Что случилось потом?

Что случилось потом?

— Риторический вопрос, учитывая, где мы с вами находимся.       Что стряслось потом? Потом девочка Игоря подняла шумиху. Может, побоялась, что заставят платить за «Филадельфию» или еще что. За это время я успел стянуть с жирдяя цепь, золотой браслет, дорогие часы с кожаным ремешком, печатку с черным камнем — кольцо тормозило на складках жира, и я едва не плюнул на это. Дальше достал сотовый — тяжелую стальную «Нокию» восемь-восемьсот, — снял крышку и вытащил симку, бросив квадратик в корни. Зачем пугать нового хозяина такой трубы контактами и звонками от папаши-прокурора? Постоял, подумал: лезть в брюки за портмоне? Он же обоссался. Лежит в луже мочи, блять, язык вывалил, земля в глаза и ноздри набилась. Барсетка при нем была — с проституткой не оставил бы, да и ремень видно, он уходил под пузо, саму сумку, видимо, придавило телом. Доставать не стал: это надо тушу перевернуть, что тяжело, и простому смертному, который осмелился на грабеж, не под силу. Так я ушел. Продрался сквозь кустарник, вышел к автостраде и потом брел вдоль до первой развилки на город. Возле магазина «24 часа», где по ночам всегда терлись алкаши и побирушки, нашелся новый владелец Игоревых сокровищ: он спал возле крыльца, и я просто закинул телефон и золотишко в пакет с зимней замызганной курткой, на которой тот лежал; кто первый из забулдыг увидит — тот и счастливчик. Уже завтра вещички Игоря окажутся в ломбарде; через неделю, если повезет, их выложат на витрину. Если не повезет, что скорее всего, то милиция найдет вещи сразу, как ломбард откроется. Учитывая, кто именно помер, чей сыночек, носом землю рыть станут — но, надеюсь, не найдут. Пальчики на цепочке есть, разумеется. Не мои — бомжа.       Купив в магазине пачку салфеток и набрав номер местного такси, я поехал обратно в клуб. Водила покосился на грязные колени, но в три ночи люди и не в таком виде садятся; главное — не кровь. Перчатки я, конечно же, убрал вместе с шарфом обратно в карман. Выйдя за пару улиц, я очистил колени купленными салфетками и отправился за своей «девяткой». Ее я парковал чуть поодаль от заведения, вне зоны видимости охраны, но все же топать пришлось прилично. Уже оттуда, нацепив очки и вставив в ухо серьгу, отправился домой.       К нам домой.       Предплечья еще горели от усилия, с которым я тянул золотую цепь, вжимая звенья в податливый, мягкий жир, но все это не имело значения, ведь я ехал домой.       К нам домой.       Припарковал машину с торца нашей пятиэтажки, заглушил двигатель и прикрыл глаза. Спать хотелось очень: моя по-спартански строгая «Нокиа» 1110 показала около половины пятого утра. Город спал. Город жил. Городу было все равно. Прохладный воздух приятно коснулся горячей кожи лица, когда я вышел из машины. Небо над крышами розовело, набиралось крови, гнало прочь луну. Закрывая «девятку», бросил взгляд из-за плеча: мое внимание привлек цветочный куст. Пустые руки мгновенно показались мне неправильными: Тристан вернулся к любимой с языком дракона, но не мог же я принести Ане сальную голову Игоря на блюде, чтобы она лично убедилась, что его свинячьи глазенки никогда не откроются?       Перешагнув низенький металлический заборчик и аккуратно ступая между белых лебедей из автомобильных покрышек, вкопанных наполовину в землю, добрел до нужного места. Здесь, у дерева, раскинув тяжелые, пышные бутоны, цвели георгины. Настоящие, как в деревне, по самую грудь; в нежном утреннем свете лепестки казались черными, цветы напитались росой и поникли под собственной тяжестью. Аромат моментально вернул меня в детство, в те ночи, когда я лежал без сна и мечтал выйти и срезать ножом стебли и вырывать лепестки, потому что Аня уехала в город, Аня уехала с другим; теперь же Аня спала в нашей постели, ожидая, когда я приеду с работы.       Я протянул руку и обхватил толстый, упрямый стебель самого крупного георгина, влажная листва мазнула по рукам. Георгины, конечно, не появились тут просто так, кто-то здесь посадил семена заботливой рукой, кто-то полол и поливал. Сейчас я уничтожал труд какой-нибудь сердобольной пенсионерки, но на моей чаше весов не было ничего значимее, чем радость Анюты. Я стоял и обрывал бабкину клумбу, как влюбленный школьник, мое ослепительно ахуенное настроение приклеило к губам дурацкую, счастливую улыбку, которая растянулась от уха до уха. Это было самое настоящее хулиганство. Статья 214 Уголовного кодекса, вандализм и порча чужого имущества, сегодня я это уже знаю. В тот момент я чувствовал себя большим преступником, чем тогда, когда затягивал цепь на жирной шее Игоря.       Это очаровательное в своей наглости озорство, конечно, имело последствия. Из-за ночного набега на клумбу Раиса Николаевна с первого этажа, вложившая в рассадник душу, напрочь потеряла покой. Утром следующего дня она вышла поливать свои сокровища и схватилась за сердце, увидев варварски сломанные кусты. Понадеявшись прекратить бесчинства, Раиса Николаевна начала вставать в пять утра и заступать на пост: каждое утро она сидела в засаде за тюлем, чтобы при возвращении цветочного маньяка бежать в коридор и, крутя костлявым пальцем телефонный диск, звать на помощь участкового. В моем деле Раиса Николаевна участвует как свидетель.       Холодная роса осыпалась на запястья, как мелкий дождик, я потянулся за следующим цветком, затем еще за одним, срывая самые сочные бутоны. Я собрал огромный, бесстыдный букет, он тяжело лежал на сгибе локтя, мокрые, жесткие стебли царапали грудь. Железная дверь подъезда тяжело поддалась, впуская меня; я ступал тихо и бесшумно, стараясь никого не разбудить. Дома меня ждала Звездочка. Тихо закрыв дверь в квартиру, я разулся и, бесшумно шагая, отправился в душ. Наскоро, но хорошо помывшись, я голышом пошлепал в зал: распахнул двойные двери и увидел мою Анюту в свете луны. Она лежала на животе, подложив ладошку под щечку, и смешно сопела. Улыбка рвала мне рот, и я скользнул под одеяло. Тело обдало жаром, я прижался к мягким губам-бантикам, Звездочка заворочалась; что-то промычала. Я лег, распластав щеку по подушке, и, мечтательно глядя на Аню, пролежал до рассвета. Блаженная улыбка не сошла с моих губ даже утром.       В клубе я бывал еще несколько раз, но уже на следующей неделе: ждал, когда поутихнет шумиха с трупом, и только тогда приехал. Убийца всегда возвращается на место преступления. Увидев меня на входе, официант, которому я тогда нашептал угроз, позеленел. Я подмигнул ему весело. — Дурак, — укорил я, — не дошел до меня тогда Игорь. Алиса взбрыкнула — домой, говорит, и точка. Я его минут десять прождал и свалил.       Парень не поверил — по глазам видел, я этот страх узнаю. Но мне его вера и не требовалась, главное — чтобы при ментах помалкивал. Я прошел внутрь, взял за барной стойкой белую чашечку для чая и попиздовал до «охранки». Саня уже сидел у мониторов и, закинув ноги на стол, вертел джойстик своего головастика — «Нокии» N91. Включил какой-то ролик: заиграл Stomp To My Beat от B Boy Tronic, и грузовики на пиксельном экране принялись выполнять чудеса эквилибристики. Какое-то время я наблюдал из-за плеча; наконец, Саня повернул голову, и его коротнуло от испуга.        — Блять. Седым сделаешь, — он отложил телефон, протянул руку. Я ответил на рукопожатие. Электрический чайник щелкнул, загорелась зеленым кнопка. Мы разговорились; я спрашивал о хуйне, но медленно подводил к нужной теме: что новенького, может, кто из гостей чудил? Когда Саня начал рассказывать, как менты кошмарили всю контору на прошлой неделе, я весь обратился в интерес и развесил уши. По всему выходило так, что Игорюшу удавили бомжи. Даже вроде нашелся подозреваемый — он золотишко сдал в ломбард. Саня под протокол сказал, что видел, как Игорь шел в кусты; отвечаю, такие плотные, что там хоть убивай, хоть насилуй — концов не найти. В клубе, ясен-красен, арестовали записи. Вот тут у меня под ребрами кольнуло, но я только хлебнул чаю. Хули толку — тут качество такое, что на расшифровку уйдет вечность. Если вообще получится распознать лица в белой каше квадратиков. Но искать меня будут, как пить дать: вот мужчина на записи тянется к официанту и прячет в карман купюру; вот официант подходит к Игорю, и тот, вытерев соевый соус со щек тыльной стороной ладони, поднимается. Поднимается и уходит, чтобы никогда больше не вернуться. Ухватись за рукав официанта, потяни, и на конце обнаружится мифический охранник жены председателя районного суда. — Слышь, Сань, — я повертел чашку в руках, наблюдая, как танцуют чаинки, — чтобы подозрительным не показаться, чую, предупредить должен: хозяйка на Сардинию собралась, лазурный берег, все дела. Не скучайте тут.       Саня пожал плечами, поняв намек. — Да мне-то похую, Макс, — он снова потянулся за телефоном. — Если это игры больших, я в такое вообще вляпываться не стану. Вон — камеры, а я не при делах.       На прощание я пожал руку и в благодарность даже обнял, похлопав по спине, как друга. Хороший парень. На этом с клубом и закончили, как мне казалось. Но, если я здесь, видимо, не совсем.       Когда все вскрылось, на суде дал показания и Саша, и мальчишка-официант. Если уж вспоминать обо всех свидетелях, которые давали показания, то следует вспомнить и Наташу, которую я встретил почти сразу после убийства Игоря.       Служба судебных приставов — это не только опись старых телевизоров у должников по алиментам. Драмы бывают похлеще, чем снимают в российских сериалах, которые крутят по второму каналу. Например, ездил с приставами в общеобразовательную школу на исполнение по ребенку. Отец тряс решением суда перед директором, будто сын был конфискованным имуществом и оставалось только занести ребенка в акт приема-передачи. Впрочем, почти так оно и есть. Директор — грузная баба в бордовом юбочном костюме и с высоким начесом на голове — закрывала дверь, уперевшись в деревянное полотно плечом, и повторяла, что устраивать сцену при детях нельзя. Замок не поддавался, и женщина с размаха наваливалась всей тушей снова, бухаясь так, как морской слон бросается на противника. Пристав монотонно бубнил про законный порядок исполнения. Задребезжал звонок, и по коридору помчался поток четвероклашек; их макушки волнующейся рекой пронеслись в области коленей. Дежурный с красной повязкой на плече только и успевал кричать: «Не бегать!» Огромные мужики в форме и масках едва ли пугали школопендриков: задрав мордашки и открыв рты, многие спотыкались о берцы, уставившись на автоматы. Посреди этого шапито заливался слезами пацан с ранцем за плечами, он вцепился в подол Наташи и громко всхлипывал. Она опустилась перед ним на колени, гладила по волосам и шептала: «Тише, маленький, тише». Первоклашка успокаивался, тер красные от рева щеки кулачками, и мне приходилось держать лицо — хотя жалко, конечно, до одури жалко, когда дети плачут. Зачем на свет детеныша дали и расстались так некрасиво, чтобы он стоял и за юбку чужой тетки хватался, лишь бы не к отцу? Ох, драмы. Почему-то вспомнил маленькую Аню: будет ли плакать, думая про отца?       Вряд ли она его вообще вспомнит, успокоил я себя.       Решение в тот день так и не исполнили. Малого увел школьный психолог, и, пока приставы оформляли какие-то бумаги, отец сотрясал воздух трехэтажными, обещая присутствующим прокуратуру, суд и бутырские нары. Когда мы наконец вышли на школьное крыльцо, свет ударил в глаза, и я сощурился. Светило ласковое солнышко, на низком школьном заборчике сидели подростки и ели кругляши пиццы с колбасой и солеными огурцами, паренек рядом пинал сплющенную пивную бутылку. Какая бы хрень ни случилась — смерть, чума или война, — мир продолжал жить. Спасибо ему большое.       Наташа закурила сразу на крыльце, совершенно не прячась, видимо, нагоняй от директора или дисциплинарное взыскание в этой ситуации стоили меньше, чем сохранение собственных нервов. Курение успокаивало. Руки у нее тряслись, и зажигалка выдала искру раза с третьего. Она прикрыла огонек ладонью, глубоко затянулась и, опустив руку с сигаретой, с облегчением выпустила дым из носа. Из гладкого, идеально собранного пучка выбились пшеничные пряди и прилипли к влажным вискам. Строго одетая, она едва ли походила на деревенскую девчонку. На стене позади нее кто-то вывел углем признание в любви и пририсовал снизу, видимо, для убедительности, огромный хуй — черные линии яиц обвисли на уровне коленок Наташи. — Че, — она стряхнула пепел, не с первого раза попав по папироске указательным пальцем, — так и живете вместе?       Я остановился, повернулся медленно, гравий и битое стекло пивных бутылок заскрежетали под берцами. Тишина. Мое молчание бесило ее больше всего, поэтому голос сорвался на истеричные нотки. — Слышала я про Игоря, — продолжала она, глядя в мои глаза с ненавистью. — Надо же. Золотой пизды колпак — и все равно почикали.       Желваки на остром лице ходили ходуном, Ната тяжело дышала. Я лениво склонил голову к плечу. — Человек смертен, — процитировал я классика. — Плохо то, что он иногда внезапно смертен.       Наташа подавилась воздухом, пальцы сильнее сжали фильтр, она нервно затянулась. — Ага, внезапно, — передразнила она, голос набрал яда, и она выплюнула: — А Аня че… Не боится твоей внезапности? Надоест — подушкой накроешь, и все. Нестрашно ей жить с тобой, с чудовищем? — Ты же как-то жила.       Сигарета дрогнула, пепел осыпался на лакированную туфлю. — Вы оба больные, ясно?! — губы у нее задрожали, она вдавила окурок в стену, мазнув черным хвостом уретру хера, изображенного на кирпиче. Она шумно выдохнула через нос, возвращая себе контроль. — Ты это не ради нее делаешь. Ради себя. Потому что ничем, кроме этого, полезен ей быть не можешь.       Слова разозлили. Она говорила так, будто знала меня; хуже того, она действительно знала, и, наверное, это и злило больше всего. Она подцепила ноготком панцирь и со смехом взглянула на нутро, полное страхов, и стряхнула на мясо пепел, прижгла папиросой больное. Любила ли меня Аня или только пользовалась мной? Хотя я ощущал взаимность, видел, как Звездочка тянется ко мне, я все равно не задавался вопросами, чувствуя, что ответ не понравится; со временем я убедил себя, что мне плевать, что важнее всего только Аня в моих руках. Но она отказала мне там, на обрыве, сославшись на сраное кольцо. Может, решила, что шутка? А может, решила не связывать жизнь с убийцей или, что еще хуже, — со мной? Тем, кто горел ею с самого детства? — Слушай сюда… — я надвинулся на нее тучей, накрыв тенью, но она тут же выросла передо мной, как гном из-под гриба, и ткнула мне в лицо указательным пальцем. — Нет, это ты слушай сюда, — она вся дрожала от ярости, глаза сверкали ненавистью. — Она в жизни только дерьмо видела. Если ты хоть пальцем… Хоть ноготком… Тронешь ее. Я же про все дела твои знаю. Ты сгниешь в тюрьме. Ясно?       Вот как. Этот праведный гнев мгновенно остудил. Разумеется, в такие моменты следует испугаться. Поинтересоваться, какие именно дела, не бегала ли она в милицию, прикрываясь примечанием к 307-й статье и меняя показания насчет Леши? В такие моменты следует нервно оглянуться по сторонам, проверить, нет ли камер и других свидетелей. Может, даже увести Наташу за угол и свернуть тонкую шею — раз уж чудовище, надо соответствовать. Но моська, лающая на слона, — это веселило. Она защищала Аню, она напала на того, кто может сжать ладонь на ее горле и сломать трахею. Я засмеялся и щелкнул Нату по носу. — Все, туше, Валькирия, — взяв Наташу за плечи, я приподнял ее над землей и отодвинул от себя. — Храброй воды выпила? Смерти не боишься? Пальцем в меня тычешь.       Размахнувшись, Наташа залепила мне звонкую пощечину. Мои ребята, тусившие у калитки с автоматами и в брониках, охнули, будто испугавшись разгневанной ревнивицы, а я только выдохнул, поджав губы и прикрыв глаза. — Дурная привычка, — произнес тихо, пробуя щеку языком изнутри. — Иди к черту! — выругалась Наташа, исчезая внутри тамбура перед входом. Пожав плечами, словно не понимаю сути ссоры, я побрел к парням, перешагивая через ребятишек, играющих в классики, криво нарисованных на разбитом асфальте школьным мелом. С тех пор я не видел Наташу до самого суда: там она, стоя за кафедрой и дрожа от волнения, захлебываясь речью, пересказывала события вечера, когда я забил Лешу бутылкой.       Но до момента, когда меня, обрив и сняв серьгу, поместят в клетку для подозреваемых, пройдет еще немного времени.       Прежде всего я поставил перед собой цель проредить это трио уродов до нуля. Оставался Максим. Наверняка он трясся, как последняя сука, обсыкая от страха портки, потому что уже чувствовал, как шевелятся на затылке волосы, как дышит в макушку смерть; он видел блеск ее косы, занесенной над крепкой шеей. В отличие от Игоря, он не светил лицом в тусовке и не тискал телочек; после непродолжительного опроса дворника дяди Сабы выяснилось, что с прежнего места прописки Макс съехал и квартира пустует. Естественно. Похоронив двоих подельников, я бы тоже сбежал с места преступления: ясно как день, кто на очереди под крест. К счастью, папочка Максима личностью слыл медийной; имя Анатолия Новикова мелькало в местных газетах то в новости об открытии детской площадки, то в новости о решении проблемы в подтоплением подвала многоквартирного дома. Большая часть информации оказывалась шлаком, ради которого зря перевели бумагу, и я ощущал себя искателем, который тряс решетом с грязью, оставляя камни вместо золотых самородков. Я отмечал адреса, фамилии, даже номера машин, если те попадали в кадр. Предприятия, которые он посещал с рабочими визитами; стройки с обманутыми дольщиками; предприниматели, которых публично критиковал; предприниматели, которым жал руку на репортажных фотографиях, — я собирал все. Крошки, которые вели меня к пряничному домику, где спрятался Максим.       Анатолий Новиков передвигался на служебной тачке — огромный «Ленд Крузер» с заметными номерами. Н111НН или что-то такое. Понятно, что Максим за ним хвостом не таскался: он все-таки не папенькин сынок или, по крайней мере, старается таким казаться. Только других вариантов не было: ниточка через отца тянулась длинная, разматывать ее приходилось долго, но другой клубочек мне не подарили.       «Крузер» этот — тачка узнаваемая. Три одинаковые буквы, три единицы — номер для человека, шлагбаум перед которым поднимается еще до того, как авто упирается носом в выезд. Черная громадина с тонированными стеклами мелькала у администрации, возле прокуратуры, на стройках, у офисов крупных бизнесменов. Денек слежки в раскаленной «девятке», и вот уже знаешь, где Анатолия привечают, а где — дают от ворот поворот: где-то депутатскую благодать встречали у порога, а где-то — провожали брезгливым взглядом. Некоторые адреса повторялись чаще остальных, и я обводил их в тетради, рисуя синей жирной ручкой круги, потом соединял стрелками с названиями фирм и именами людей, жмущих Новикову руку. Страница постепенно стала походить на озера, соединенные тропками. Помогало ли это в поиске Максима? Нет. Но позволяло в общих чертах прикинуть, с кем Новиков имеет дела. Хоть я и работал в ФССП, напрямую доступа к исполнительным производствам и прочему у меня попросту не было. Спросить у пристава — означало оставить тропку к самому себе.       Если я собирался жить с Анютой и дальше — а я собирался, я только что ухватил Бога за бороду и не планировал я отпускать, — убийство Максима со стороны должно казаться чем-то естественным для среды, где водятся деньги. Дележка, разборки — все это могло прикрыть мою задницу. Если Максим где-то прячется от меня, значит, отец точно в курсе, кто, кого и за что убил; мотив, можно сказать, уже подшит к делу. После Игоря я и так наследил больше, чем хотелось бы. Если милиция вдруг решит, что два мертвых дружка и пропавший сын депутата складываются в одну цепочку, если вдруг потянут за нее, то на другом конце рано или поздно обнаружат меня — и Аню. Наш Эдем на земле разграбят и уничтожат, и плоды райского сада втопчут в грязь берцами и кирзачами.       Смерть Максима должна стать частью другой истории, далекой от подъезда, где Лешу забили бутылкой «Кока-колы». Взрослой, скучной и понятной истории, где нет места любовной драме, зато есть место деньгам. Там, где крутятся миллионы, труп никого особенно не удивляет: вспомните любой похожий случай из своего города. Владельца рынка подрезают пером прямо у шашлычного ларька, в толпе зевак; хозяин завода внезапно кончает с собой, несколько раз выстрелив себе в сердце из пистолета. После девяностых подобное кажется даже естественным. Дети не в ответе за родителей? Пф, только не там, где крутятся бабки.       Поэтому я точно знал: поводы для членовредительства Новиковым имеются не у меня одного, достаточно раскрыть зеленую обложку тетради в линейку и взглянуть на озерца, в которых уже тонули имена.       Вот бывший хозяин автобазы, которую прибрал к рукам «Техноресурс», фирма, оформленная на дядю Максима. На полях возле фамилии я поставил жирный восклицательный знак. Суд проигран, ворота вскрыты приставами, имущество описано. Я это помнил прекрасно. Пока пристав описывал «Газели», я стоял, привалившись лопатками к стене. Пальцы поглаживали ребра боевой подружки «Ксюхи» — замасленный автомат АКС-74У. Владелец базы направился было к приставу, но, бросив короткий, злой взгляд на меня, громко выругнулся: «Ответите! Все семейство Новиковых кровью харкать будет»! Он ругался грязно, громко и при всех — для настоящего убийцы доказательство спорное, зато для подозреваемого почти образцовое. Ручка нарисовала тропку к следующему имени.       Ракитин Олег Петрович — хозяин ресторана «Империал», закрытого после череды проверок. Роспотребнадзор нашел в морозильных ларях мясо без маркировок и с плесенью; пожарные — запасной выход, заставленный столами, и неработающие датчики дыма; налоговая — деньги, которые Ракитин забыл показать государству. Он сам дал комментарий газете, что проверки начались после ссоры с депутатом Анатолием Новиковым. Тот гулял в ресторане с дружками, разбил аквариум на две тысячи литров и погубил единственную в городе, а может, и во всей России, платиновую аровану. Ее Олег Петрович привез нелегально и за очень большие деньги — которые Анатолий Новиков отказался платить. Со слов убитого горем владельца экзота, за дерзость депутат пообещал превратить заведение в общественный туалет. По другой версии, причиной для ссоры и разбитого аквариума стал тот факт, что пьяный Анатолий посмел закурить при даме Олега Петровича — та была беременна и заблевывалась от одного только запаха никотина. Слово за слово, и стул полетел в аквариум — так мне пересказывали коллеги. Как бы там ни было, через месяц «Империал» опечатали. Совпадение, разумеется. С бизнесом может случиться много совпадений, когда в нагрудном кармашке твоего недруга лежит депутатский мандат.       Синие чернила обводили имя за именем.       Вот фермер, у которого выкупали за две копейки землю под новую объездную дорогу; вот простой работяга, владелец деревянного дома в центре города, он никак не соглашался продать хибару под застройку модного жилого комплекса. Вскоре его домик сожгли бомжи, и застройщик получил зеленый свет от администрации. Вот Шевелев Борис Андреевич — владелец ларьков и лавочек для торговли возле вокзала. Новиков в СМИ называл рынок рассадником преступности и обещал добиться его переноса; Шевелев не сдавался, потому как райончик прибыльный, но в итоге сгорела проводка — и все ларьки вместе с ней. Сам Борис Андреевич остался без бизнеса, а на месте сгоревших точек Ступенко, председатель суда и близкий друг Новикова, открыл торговый центр, зарегистрированный на жену, Алису.       Тетрадь пестрела фамилиями недовольных, доведенных до отчаяния граждан. Бери любого. Почти каждый хотя бы раз говорил вслух что-нибудь такое, на что следователь непременно поднимет голову от писанины и заинтересованно произнесет: «А вот с этого места подробнее».       Только не заставишь же одного человека убить другого? Даже если все подстроить под случайность: он должен прийти вовремя, сказать что нужно, сделать что требуется. Мир, к сожалению, вокруг меня не крутился, и люди вели себя не так, как я хотел (одно расстройство). Владелец базы, бросивший в пылу идеальную для дела фразу, переехал в город побольше, где открыл автомастерскую. Фермера и работягу мне подставлять было жаль, но Анюту я жалел больше; только фермер мольбами добился субсидий и льгот у того же Новикова и приобрел новое пастбище; работяге дали трешку в новом ЖК. Что ж: для расправы достались Шевелев, Ракитин и с десяток других фамилий с причинами калибром помельче.       Шестерни в башке крутились с бешеной скоростью.       Нужно дарить милиции не преступника, нужно дарить версию. Много версий, чтобы порыться и вытащить из вороха самую убедительную. Пусть милиция получит целый город, обозленный на одну фамилию: Новиковы. Пусть само имя станет причиной. Кому нужен бедный несчастный Артур, когда его участие в смертях Леши и Игоря не доказано и есть более жирные и правдоподобные аргументы в пользу других людей? Да никому.       Оставалось сообразить, как это сделать. Превышение полномочий — даже, можно сказать, использование власти в преступных целях, — все это открывается, если слегка копнуть. Но начинать самим копать под депутата, чей сын и стал жертвой? Особенно если Анатолий расскажет, от кого сынок прятался? Влажные фантазии. Распечатать список недовольных и отправить следователю? Представляю: здравствуйте, уважаемая милиция, прилагаю перечень граждан, которых следует допросить после совершенного мною убийства. Для удобства самые перспективные фамилии обведены синей ручкой. Не благодарите.       Я фыркнул, рисуя на полях синие смерчи.       Необходимо пустить следствие по ложному следу, который и направит ищеек к вороху жалоб на депутата и его делишкам вне правового поля. Просто бросить улику, как собаке бросают кость: след от ботинка, отпечатки, волосы. Она сожрет и начнет искать, где бы такого добыть еще. Шевелев, потерявший ларьки на вокзале, мне не подходил: слишком активный. После пожара он крутился как волчок, таскаясь по инстанциям и судам, доказывая, что исправная проводка не могла спровоцировать огонь. Он писал жалобы в прокуратуру, давал интервью, собирал бывших арендаторов, бабушек, которые торговали помидорами на газетках и гладиолусами в пластиковых ведрах. Всей оравой он грозился дойти до президента. За сотрясанием бумажек следили журналисты, адвокаты, случайные погорельцы и такие же обиженные торгаши. Сегодня он скандалил у здания областной Думы, завтра выступал на местном телевидении, послезавтра уезжал в столицу стоять на пикетах с ватманом и подавать очередную апелляцию. Попробуй угадай, где Борис Андреевич окажется в нужный день: дома перед телевизором или в приемной у прокурора, под взглядами корреспондента или еще двадцати свидетелей. Человек с таким образом жизни мог обзавестись железным алиби, даже не заметив этого. Да и Шевелев первым полезет к газетчикам рассказывать, что смерть Максима — подстава.       Ракитин подходил лучше остальных. Что там говорить: лучше всех! Человек оседлый, привязанный к дому и тому, что осталось от прежней жизни. После закрытия «Империала» он отсиживался в огромном коттедже за высоким кирпичным забором, выращивая в аквариуме на тонну редких скалярий. Просто так эту крепость не взять: по участку ходила охрана, каждый чих — от поломки электроники до стрижки кустов, — обслуживался своими людьми. Даже лампочки в гирлянде на баскетбольной площадке, наверное, менял проверенный электрик с рекомендацией от мэра.       Несколько вечеров я наблюдал издалека, прогуливаясь по кромке подступающего к дороге леса, пытаясь обнаружить дыру в заборе. Это я образно, разумеется, лезть внутрь я не собирался. Геройства и ползания по окопам и не требовалось: каждый день Ракитин отвозил жену на модный пилатес и возвращался домой из города примерно в семь вечера; перед тем, как заехать в гараж, он вставал под сенью забора, зажимал губами папиросу, чиркал зажигалкой и глубоко затягивался, выпуская из носа дым и прикрывая глаза от облегчения. Курил он с чувством, заранее насыщая легкие никотином до самого утра. Камер над курилкой не было; видимо, дама Олега Петровича не должна была даже догадываться о невинном пороке мужа. Окурок отправлялся в мусорку, в рот закидывались две подушечки жвачки, как в рекламе, затем бывший хозяин «Империала» опускал задницу в «Вольво» и скрывался за воротами.       Конечно, унизительно подбирать чужие бычки, но он так смачно слюнявил фильтр, что я забыл о гордости: когда найду Максима, то, Олег Петрович, я к вам вернусь, и вы мне здорово подсобите. Сигарета с биологическим маркером самого Ракитина — подношение самой судьбы, и кто я такой, чтобы воротить нос и искать другие варианты?       Дело оставалось за малым. Найти сраного Максима. Я хотел успеть до дня рождения Ани; конечно, я заготовил много подарков, и смерть насильника стала бы просто приятным бонусом. Мне нравился символизм даты: дата, когда Анюта освободилась из материнского чрева, в каком-то смысле снова станет датой ее освобождения.       Параллельно с поиском врагов Новиковых я продолжал следить за «Крузером» депутата. Автомобиль чаще всего попадал в кадры СМИ обрезанным — хромированная морда, колесо таким размером, что мне приходилось поднимать на него глаза из своей калымаги; кусок капота, в котором отражалось улыбчивое депутатское лицо Анатолия Новикова и хмурое — водителя, который вставал рядом, цепляя руки в замок спереди. Коротко стриженный, с толстой бычьей шеей, мощными надбровными дугами и злыми глазками. На полосах газет он старательно держался в стороне, но попадался то в стекле входной двери, то между головами чиновников, то за спиной Новикова, пока тот со счастливым видом осматривал свежевыкрашенную качель. Водитель, охранник, верный пес — нужное подчеркнуть. Мальчик на побегушках, посыльный, которому можно доверить передать конверт с деньгами, привезти документы по «Техноресурсу» и проверить, не обмарал ли штанишки перепуганный наследник. Сам Анатолий к сыну, разумеется, не поедет: слишком уж занят перерезанием ленточек на новеньких детских площадках и газовых кранах.       Мне снова пришлось брать больничный, потому что слежка требовала времени. Купил паленые госномера; их крутил на время выездов. Водитель прежние вряд ли знал, но для Максима они, наверное, могли стать причиной инфаркта. А легкой смерти я ему не желал; я хотел, чтобы он корчился, чтобы обсыкался, чтобы плакал и, глотая рыдания, умолял отпустить.       В целом скрываться особенно не приходилось: моя «девятка» сливалась с половиной машин на улицах. Таких корыт вокруг каталось сотни — с ржавыми порогами, с заляпанными дождем и грязью стеклами. Водитель не был крутым телохранителем — обычный мужик из качалки, которого наняли крутить руль и в случае перепалок, как с Ракитиным, прикрывать широкой грудью депутатскую честь. В конце концов, и преследователь не идиот: я не висел у «Крузера» на заднем бампере, прячась под рулем. Иногда я отпускал машину вперед, иногда терял из вида совсем и возвращался к слежке на следующий день. Поначалу, честно, даже пожалел: ничего нового поездки Анатолия Новикова не дали. За редкими исключениями водитель жил по расписанию; и в конце третьего дня я точно знал, куда подъехать и где встать, чтобы оставаться незамеченным. Утром «Крузер» забирал Новикова, днем возил депутатскую задницу по городу, к вечеру возвращал за высокий забор с видеодомофоном. Бывало, машина оставалась на парковке до следующего дня. Бывало, водитель выезжал один, и тогда я оживал, заводил «девятку» и тащился следом, надеясь, что вот сейчас ниточка натянется и приведет к нужной двери.       Хуй там.       В первый раз отправился на мойку. Во второй — за сигаретами в ларек; в третий — за какой-то бабой с химической завивкой, которую забрал возле рынка и через полчаса вышел с ней у гостиницы. В четвертый — долго стоял возле гаражного кооператива, разговаривая с мужиками в спортивных штанах, растянутых на коленках, которые каждую минуту кряхтели и харкали густой слюной в песок. Я честно пролежал под «девяткой» почти два часа, делая вид, что колупаю ключами днище; потом и заебался, и проголодался, а «Крузак» в итоге уехал с комплектом резины в багажнике.       Терпение — добродетель, особенно когда собираешься убить человека, только время уже поджимало. Повезло мне практически в последний вечер моего «больничного» — сказочно повезло. Водитель, как обычно, высадил Новикова за забор, затем, покурив, поехал в сторону трассы; там остановился у гостиницы для дальнобойщиков, и я, рискуя, припарковался за фурой. Вышел водила с пакетом: хлеб, вода, сигареты, две синих бутылочки водочки «Парламент» — мягкая, очищенная молоком. Для себя люди делают покупки по дороге домой — ну никак не на трассе. Еще пятнадцать минут пути, и «Крузер» съехал на перекрестке рядом с синим знаком и названием населенного пункта на нем. Сворачивать следом значило удариться головой и подать себя на блюде: «Здравствуйте, а я за вами слежу». Крепко выругавшись, поворот я перемахнул, но повернул на следующем. Обычный пригородный поселок: несколько панелек в центре, коттеджи, дорога в выбоинах. «Девятка» тут же задребезжала болтами о кузов, возмущаясь, на низкой скорости проезжая улицу за улицей.              «Крузер» я заметил возле двухэтажного дома; лупившие мячом о ворота дети даже не глазели на тачку — видимо, стоит здесь не первый раз. Проехал чуть дальше, встал носом к чужой калитке. Это уже была игра ва-банк: выходя, водитель меня увидит точно; увидев — запомнит, и больше я показаться рядом на своем корыте не смогу. Если Максим прячется не здесь, больше шансов у меня не будет. Только я рассудил так: кому водитель мог таскать хлеб, сигареты и водку? Любовнице — странный набор, если только он не ухаживал как настоящий русский мужчина, с пузырем и строгой закуской. Брату, который скрывался от ментов? Старому сослуживцу? Отцу-алкашу, которого стеснялся держать рядом с депутатским величием?       Барабаня пальцами по значку «Лады» на руле, я принялся ждать. Засек время на «Нокии». Водитель вышел через пятнадцать минут. Один. Я согнулся над рулем, изображая человека, которому до смерти понадобилось найти права и ПТС-ку в бардачке.       На следующий день мой больничный закончился. Пришлось снова натянуть форму и вернуться на работу, где приходилось выезжать на выдворение и, придерживая рукоять пистолета Ярыгина, следить за должниками, которые спешили вцепиться зубами в пристава. Утром ездили в суд или торчали в управлении, днем сопровождали сотрудников на арест имущества. Стрельбы, тренировки, охрана судьи или приставов — и домой. По дороге я делал крюк через поселок, предварительно поменяв номера в закутке между фурами. Иногда просто полз на черепашьей скорости; иногда останавливался возле соседних ворот и сидел, пялясь в боковое зеркало, умоляя о знаках. Хотя бы тень; хотя бы движение тюля; но все казалось зря.       Вечером, когда спадала жара и из травы поднимались комары, на лавочке через дом собирались две бабушки в белых косынках; пацаны, мучившие мяч, сменялись подростками с пятью литрами пива, прозрачными стаканчиками и пачками «Кириешек». Я смотрел в боковое зеркало. Нужный мне дом оставался темным и немым. Но я хранил настойчивость, и судьба — если она есть, — наградила меня.       Увидел я его случайно.       В тот вечер пришлось задержаться: должник заперся в квартире и орал через дверь, что ссуду, которую взял на открытие шаурмечной, не отдаст, потому что бизнес погорел. Нет бизнеса — нет возврата ссуды. И вообще он гражданин СССР, а не России, и отдавать долг российскому банку не обязан. Пока выясняли историческую достоверность, правопреемницей какого государства является Россия, уже стемнело. Я отзвонился Ане и предупредил, что буду поздно; Анюта промурлыкала, что дождется меня, и я едва не взвыл от того, как сильно мне хотелось вжаться мордой в ее ключицы. Устроить дела я решил поскорее: просто прокатиться мимо двухэтажки, не останавливаясь и не карауля. В поселок я въехал уже после десяти, уставший, голодный и злой, потому что любое промедление отрывало меня от груди Ани в самом буквальном смысле. Когда «девятка» ползла мимо дома, я заметил фигуру периферийным зрением и убрал ногу с газа, катясь накатом на двадцати километрах в час. Возле лавочки стоял мужчина; его тень на воротах покачивалась, пока он поливал водкой глотку, сжимая пальцами узкое горлышко и сигарету. Затяг — огонек вспыхнул, сжигая табак и бумагу и озаряя лицо. Я, наконец, позволил себе улыбнуться.       Крошки вывели меня к пряничному домику.       Наконец-то, Максим, мы увидимся.       Конечно, слежка не отнимала 100 % времени, большую часть «больничного» я все равно проводил с Анютой. Звездочка все еще сияла: пусть приглушенно, не так слепяще ярко, пусть смех превратился в слабую улыбку, и из глаз исчезла искра; взгляд стал задумчивым, серьезным. Это все еще была она, и она старается жить.       Сейчас раннее утро; солнце пробирается лучами сквозь тонкий тюль, ложится золотыми полосами на стену; из окна дует приятным летним ветром, и занавеска поднимается. Она сидит, поставив согнутую ногу на табурет и уперевшись подбородком в колено. Перед Аней раскрыта тетрадь, она вытягивает шею, чтобы свериться с учебником, и снова кладет подбородок на колено, записывая. Вуз, куда Звездочка планирует поступать, принимает документы до октября, и перед экзаменами предстоит долгая зубрежка. Потом — чемоданы, вокзал и многочасовая поездка на автобусе, потому что мы решили переехать. Здесь Аню не принимал ни один колледж; к тому же, думаю, она слышала про Игоря, и переезд мог стать для нее новой главой, которую мы вместе начнем писать с чистого листа. Она, вероятно, догадывалась, что это я, хотя версия с бомжами была еще на слуху у половины города. Догадывалась — и все равно сидела на кухне, шепотом перечисляя методы психодиагностики: наблюдение, беседа, интервью, тестирование, опросники, проективные методики. На слове «наблюдение» она задумывается, смешно сморщив носик, и прикусывает колпачок ручки.       «О-оу!», — раздается из «аськи» на ее «Сименсе», — «О-оу!» Анюта вздрагивает, и, испуганно моргнув, прижимает ладошку к сердцу. Идеально острый, заточенный моими руками нож с силой опускается на деревянную доску, оставляя темную полосу, куда тут же заливается помидорный сок. — Кто пишет? — невинно интересуюсь я, отправляя кубики томатов на шипящее масло. В далеком детстве, под сенью шалаша из высохших веток, Аня варила мне каши из песка и подавала их в широких листьях сирени; но в нашей настоящей семейной жизни готовлю я. Она лишь подслащает блюда поцелуями в уголок рта, когда говорит «спасибо».       Услышав вопрос, Аня бледнеет, и веснушки проступают сильнее, яркие, словно кровь. — Максим, — она откладывает телефон, — видимо, нажрался опять. Я уже блокировала, и новый «юин» заводила, и что только не делала, — оправдывается Аня, раздражение в голосе явное, неподдельное, но я улавливаю кое-что еще: страх. Страх, надежно припрятанный под возмущенным оправданием. — Добавляю в черный список, и он с новой учетки… Господи, — она выдыхает, массируя виски, словно не может поверить в то, что произнесет дальше: — И он с новой учетки строчит о любви.       Чуть поворачиваю голову, смотрю из-за плеча; масляные брызги попадают на голый торс, прожигая кожу; я накрываю сковороду крышкой и убавляю огонь. Синий цветок под чугунным днищем сворачивает лепестки. Я догадывался, что он ее не отпустит, поэтому и собирался покончить с ним. Нет мужчины — нет назойливых СМС-ок. Вы не подумайте только — ревности у меня нет; злости тоже; мне плевать, что там за сообщения, в моей вселенной, той, где галактики вращаются вокруг одной звезды, Максим уже стал жертвой мести за закрытый ресторан и лежит под горой земли. Это труп пишет с того света, и совсем скоро мою Звездочку перестанут беспокоить призраки. — О любви? — разбиваю ножом яйца, заливаю поплывшие помидоры, и белок тут же схватывается. Что это насекомое знает о любви? Разве любовь — сделать своей девочке больно?       Пренебрежительно фыркнув, ставлю перед Анютой тарелку с яичницей отодвинув тетрадь, и пар поднимается в воздух. Сам сажусь напротив, подперев щеку рукой и глядя на Аню с нежностью. Столько времени живем вместе, и я не могу поверить, что вот она — сидит передо мной, что не сбежала в страхе, что чмокает в кончик носа перед сном и обнимает ночью. Аня смотрит на еду и вздыхает. — Не хочу я, — говорит она, — и так поправилась из-за стресса… с этим поступлением.       Переживает не из-за экзаменов, я знаю точно; только ее «поправилась» заставляет меня рассмеяться. Боже, моя милая, сладкая девочка, я люблю каждую складочку, люблю пышные, женственные бедра, люблю покатые плечи, мягкий живот и манящий, соблазнительный треугольник внизу. Язык касается зубов, просясь наружу, я медленно облизываю губы и сглатываю слюну. Блять, я как собака Павлова — стоит подумать о том, как вжимаю рот между разведенных ляжек, как лижу, и сразу ручей бежит по подбородку. — Сколько ты весишь? Семьдесят? — Восемьдесят три, — бормочет Аня, отводя глаза в сторону. О таком женщин не спрашивают. — Звездочка моя, это даже не мой разминочный вес на жиме лежа, — я чуть стискиваю свою мясистую грудь, доказывая слова. — А приседаю я с весом сто тридцать, — ухватившись пальцами в края столешницы, ползу вокруг стола, пересаживаясь по табуреткам, приближаясь, потому что штаны уже топорщатся палаткой. Раз не голодна, в пизду омлет. Голоден я. — Понимаешь, что это значит?       Аня смеется тихонько, опустив голову, я выпрямляюсь резко, чтобы она не успела заметить крепкий стояк, поднявший ткань, и в одно движение закидываю Анюту на плечо. Футболка задирается, обнажая кожу, и я звонко шлепаю ладошкой по заднице, оставив розовый отпечаток пятерни. Несу Аню в зал, ставлю ее возле дивана, который в разобранном виде служит нашей постелью. Я не в силах насмотреться. Годы я собирал образ по кусочкам — стоял в душе, стирая ладони в мозоли, вспоминал изгиб губ, движение плеч, тонкую лодыжку, кружевную резинку чулок, мелькнувшую из-под юбки, — и сейчас только руку протяни, потрогай, прижми к себе; я знаю собственную силу, и если дам волю, сломаю в объятиях ребра.       Поэтому смотрю, глотая слюни, как маньяк, и внизу живота делается больно, будто желание слишком велико для тела, оно давит изнутри на кости, распирает грудь, требуя Анюту. Смотрю и не могу насытиться; я никогда — НИКОГДА — не смогу насытиться; я проживу рядом с ней сто лет, сто лет буду целовать по утрам; сто лет буду засыпать, уткнувшись носом в рыжие волосы, и на сто первом году я все равно взгляну на нее так, словно увидел впервые. Белизна кожи Ани почти сливается с постельным бельем, когда я устраиваю ее; она смущенно поправляет футболку, щечки пылают, шея — розовая. Моя Звезда сгорает в пепел, и я становлюсь перед ней на колени; отсюда вижу темное влажное пятнышко на ластовице спереди и поднимаю ошалевший взгляд; Аня мокрая, она меня хочет; я задираю морду, шепчу бредливо и умоляю. — Сядь… Сядь мне на лицо.       Руки сами ложатся на бедра, притягивая; я целую колени, поднимаясь выше, мурашки бегут следом за поцелуями. Носом сдвигаю ластовицу в сторону; прижимаюсь губами к ложбинке между ее губ, развожу языком, мой стояк упирается в резинку штанов и оттягивает белье от тела. Аня что-то скулит глухо, привстает на цыпочки, наконец, чтобы с комфортом устроиться на моих губах. Мне приходится чуть отстраниться, и она стягивает с меня очки, аккуратно бросая их на диван; мы точно сломаем их через час, когда Анюта начнет скакать на мне.       Я планирую взбить ее в сливки.       Напряженный кончик языка скользит глубже, касаясь под клитором, затем выше, жадными маленькими кругами, и Аня выдыхает громко, прерывисто, поднимает футболку, оголяя живот; мой нос упирается в лобок, и Аня начинает ездить на мне, качая бедрами, делая осторожные движения тазом, она пытается приподняться. Думает, что тяжелая, но этот вес кружит голову, я гляжу в карие глаза, не отрываясь, вижу, как зрачок чернит радужку, превращая глаза в черные дула, направленные в меня, — выстрел, и я умер у ее ног, прикрыв от удовольствия веки, туман поволокой скрывает взгляд. Аня сладкая, Аня соленая, Аня терпкая — Аня вкусная, я сосу клитор, срываясь в стон.       Руки скользят по коже, пальцы впиваются докрасна.       Эта тактильная ломка, эта жажда касаться тебя просто не имеет, блядь, дна. — Не останавливайся, пожалуйста, — выдыхает она, ерзая на моем лице.       Остановиться? Да я бы предпочел смерть, если бы кто-то попытался отнять меня от лона; я бы убил человека, который бы просто попытался. Ни сейчас, ни через час, ни утром, когда она проснется растрепанная, сонная, недовольная тем, что я опять придавил ей волосы локтем. Разве можно разнять нас? Я отдал ей свое сердце; мы срослись корнями, как путаются под землей корнями отдельные деревья, превращаясь в одну систему.       Не останавливаюсь, слушаюсь, повинуюсь, покорно склоняю голову, чтобы прижаться раскрытым ртом, чтобы лизать ее, широко распластав язык. Ладонь забирается под футболку, тянется к тяжелой, объемной груди; пальцы крутят сосок и тянут. Это неловко, но разница в росте позволяет трогать Анюту везде. Она сидит на мне; она потеряла стыд на мне; и легкостью рая оборачивается тяжесть тела ее на моем лице. Приподнимаю веки, вижу размытым пятном: она запрокидывает голову, охнув, влажные губы раскрыты, ресницы дрожат; еще немного, и она кончит, я ускоряю темп. Анюта привстает на цыпочки снова, хнычет — и замирает, вскинув подбородок, открыв взору шею с бьющейся с венкой, хватая ртом воздух жадно. Отстраняюсь, позволяя слезть с лица, у нее глаза пьяные, улыбка счастливая и чуть кривая. — У тебя весь подбородок мокрый, — лепечет она, — и щеки тоже.       Довольный, я вытираю рот; Аня снимает футболку через голову, рыжие локоны, пружиня, падают на белые плечи. Она падает на край дивана, опираясь руками на одеяло позади, и я прилипаю ногам губами, прикипаю взглядом к румянцу на ее лице. Член ноет, и я ощущаю, как кровь пульсирует в толстые стенки вен, стучит в виски молотом; входит тараном в сердце, пробивая толчком дыру; если я сейчас не войду в нее, я умру.       Мы не предохраняемся. Я вхожу в нее сырой, мокрый и голый; и это нормально для обоих. Теперь я лежу, прислонившись лопатками к стене; Аня — спиной ко мне, держится ладонями о мои бедра чуть выше колен, чтобы не упасть, когда я подбрасываю ее; рыжие волосы липнут к лопаткам, пот струится по позвонкам, и позвонки извиваются как змея, когда Аня приподнимается. Мои пальцы сжимают ягодицы, помогая двигаться, и я вижу, как член исчезает в ней, и я слышу, как член исчезает в ней, и я чувствую всей длиной, как член исчезает в ней. Отрываюсь от стены, ладонью сжимаю горло, ладонью сжимаю грудь, стиснув сосок меж пальцев; горячие лопатки намертво присыхают к моей груди. — Боже, какая ты, — выдыхаю в шею, зубы клацают у самой кожи, и я прикусываю слегка. — Я люблю тебя, — вскидываю таз вверх, со шлепком входя до конца, оттягиваю, выходя, и воздух жаркую плоть дразнит, — люблю, — снова шлепок, я жмурюсь, откинув голову, со стуком ударившись о стену, — люблю…       Пусть сгорит весь мир; ее стоны бегут по жилам, оргазм шипастой искрой разрывает сердце, кипятком обжигает веки, дергает за ресницы, детонирует ядерным под грудиной, выбрасывая из кожи мышцы, из мышц — кости, дыхание рвется с ритма; ладони жмут Аню к паху, так, что связки готовы треснуть; я снова умер, чтобы в раю воскреснуть.       После мы отдыхаем, обнявшись, — мы вообще обнимаемся много и долго, я не хочу выпускать Анюту из рук. Она лежит у меня под боком (и это самое верное из вещей), устроив подбородок на широкой груди и рисуя узоры по грубым шрамам. Там, на ребрах, маленький кратер с высокими бугристыми берегами, и Аня ставит подушечку в самое дно, проверяя размер под палец. Велико — пальчики у нее маленькие, след от осколка — серьезный. Удар был горячий настолько, что я даже боли не почувствовал — только сильный толчок кулака в ребро и обжигающий жар, быстро разлившийся под формой, забравшийся под кожу и устремившийся глубоко внутрь, к самому сердцу; только там уже поселилась Аня, и смерти там места не было, поэтому я вернулся живым.       Аня, какое счастье, что ты есть, что ты была всегда.       По бедрам ее течет, но ни я, ни Аня даже не заводим разговоров о презервативах; не обсуждаем это, и все. Что может быть более естественного, чем желание мужчины видеть свою женщину округлившейся, с животом, похожим на огромный резиновый мяч? Чем желание взять на руки копошащееся, сучащее крохотными красными кулачками доказательство любви — моей и ее?       Вот именно.       Ничего.       Волосы щекочут нос, я поправляю завиток у виска, Анюта лениво ведет плечом, переплетает ноги. Постель влажная и сбитая, одеяло свалилось на пол, из приоткрытого окна тянет прохладой, но между нами жарко, и это счастье горячее, как осколок, который едва меня не убил. — У тебя сердце все еще колотится, — шепчет она. — Твоя вина, — пока она следит линии шрамов, я рисую большим пальцем круги у нее на плече и чувствую мурашки под подушечкой. — Ой, бедненький. Может, водички тебе принести?       Издевается. Слышу смешок, и улыбаюсь тоже. Знаю, на что намекает. Анюта переворачивается ко мне, кладет на грудь подбородок, закидывает на меня бедро. Пальчиками поправляет мне серьгу в ухе, лаская мочку. После любви лицо у нее делается сонным, нежным: губы припухли, на щеках лежит румянец, волосы прилипли к влажному лбу. Непослушный локон вновь пружинисто топорщится у виска, и я снова убираю за ушко, провожу пальцем по скуле, по подбородку, глажу ласково улыбку большим пальцем. — Ты меня тогда сразу узнала?       Я хотел бы спросить, любит ли она меня; но вопрос застревает в горле костью — острой и большой, — и рвет гортань. — Артур, ты правда считаешь, что я могла перепутать твои глаза с чужими? — шутливо укоряет она, но тут же улыбается, и я целую уголок рта, потому что не могу удержаться. Вообще я постоянно ее целую: вижу губы — касаюсь; вижу плечо — касаюсь; рука лежит рядом — подношу пальцы ко рту. Аня продолжает говорить, пока я целую костяшки. — А что ты подумала? — спрашиваю. — Когда поняла, что это я. — Что ты подрабатываешь доставщиком.       Конечно. Мужчина ищет подработку и находит компанию с удобным графиком. Это звучит логично. Мужчина неделями подслушивает разговоры, чтобы уцепиться в концы веревки и выплыть из шторма; мужчина устраивается в доставку воды и отсчитывает дни, когда ему удастся увидеть любимую девушку — на целых пять минут, пока она подписывает накладные, принимая бутыль на девятнадцать литров. Это звучит безумно. — И все? — удивляюсь я. Она лежит на мне, теплая, и я растекаюсь в лужу. — Не думала, что я специально приезжал? — Нет, не думала, — говорит Анюта с горьким вздохом. — Не думала, а надеялась.       Это так горько; это так близко; я стискиваю Анюту в объятиях. — Когда ты приехал в первый раз, я опешила, — начинает она, — потом… Ты позвонил. Помнишь? Я браслет потеряла. Выбросила, если честно. Дорогой был… Звенья с палец, — Анюта рассматривает свою ладонь, отворачивается и снова кружит по кратеру осколочной раны. — Встретить знакомого, который работает кассиром в магазине или в доставке воды, — это может быть случайность. Но ты звонил, и я… — она снова делает эти паузы, которые я ненавидел всей душой, потому что они всегда прикрывали нечто нехорошее. — И я почувствовала себя под присмотром. — В собственном доме? — бровь изгибается дугой, я хмурюсь. — Тебе требовалась защита в собственном доме?       Анюта не отвечает сразу. Пальчик снова проваливается в осколочный кратер, потом выбирается по бугристому краю, медленно ведет вдоль ребра, рисуя буквы. Л. Ю. Б… Я делаю вдох. — Максим любил меня, — начинает она, отвернувшись, смотрит в сторону, мне кажется, что даже ресницы ее дрожат. — Максим любит меня. Это правда. Он покупал меня, и ты это знаешь, — жестко произносит Анюта, поджав губы. — Я ужасный человек, я понимаю. Будь я героиней романа, я бы, наверное, сказала, что я жертва обстоятельств; возможно, отчасти так оно и было. Я не искала легких путей: я подала документы как льготница, и мне отказали; я зубрила биологию день и ночь, сдавала экзамены, как все, и меня завалили. Мне не дали комнату в общежитии, хотя были обязаны. Но что я могла возразить? Что так нельзя? Я тогда даже не сообразила, в чем дело.       Горячая капля обжигает кожу, и мне чудится, что Аня плачет. Она тут же вытирает глаза пальцами. Она никогда не покажет слез. Тяжесть давит грудь: меня вновь тянут за разгрузку, вытаскивая на белый свет, и рот набит землей, язык не может повернуться и слова произнести. — Я не искала легких путей. Макс сделал так, чтобы единственным путем в жизнь стала дорога в его руки, — продолжает она. — Когда я поняла это, то не сбежала не потому что трусливая. Просто я училась в хорошем месте, жила в своей квартире и носила золото. Я отплатила ему тем, что трахлась в лифте с тобой. Я заслужила то, что он взял, — ее голос вдруг задрожал, стал злее, плечи вздрогнули. — Заслужила, и все равно хочу, чтобы они все сдохли.       Аня шумно выдыхает, садится, пряча лицо в ладонях. Ошарашенный, я сажусь следом так, что она оказывается между моих бедер, прижатая спиной к груди. Пока я радовался, как быстро мне удалось вернуть ее, Анюта считала, что понесла справедливое наказание. Отдала долг за цепочки на шее и задницу в тепле. Все это время ее съедала вина. Вина, которой я не понимал. Вина, которая добавляла ненависти к Максиму. Я не воспринимал его как любящего человека — куда там, я вообще после того вечера не воспринимал его за человека. К тому же, можно ли считать, что Анюта изменила Максу со мной? Нет! Шесть лет я гнил заживо, но я, блять, держался на одной только мысли, что увижу Аню; так было и так есть всегда. Я чувствовал взаимность всякий раз, когда оказывался рядом, я ощущал взгляды, ток касаний, алчное и горячее желание быть рядом. Каждый вечер я умирал в постели с другой — пока на другом конце города она умирала в постели с другим. Даже ее вину я хотел забрать себе, чтобы не оставить и крошки чувства Максиму. В конце концов, это мы изменяли друг другу всю жизнь и, слава богу, нашли силы на прощение.       Все это неважно. Мы уедем. Мы начнем сначала; я переведусь в другой город, Анюта будет учиться и, если так рассудит бог — а ему стоит постараться и вознаградить нас обоих за страдания, иначе я доберусь и до него, — мы подарим маме внука или внучку. Аня поворачивается ко мне, прижимается щекой к груди. — Только… Покоя я хочу больше, — воркует она, потому что знает, как это действует на меня. — У нас есть мы, Артур. Не нужно… тратить время, которое мы можем провести вместе, на что-то еще.       Наверное, она все понимает и думает, что может меня исправить. Как знать? Женщины любят плохих парней, но любила ли меня Анюта? Да и плохим я никогда не был. Я хороший. Очень хороший. — Анюта, — целую в висок успокаивающе, — ты не виновата, — шепотом произношу я, — ни в чем. Он пользовался силой, зная, насколько ты уязвима. Одинокая, бедная девочка — без родственников и копейки в кармане. Вместо честного отношения он брал деньгами. И ты права. Ты не героиня романа, ты живой человек, способный на ярость. Милосердие в такой ситуации — глупость. — Я не произнес, в какой именно ситуации, чтобы не сделать больно. Ее насиловали трое; ее насиловали люди, которым она доверяла. — Позволь себе быть злой.       Другой бы сказал: «Аня, остановись! Ты живой человек: дерни повод, чтобы ошейник натянулся и впился в шкуру». Но я и был тем зверем, я стал дланью гнева, я громко щелкал пастью, показывая миру черный, голодный зев и пенил на клыках человеческую кровь. Я убил ее отца, убил Алексея, убил Игоря и собирался убить Максима.       Переплетаю пальцы, и она чуть сжимает руку, я целую тоненькие костяшки, затем — лицо, уголок губ, язык упирается в зубы, сталкивается с чужим язычком — мягким и влажным, на вкус — как сахар, и это длится сладкую вечность, отрываюсь за вдохом и снова приникаю к горячему рту, шепчу в поцелуй. — Давай еще раз, м? Я готов…       После Анюта засыпает на моей груди, как обычно. Она постепенно успокоилась; утром сонно потянулась и с ласковой улыбкой попросила кофе, будто вчера не желала геенны огненной всем, кто сделал больно. Наши дни продолжились, как шли до этого: в неге, любви и бесконечных объятиях. Я возвращался с работы — она встречала в дверях, повиснув на моей шее, и так я нес ее до кухни, целуя в кончик носа; мы готовили ужин, ворчали для порядка из-за незакрытого тюбика пасты и волос в раковине, валялись на разобранном диване, занимались громким сексом, пока соседи не начинали стучать по батарее. Ездили в гости к маме — она готовила нам пирожки с капустой, как в детстве. Иногда Аня замолкала, уходила внутрь, и я видел, как тень снова ползет по лицу, но я целовал ее в макушку, обхватывал щеки ладонями и расцеловывал всю; и тень уходила. Моя Звезда, мое солнышко вновь купало меня в лучах.       День рождения Ани выпал на будни; Анюта сказала, что лучший подарок — это покой, поэтому я не стал брать день за свой счет, чтобы шумно отметить, и отправился на работу. Договорились скромно посидеть вечером и посмотреть фильмы в обнимку. Я едва дождался окончания рабочего дня; сразу после я поехал в ювелирный магазин. Долго рассматривал золотые колечки на витрине; хотелось и с камушком, и без камушка, и потолще, и потоньше, в итоге, потеряв около часа, я сразу выбрал обручальное — себе и ей. Я верил, что уже завтра нас распишут. Обрадовал маму сообщением: «Мама, мы с Аней хотим пожениться. Можно нас прямо завтра расписать?» Мать позвонила тут же. Она плакала от счастья.       Сразу после разговора, поменяв на «девятке» номера, я заехал к Ракитину; скрыв лицо шарфом и надев медицинские перчатки, выгреб из железной урны горсть окурков и бросил их в целлофан. В нагретой машине воняло мокрым пеплом, отвратительный запах до тошноты щекотал ноздри; сдерживая рвотные позывы, я добрался до двухэтажного домика Максима. Еще было светло; солнце заливало дорогу оранжевым закатным светом, и я, накинув капюшон и надвинув кепку на глаза, подошел к калитке высоких ворот. Шарф все еще был натянут до подбородка, но особо я не прятался. Зачем? Плевать. Ну, скажут, что видели тачку, какого-то мужчину. Я брошу окурок в кровь Максима, и на фильтре найдут слюну Ракитина. Отвез супругу на пилатес — а сам поехал мстить депутату за разбитый аквариум и погубленную рыбку-любимицу.       Дверь калитки открылась легко, стоило только толкнуть, петли скрипнули жалобно, пуская внутрь. В книгах в такие моменты уже начинают скрести кошки, и на загривке героя поднимаются волоски. Только трагедии случаются с другими, но не со мной; катастрофа обязательно подаст сигнал, будет предвестник. Ведь то была моя жизнь, а не исписанная страница; и я, слепец, вошел в пустой дом с блаженной улыбкой предвкушения; я думал удавить Максима и приготовил заранее нехитрую гарроту — гибкую проволоку прикрутил к двум брусочкам для удобства хватки. Еще в кармане, рядом с бархатной коробочкой, держал бритвенное лезвие в пачке и пассатижи — я шел злой и собирался мучить насильника моей Звездочки.       В общем, к убийству Максима я готовился тщательно. Только порой все, что мы делаем, мы делаем напрасно.       Когда я вошел в дом Максима, его там уже не было.