конспектами от Анюты, протянул руку — и она вложила ладонь, и я умер. Умер, но не перестал ее провожать: прятал халат в сумку, прятал нос в шарф, прикрывался сверху кепкой и капюшоном в придачу. Слава богу, тогда улицы полнились типами различных субкультур вроде панков и прочей шаболды, и моя маскировка вообще не притягивала взглядов. Так я и бродил за Аней, но вида тонкой спины и огня волос мне, конечно, становилось мало. Существо мое просило всю ее.       Пусть вас не смущает моя характеристика, в которой, если верно помню, есть что-то про склонность к садизму или что-то такое — вероятно, такой вывод сделан из травм погибших, — но мне не доставляют удовольствия страдания другого. Напротив, есть во мне что-то мазохистическое. Читали ли вы «Венеру в мехах»? Это произведение австрийского автора Захера-Мазоха, писал он о власти женщины над мужчиной и о непреодолимой тяге к источнику боли.       Хотя я выбрал подростковую тактику — держаться на расстоянии, чтобы не сделать Ане хуже, я, подобно герою «Венеры», тянулся за своим страданием. Началась зима, и мой шарф-труба оказался кстати. Уверенный в маскировке, проходил мимо, чтобы сквозь ветер и снег расслышать голос, и он жаром топил метель, и без него я не мог дышать; если на перекрестке толпились люди, я приобщался к ним и стоял, напрягая слух, чтобы разобрать обрывки фраз и представить, как проходят ее будни. Она много училась, и после колледжа приходилось готовить — она жаловалась на это Максиму, и он отвечал, что тоже устает после пар; просил постирать рубашку на завтра и встретить доставку воды, потому что сам будет занят учебой. Он любил Аню и касался ее привычно — эта обыденность заставляла меня сжимать челюсть и представлять, как я живьем срезаю с Максима кожу, заливая стены кровью, пока он верещит, как свинья.       За доставку воды я и зацепился — потому что вообще даже не догадывался, что питьевую воду могут доставлять до двери в больших бутылях; дома мы просто отстаивали или процеживали через фильтр-кувшин. А раз к Ане кто-то привозит воду, то, наверное, этим кем-то могу стать я и посмотреть на нее поближе? Я хотел — готовился — просочиться в жизнь Анюты, чтобы красть ее внимание и вытеснить оттуда Максима нахуй.       И если уж дверь приоткрыли на щель — теперь я выбью ее с ноги.       Компания по доставке воды в городе была одна — «Чистая вода». Я нашел объявление в газете по типу «Из рук в руки», они предлагали питьевую воду в офисы — и хотя ни слова не говорилось об услугах для физлиц, я все равно позвонил. Меня согласились взять неофициально: подработки на службе не поощрялись, так как это позорит доход госслужащего. Хотя откровенно сказать, денег не хватало — мой испытательный срок только подходил к концу, и пока платили мало. На месте мне объяснили обязанности. Водитель получает путевой лист, я гружу воду в «Газель», затем отправляемся в рейс. Утром бутыли развозят по офисам — это задача другого экспедитора, я работаю в вечернюю смену, поэтому мне можно не заморачиваться по поводу счетов-фактур и прочих приколов юрлиц. Мы уже доставляем по частным адресам и ездим почти до десяти вечера. Как я понял, это баловство для богатых, поэтому в газете услугу не рекламировали. Например, среди клиентов значился владелец завода по производству шаровых кранов Прохоров А. С., жена председателя суда Ступенко А. И. и сын депутата Новикова, Новиков М. А.       Новиков Максим Анатольевич, который пил пиво только из «стекляшек» и мог оплатить своей девушке учебу в медколледже. Понятно теперь, почему «девочки доложат». Девочки спят и видят, как сдвинуть деревенскую простушку с поста возлюбленной и проснуться в постели городского мажорика.       Моя маскировка при близком рассмотрении могла быть запросто раскрыта, но Максим меня не видел несколько лет. Поэтому я сохранил кепку, шарф-трубу, и остались видны одни глаза; затем избавился от очков, которые выдали бы меня сходу, просто убрал их в футляр и закрыл в бардачке.       Аня жила в красивом доме с хорошим, ухоженным подъездом — денег наш депутатский сынок на нее не жалеет. На входе, конечно, консьерж — царапает ручкой толстый журнал с кроссвордами вроде «Тещиного языка», — стены ровные, выкрашены в синий, на первом же пролете — растения в массивных кадках. Нос ловит запахи цветочных духов, а не жареной рыбы или борща; окна чистые с двух сторон, по углам нет натасканной с улицы земли. Я захожу в широкий лифт, снимаю с плеча бутыль на девятнадцать литров и ставлю ее на выметенный пол, жму на кнопку седьмого этажа — кнопки целые, не сожженные, вообще тут все миленько и аккуратненько. Я рад, что у Ани это есть, но разбит морально, потому что дал это не я.       Звоню, вжимаю кнопку, тяжесть бутыля на плече заставляет переминаться, перемещая центр тяжести, над ухом булькает пузырь. Дверь распахивается — и на пороге стоит Анюта, она такая крошка по сравнению со мной, моя тень скрывает ее целиком. Хлопает глазами, изумленный смешок вырывается из груди. — Проходи... Проходите.       Ставлю воду, а сам давлю улыбку в ткань шарфа, натянутого до верхней точки переносицы, — узнала, что ли? Хотел, как в фильме «Страх»: преследовать, быть тенью — только она взглянула на сеть морщин в уголках глаз и рассмеялась. Вся эта маскировка — шарф, капюшон, кепка — смех, да и только, это все не выдерживает реальной жизни, это только в книжках, наверное, срабатывает; я думал прятаться от Ани, но она тут же раскусила меня. В конце концов, близкого человека можно узнать по походке, а тут — взгляд, полный обожания, преданности и любви, и она не могла спутать его ни с чьим другим. В квартире у нее светит солнце — и она освещает меня своим золотым весельем, и я делаю шаг к ней, прижимая к вешалке. Порыв случайный, и я себя уговариваю: мы всегда обнимаемся, когда видимся, как друзья, очень близкие друзья; как те, кто тоскует по рукам, улыбкам, голосу. От куртки веет морозом, кожа задубела, но тепло Ани меня плавит, и я склоняюсь, трусь носом о кончик носа; и Анюта обнимает меня за плечи, но вдруг испуганно моргает, спохватившись, выскальзывает из рук.       Все заняло меньше секунды, но у меня встал так крепко, что заныло в паху. — Максим, воду привезли. Попрошу в коридоре оставить, ладно? — кричит куда-то вглубь квартиры, но взгляда от меня не отводит. Не жалеет, и слава богу. Все-таки немножечко мы подошли к черте, ощупали стену меж нами пальцами: хлипкая, со щелчка вынесу. Откуда-то из комнаты доносится «Угу», и я подмигиваю Ане, жму на нос, как на кнопочку, очень милую, вздернутую кнопочку.       В тот день пришел домой, забрался в крошечную душевую и, подпирая плечами стены, уткнулся лбом в кафель. Я мастурбировал, пока не заболела рука, и кончил несколько раз подряд, жмурясь от электрических разрядов кайфа: мне буквально осталось закинуть девичьи бедра на себя, чтобы оказаться в ней, и я без конца прокручивал в фантазии момент, когда Анюта поднялась на цыпочки.       Когда я приехал в следующий раз, то увидел объявление в лифте.       «Утерян браслет-цепочка. Нашедшему вознаграждение. Звоните».       Может быть, она все поняла верно, что я за ней присматриваю, как обещал, и работа в доставке ни хрена не случайность, и искала возможность поговорить со мной; может быть, искала шанса поговорить хоть с кем-то, кроме одобренных к диалогу лиц; может быть, в самом деле обронила цепочку в подъезде. Как знать? Но приманка брошена, и я вцепился в нее всеми тридцатью двумя. Позвонил с первого же таксофона. Снег залеплял стекло будки по бокам, хлестал спину сзади, и я подтянул спортивные штаны, чтобы не дуло поясницу. Гудки ныли в ухо. «Алло», — ответил Максим. Я ясно представил, как гудят компьютерные колонки, прежде чем Максим взял трубку и бросил серьезное «Алло». В их доме был компьютер, несколько телефонов, факс; Аня наконец-то жила не просто в достатке — в ебаном богатстве, среди деревянных панелей, плотных, роскошных ковров на полу, среди люстр с висюльками из хрусталя. Вспоминала ли она наш шалаш из веток, где мы играли в счастливую семью и могли спрятаться от любого горя?       «Алл-о-о», — требовательно протянул Максим, я зажал нос и прогундосил: «Я насчет браслета». Слышал в трубке, как Максим прогорланил «А-а-анечка», и я желчно подумал, что ему эту Анечку с языка срежу. «Здравствуйте», — проворковала Анюта. «Я могу говорить?» — спросил я, и она сказала: «Да, я потеряла его у лифта». Мы стали так общаться — редко и не дольше минуты. Я коротко рассказал, как переехали, и она бросала что-то вроде «Хорошо, что так вышло, но это не мой браслет»; или я говорил, что снял квартиру, и она радостно воскликнула: «Правда? Вы не поверите, как я счастлива! А золотой или серебряный?» Разговоры не были не прелюдией к адюльтеру; я осознавал, что Аня вляпалась в отношения с тем, у кого есть и власть, и деньги, и из всех прежних знакомых Ане разрешено общаться только с Наташей; я чувствовал, что мой хриплый голос в трубке — мостик к тому прежнему, что единственное из детства она ценила и берегла. Но очень скоро у нас отняли это, и Аня грустно сообщила, что браслет найден. Я и сам осознавал, что долго так продолжаться не может; звонки рано или поздно начнут вызывать подозрение — особенно у человека, который спрятал мою Звездочку за золотыми прутьями и оказался одержим моей девочкой чуть меньше меня самого. Поэтому времени с Аней перестало хватать совсем.       Воду они заказывали примерно раз в три недели; и все это время я или толкался в коридоре, или проходил внутрь, на кухню, ставил на подоконник новую бутыль, забирал старую, и Аня расписывалась в документе за приемку тары, поглядывая на мои улыбающиеся глаза. Я стоял посреди квартиры Максима, почти вплотную к своей женщине, которая по какой-то нелепой ошибке оказалась в чужих руках, пока эти чужие руки щелкали компьютерной мышью в соседней комнате, и аж ебало лоснилось от довольства. Что скрывать, мне нравилась наша ситуация, потому что я крутил Максима на хую, а Анюта — вокруг пальца, и сын депутата опускался до уровня букашки, которую можно не замечать или, если надоест жужжать над ухом, просто прихлопнуть. Согласитесь, это добавляло перчинки плюс здорово гладило эго: он наверняка считал, что он страшный крокодил и мое солнце проглотил; только я грелся в лучах прямо на кухне его квартиры.       Максим иногда выходил к нам — заглядывал в холодильник или ставил чайник, но все бросал взгляды на меня и Анюту, проверяя, не завязалось ли романа между курьером и его девушкой. Аня, конечно, всегда держалась прилично и не позволяла себе и малого. Крошки внимания и мимолетные встречи только раззадоривали, я понимал, что скоро сорвусь, просто подхвачу Анюту за талию, разложу на столешнице — и плевать, что там скажет Максим, если он хоть пикнет, я заколю его, вот и все. Я вставал позади, когда Анюта склонялась над накладной, и давил желание положить на лопатку ладонь и прижать к бумажкам грудью; забраться под юбку и провести пальцами по мокрому белью. Но мечта о нормальной семье с Анютой оказалась весомее тяжелых и гудящих яиц, поэтому я терпел, сжимая до скрежета зубы. Если я сейчас возьму ее, то разрушу все — и не будет у меня Анюты, которая бродит по дому в растянутой футболке «Динамо» с моего плеча, пьет сладкий чай и ворчит, что у нее раздражение из-за моей щетины. В каком месте — оставлю вашей фантазии. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как ждать, видя ее урывками примерно раз в три недели, пока она подписывает бумажки.       Только ждать я не умел, хотя и понимал, что пройдут годы, прежде чем Аня окажется в моих руках. Вода точит камень; но мои визиты под видом доставщика воды едва ли сдвигали ситуацию с места хоть на миллиметр. Сколько бы я ни приходил, в квартире все так же стояла двуспальная кровать; сколько бы ни звонил, первым поднимал трубку Максим; сколько бы ни тянулся к Ане, она всегда ускользала из лап; потому что, в отличие от меня, хранила достоинство и не давала мне и намеков на приглашение. Тогда я решил, что десятилетий у меня нет и жизнь вообще-то проходит, поэтому подумал устроить личный фронт. Может быть, от злости; может, от безысходности. Может, чтобы заставить ревновать. Хотя, конечно, какое тут «может быть» — цель у меня стояла конкретная. Поиски Наташи заняли время. Учебу Наташа пропускала безбожно, караулить ее у общаги я не мог из-за подработки. Пусть я особо уже не нуждался: испытательный срок закончился, и денег стало хватать даже на съем квартиры. Я съехал от мамы в однушку поближе к колледжу Ани. Это была уже настоящая квартира, не «гостинка», пускай и с плохоньким ремонтом; на полу лежало ДСП, крашеное рыжим, и доски под ним скрипели на каждом шагу; телевизор «Горизонт» с выбитым пикселем стоял на чехословацкой тумбочке и шумел белым; диван для сна не разбирался, но был довольно широким, и на том спасибо, иначе бы я на нем даже не поместился.       В подъезде я несколько раз сталкивался с Лехой — из компании городских, дружили они втроем вместе с Максом и Игорем. Выяснилось — соседи. Поздоровались, пожали руки. Леха сменил бутылочку пива на «Кока-Колу», тоже в стекле, сказал, что встречается с девочкой, а она спортсменка, и вообще пить бросил и курить — так, по праздникам балуется; в целом приятный парень. Повспоминали деревню; я спросил про Наташу — и чудо! Леха ответил, что она на центральном рынке торгует видеокассетами. Дело уже близилось к весне, и я торопился: если не успеть, есть высокий шанс, что Наташа уволится и с заработанным отчалит на лето в деревню, как делают все студенты.       У входа на рынок торговали прямо с земли, на картонках — лук-севок, семена в пачках с ярким изображением сорта «бычье сердце», духи в цветастых упаковках, разносолы в трехлитровых банках. Я остановился у ведра с мимозами, пожевал щеку. Нет, перебор. Случайно оказался рядом, случайно купил цветы — так не бывает точно. Если и встреча может быть ненарочной, все-таки город маленький, то вот прогулка с букетом — уже подозрительно. Внутри, на территории, в палатках торговали спортивными костюмами, турецкими свитерами, джинсой, кроссовками под бренд, варежками и шапками. У киоска с едой стояли дети и требовали с мамы кока-колу, дергая за подол. Аромат жареных, жирных чебуреков раздражал ноздри, и аж живот заурчал. Наташа торговала в подвале самого павильона. Я прошел мимо рядов со свиными тушами и почему-то вспомнил отца Ани; здесь женщины в основном продавали мясо, творог и молоко. Дурно пахло протухшей кровью, въевшейся в дерево разделочных досок, поэтому я поспешил спуститься, прогулялся вдоль оранжевых манекенов в джинсе; мимо цветастых платьев на выпускные. Остановился аккурат в двух шагах от Наташи, у вывески «Ремонт часов»; Ната сидела, низко склонившись над журналом «Лиза», и мусолила пальцами страницы.       Наташе я нравился, когда мы оба учились в школе, потом, после инцидента, она вроде как стала меня побаиваться, хотя я ничем не выдавал, что отца Ани убил я. Там, конечно, глаза открой пошире, и все увидишь, и Наташа наверняка понимала, что моя просьба забрать Анюту к себе с ночевкой не совпадение и не случайность. Но ментам не сдала, значит, шанс есть: возможно, жалела Аню, и раз встречались как старые знакомые, значит, точно место сочувствию есть.       Снимаю с запястья командирские часы, сую в окошечко приемки под вывеской. — Отставать стали, — громко объясняю я, — на час где-то. Вы посмотрите, а?       Седая женщина в толстенных очках щурится, разглядывая циферблат. — Двадцать минут погуляйте, — закрывает форточку, и я боковым зрением замечаю, как Наташа отрывается от журнала и глядит прямо в мою сторону. На мне форма, почти парадка, суды, я, конечно охраняю в другом варианте, но тут выпендрился: белый ворот рубашки затянут петлей галстука, и черный язык прячется под лацканом кителя; брюки со стрелкой, сам все утро утюжил, натянув на диване простынь. Люди в форме вызывают доверие: это не я убил, Наташ, совпало так. Кто бы убийцу на службу взял? Дядя Андрей это. Ты ведь думала о таком исходе, что это мог быть он?       По радио играет «Милая моя далеко» Губина, с соседних торговых мест слышу крики продавщиц, зазывающих покупателей, орут, как чайки на берегу: «Джинсики, недорого», «Свитера, турецкое качество». Ната молчит, просто смотрит глаза в глаза, не отводя взгляда, сглатывает и вдруг дышит часто и рвано. Улыбаюсь уголком самым губ, хмурюсь — и узнаю; делаю вид, что вспомнил. — Наташка…       Она отворачивается резко, утыкается носом в журнал, кончики ушей красные, лицо в розовых пятнах. Ну, Наташа, с такой реакцией в развездку не ходить — все выдаст. Подхожу ближе, беру кассету с прилавка, разглядываю. «Скала» с Николасом Кейджем, классный фильм, я несколько раз смотрел, дома — там, в деревне, — была кассета. Протягиваю Наташе, но она лишь стреляет взглядом в стороны, опустив голову. — Хорошее кино?       Неловко, что ли, что я по форме стою, а ты вместо учебы в педе на еду пытаешься заработать? Во дурость. Забирает нехотя из рук, кладет на место.       — Нормальное, — выдыхает. — Брать будешь?       Я улыбаюсь ей — и она, наконец-то, мне. Пшеничные волосы рассыпаны по плечам, глаза густо подведены черным, отчего голубая радужка кажется бледной, почти водянистой; губы накрашены яркой малиновой помадой. Не изменилась почти. Приношу чай в двух пластиковых стаканчиках, чтобы не обожгла руки, жирные беляши на тонких салфетках. Сажусь рядом на табурет, разглядываю стопку кассет за спиной. Музыкальные клипы, комедии, ужастики, мультфильмы. Говорим о том, как все сложилось; Наташа рассказывает и про пед, и про тараканов на кухне общаги, и про то, как парни из соседней квартиры взяли кастрюлю и не вернули, и что стипендии не хватило купить другую, а надо и поесть, и одежду взять. Оправдывается, это заметно, но я кладу руку поверх девичьей ладони, глажу большим пальцем косточку на запястье успокаивающе, и у нее опускаются расслаблено плечи, только уши снова алеют, и к шее точно свеклой приложились. Свободной рукой поднимаю стаканчик ко рту, и кипяток обжигает язык, дую немного, чтобы остудить, делаю глоточек; замечаю взгляд на губах, шее. Снимаю фуражку, ерошу «ежик». Да я тоже нормально, — начинаю о себе, — переехали с матерью, на работу приличную взяли, не на стройку какую, подрабатываю, квартиру снял. Простенькая, холостяцкая, не до девушек, сама понимаешь, кручусь, как белка в колесе, а ты, Наташа, во сколько заканчиваешь, можно я тебя до общежития провожу? Можно? Как хорошо. Мама тоже нормально, повысили даже, сейчас начальником отдела стала, каждую субботу к ней хожу на торт с чаем. Из наших только Леху видел, соседи теперь с ним, а так ни с кем из деревни не общаюсь больше. Дима повесился? Да ты что!       Придвигаюсь ближе, почти касаясь жесткой тканью брюк капрона на коленке, и рука сама как-то соскальзывает на бедро. Не отталкивает. Краснеет, как целочка, губы облизывает, забыв про помаду, смотрит в сторону. Ну, чего ты? Вот же я — парень, которого ты добивалась, но не смогла добиться. Недоступный мальчик теперь открыт для предложений. — Не бойся меня, Наташ, — склоняю голову, шепчу над ушком почти, и волос щекочет нос. — Тогда, с отцом Ани... Совпало так. — Слушай, не хочу об этом, — она отводит взгляд, кусает беляш, и мясной сок стекает на подбородок. Я стираю его подушечкой, прикладываю палец к губам, облизываю; Наташа перестает жевать, сидит, как бурундучок, с набитыми щеками. Я указательным пальцем давлю на челюсть снизу, заставляя закрыть рот, подмигиваю весело. Не хочешь — не будем. Забираю часы уже перед закрытием рынка — приходится взглядом заткнуть старушку, когда та пытается мне сказать, что механизм в порядке, — и вместе с Наташей идем до остановки, перепрыгивая через лужи, ступая в мокрый, грязный снег; трясемся в «ПАЗике», сидя плечом к плечу, затем — снова прыжки через лужи до самого крыльца общежития. Обычная пятиэтажка, серый от влаги кирпич, деревянные окна, из форточек на бельевых веревках выброшены кульки с мясом; на первом этаже — фигурные решетки. Летом тут, наверное, красиво: тротуар утонет в зелени, а пока деревья крючат уродливые ветки, и в тусклом свете от фонарей место кажется декорациями к «Ночи страха». Вспоминаем первую пьянку, Наташа заливается смехом, делает «Оп!», пытаясь перескочить через ручей, но как-то неловко валится на меня; я шагаю в воду, подняв ее над потоком за талию, и ее лицо — над моим, в свете фар проезжающей мимо машины вижу слезы в ее глазах.       Смех стихает, губы находят губы.       Не разрывая поцелуя, несу к зданию, ставлю на снег, прижимая спиной к холодной стене общаги, нависаю всей тушей — захочешь сбежать, да не сможешь, — отрываюсь для глотка воздуха и тут же продолжаю целовать: медленно уже, влажно, вылизывая рот так, что слюна остается на щеках и подбородке, можно даже сказать, с жадностью; с показной алчностью; так, что очки съезжают на кончик носа. Наташа стонет в губы, обвивает руками шею. Кровать в общаге скрипучая до ужаса, железный прут изголовья долбит обшарпанную стену, пока я долблю Наташу. Она стоит на четвереньках, запрокинув голову, и я сжимаю волосы в кулаке, на себя тяну; я опускаю взгляд — мой член исчезает в ней, и толчок вызывает вскрик. Вытягиваю до головки и погружаюсь до шлепка и кольца резинки, падаю грудью на спину, кусаю ушко, умоляю чуть-чуть потише — мне неприятен голос, я не хочу ни звука, ни пшеничных волос в руке — мне бы огня в ладонях и на носу веснушек, золотой россыпи на плече.       Остаюсь на ночь; прижимаемся друг к другу, и Наташа не успокоится, все целует меня в подбородок, шею, ведет по груди пальцами, царапает ноготками, и по загривку бегут мурашки. Она лежит у меня на плече, и я подушечкой большого лениво глажу ее лопатки, почти засыпаю, вымотанный. Кожа влажная от пота, Наташины волосы липнут к телу, у кровати разбросаны завязанные мешочки презервативов, полные моих детей. Редко-редко проезжает машина, и мрак на миг отступает перед светом фар. С подоконника доносится тиканье будильника, и я дремлю, веки опускаются тяжело; снимаю очки и швыряю к учебникам, на стол у кровати. Наташа шепотом спрашивает про девушек — но осторожно так, как будто не имеет в виду одну-единственную, и я вместо ответа целую пшеничную макушку, сжимаю в объятиях. — Сказал же — не общаюсь ни с кем оттуда, — сипло проговариваю я и, прикрыв глаза, делаю вид, что сплю, но тут же вздыхаю горько. — Мне фальшивки, которые с мужиком ради бабла, не подходят. — Не светит с ними ничего, но вслух произнес другое. — Мне, как ты, нужна, которая своим трудом все, понимаешь?       К лету Наташа переехала ко мне. Она по-прежнему продавала на рынке кассеты до девяти, а я развозил воду почти до десяти вечера; когда совпадали выходные, болтались по улице, вечером — собирались в общаге у знакомых Наташи или отправлялись на дискотеку в дом культуры. Друзей у Наташи много, и была одна подруга, от которой меня держали подальше, только я все равно знал, что виделись и что про меня трепались. Приехал как-то с бутылем, как всегда, а на меня зыркнули так, будто ледяной водой окатили. Конечно, не только ревность: теперь я парень подружки — и со мной вообще на расстоянии двух метров, так, сухой кивок, взгляд, полный непонимания и… разочарования. Ну, Анюта, не все же нам вот так тайком, как ворам над краденым, видеться! А может, я ревность себе придумал.       Осенью я завязал с доставкой воды. Уволился, ведь я образцовый парень, который проводит время со своей девушкой, и вообще показал себя с лучшей стороны, даже ни разу не попросил отвернуться или заткнуться во время секса. Стало меньше гулянок, в выходные валялись на диване, пересматривая «Скалу», или гостили у мамы. Одомашнились, одним словом; в целом быт устроили ладный, почти семейный. Поэтому на Новый год я, как хороший мальчик, заслуживший доверие, был приглашен на елку к Новиковым — у меня аж зубы скрежетнули, когда Наташа это произнесла, хорошо, что не заметила. Девчонки за две недели стали готовиться: Наташа попросила у мамы кастрюльку холодца и тетрадку с рецептами салатов, чтобы поставить на стол что-то кроме селедки под шубой и маринованных грибов. Все посчитали, скинулись; закупились шампанским для девочек и водки для парней, Лехе и Игорю, — как понял, Максим тоже не пил.       Тридцать первого мне поставили дежурство, поэтому приехал я к Новиковым к шести часам; мороз стоял трескучий, губы с холода горели, очки запотели. Дверь открыл Максим — его, видимо, предупредили, что буду именно я, поэтому он без удивления протянул руку для приветствия. Так сказать, предложил перемирие — было и было, ты теперь с Наташей, что старое вспоминать? Только я не забывал. В это же время Наташа кинулась мне на шею, и я, не ответив на рукопожатие, сгреб ее в охапку, прижался ледяной щекой к коже и поднял на Максима глаза: из-за плеча взгляд получился тяжелый, и он, как мне кажется, все понял. С Аней даже не поздоровались — только переглянулись раз, и она покачала головой; я расценил это как запрет смотреть в ее сторону.       Позже приехали Леха с Леной, Игорь, с ним — какая-то девочка, я ее не запомнил даже. Игорь сильно поправился в плохом смысле: расползся в стороны, и, садясь, раскладывал живот по бедрам. Печатка с массивным камнем пережимала указательный, из-за чего палец походил на красную фрикадельку, на рыхлых щеках навсегда отпечатался сытый румянец. Он с видом хозяина мацал свою девчонку, и смотреть на это было неприятно; то по заднице шлепнет, то утянет на колени и схватит грудь. Наташа тут же влажно и взволнованно зашептала, касаясь губами мочки, что отец Игоря теперь — прокурор, и это как будто объяснило все. А я мысленно удивился: получается, собирался обнести прокурорский дом.       Свет гирлянд мерцал, то накрывая тьмой, то лаская светом; гасла и зажигалась звезда на макушке елки, и от нее несло смолой. Из окон шумно хлопали салюты и петарды, кричали поздравления пьяные соседи. Я склонился за бокалом, красная мишура на шее Наташи пощекотала щеку. По телику шел «Голубой огонек», и Буланова выступила со своим хитом «Ледяное сердце». На словах «Ведь я люблю, я так сильно тебя люблю» я не вынес, и, нарушая запрет, все же взглянул на Анюту исподлобья; Максим в это время что-то рассказывал ей на ухо, но она смотрела на меня. Взгляды столкнулись, и Анюта мгновенно отвернулась, побледнев.       Наташа пошла танцевать: рисуя восьмерки бедрами, стала подзывать меня, я поднялся, прижался телом, склонился к лицу, мои руки нащупали тонкие косточки ребер — птичка, а не женщина. Боковым зрением заметил Максима — он пялился не отрываясь. Славно. Как надо. Всякий раз, когда чувствовал его внимание, я пытался реабилитироваться за взгляд в прихожей: чмокал Наташу в висок или макушку, поправлял волосы, приобнимал. Вел себя порядочно, одним словом. Даже тогда, когда Максим с Анютой тоже вышли из-за стола. Заиграла Abba, Happy New Year, красивая, мелодичная, я теперь ненавижу эту песню всей душой. Максим улыбался обаятельно, влюбленными глазами жадно скользил по губам Ани. Она, весело хохотнув, положила ладошки ему на плечи, откинула голову, и локоны спружинили. Они дурачились, нарочно кружась быстрее, чем нужно, изображая вальс, в общем — вели себя как обычная, счастливая пара, как семья, и мое сердце покрылось коркой льда, обмерзло и тут же растрескалось, рассыпаясь в колючее крошево, оставляя кровавую рану с рваными краями промеж ребер.       Это мое. Это должен быть я.       За пять минут до полуночи включили НТВ, и вместо настоящего Ельцина на экране появился кукольный. Зажгли бенгальский огонь — качественный, импортный, Максим достал из серванта, — разлили шампанское девчонкам, водку парням. Он сказал что-то смешное про кукольного президента, я уже и не помнил что; но все засмеялись, и среди общего счастья я все сильнее осознавал, насколько черно мое завистливое сердце. Искры зажгли тьму, падая в салаты, и в комнате расцвело на несколько звездочек больше. Под башенный звон чокнулись; я — водой, Аня — шампанским, и я опять задержал на ней взгляд, пока пил, и она отвечала тем же, и я знал: пока гремят куранты, мы оба думаем об одном — я зашел через парадный вход, без маскировки, открыто; я легализовал нахождение рядом с тобой — дома, в колледже, где угодно, ведь я не одинокий мальчик при красивой девушке, я ублюдок, который прикрылся твоей подругой; будет много рыданий громких — когда все вскроется, Наташа зальет слезами постель и никогда не позволит мужчине приблизиться так, как пригрелся у сердца я; и я понимаю, насколько это низко и что осудишь, но мы не воры, чтобы встречаться тайком и вздыхать над краденым. Сегодня я не ушел через пять минут, как было всегда, я остался на часы; и в один из следующих разов я останусь на ночь. А потом — и на всю жизнь.