Как все произошло?

Как все произошло?

— Значит, вы предлагаете мне поверить, что убили ее из ревности? — психолог произносит эти страшные слова, и я крупно вздрагиваю, будто меня ударили прикладом по виску. Но надо держаться. Ради нее. Из-под жесткого рукава робы торчит бинт. Почему я перевязан? Нужно ответить. — Из ревности, — отвечаю просто и опускаю глаза на руки.       Читайте новости об убитых женах, и в комментариях обязательно кто-то напишет: «Наверное, она изменяла ему», как будто это оправдывает гибель несчастной. Ревность — вот причина мужской злости в глазах недоумков; будто такому нужна причина, чтобы убить. — Вернувшись из армии, вы позволили Ане уехать. Вы долго наблюдали за ней издалека, затем — почти шесть лет смотрели, как она строит жизнь с другим. Считаете, я способна поверить в ревность? — Вам придется, — пожимаю плечами. — У вас нет других версий.       Психолог не отвечает сразу, она выдерживает паузу, будто обдумывая, продолжать меня мучить или нет. — В день смерти Анны вы купили два обручальных кольца. — И что? — я чуть веду плечом. — Вы отправили матери сообщение, в котором выразили намерение о женитьбе. Подали заявление на перевод в подразделение в другом городе. Анна, по вашим словам, собиралась поступать в вуз. Вы строили планы, готовились уехать вместе. Всего через несколько часов после покупки колец вы, по вашей версии, убили любимую, потому что приревновали к мужчине, близость Анны с которым терпели несколько лет.       Во рту становится сухо. Провожу языком по зубам, и они шершавые, потому что слюны нет. — Но теперь она была моей. — Вот как? За все время вашего знакомства с ней вы хоть на миг допускали мысль, что вы и Анна не принадлежите друг другу? — я не отвечаю. Руки слегка подрагивают, и не могу понять, с чего вдруг тремор. Психолог продолжает: — Согласно следствию, вы нанесли Максиму пятьсот восемьдесят два повреждения. Анне, судя по пятнам крови, — так как ее тело не найдено до сих пор, — нанесли ранений заметно меньше, однако не можете об этом рассказать ничего определенного. Не помните, чем ударили, сколько раз, куда именно.       Пальцы сами сжимаются в кулаки. Бинт натягивается, под ним пульсирует. Дрожь поднимается с кистей, мелкая, почти незаметная, будто под кожей завелись жуки и теперь перебирают лапками вверх, к запястьям, бегут к предплечьям, поднимая волоски на коже. Сжимаю кулаки сильнее, стараясь задавить волнение мышцами, но становится только хуже: цепь наручников дребезжит о край стола, выдает состояние коротким металлическим звоном. В ушах нарастает гул, тяжелая кровь гремит в висках, стучит, ᅠ ᅠ стучит, ᅠ ᅠ стучит,       я слышу, как грохочет сердце, прогоняя тельца по жилам,       комната теряет глубину; решетка придвигается вплотную, врезается в роговицу, погружая в тьму, стены сходятся, и я чувствую грязь бетона плечами, я нахожусь в гробу; лампа над столом опускается ниже и печет макушку, хотя по спине течет холодный пот. Капля ползет вдоль позвоночника, задерживается у поясницы, и щекотное прикосновение меня передергивает целиком.       Кислород в легких выгорел, понимаю, что не дышу; размыкаю губы, втягиваю воздух сквозь зубы, но тот останавливается где-то под ключицами, будто глотку заткнули мокрой тряпкой. Еще раз. Вдох застрял под горлом, как ком мяса, который я никак не могу сглотнуть. Грудь поднимается, ребра расходятся, словно дверцы.       Внутри пусто. Там больше нет сердца. — Свидетельница с первого этажа видела вас перед рассветом, — продолжает она. — Вы вынесли Анну на руках. Не волоком, не через плечо. Держали, как несут спящего ребенка или невесту через порог. Остановились, чтобы поправить ткань, закрывающую ее лицо. Свидетельница решила, что женщине стало плохо.       Раиса Николаевна. Старая карга, которая караулила георгины.       Не было этого. — Давайте сверим информацию. Вы шесть лет терпели рядом с ней другого мужчину. В день ее смерти собирались жениться. Всю ярость направили на Максима, а с Анной обращались так, словно она оставалась самым дорогим, что у вас было. Вы сказали, что другой версии нет, но это ложь. Ваши первоначальные показания…       Перед глазами вспыхивает белое кружево, голос Максима звучит где-то внутри головы, близко к затылку, и я роняю подбородок на грудь и кричу, неловко зажав ладонями уши. Бряцает цепь наручников, бинт на запястье становится мокрым, когда браслет врезается в кожу. — Хватит! Хватит! Не было ничего!              Ни темного леса, ни влажной глины, которая липла к лопате, ни корней, которые приходилось рубить, давя ботинком железный край; я не целовал ее перед тем, как навсегда закрыть лицо, не просил потерпеть, потому что она замерзла и лед пальцев обжигал до костей; не говорил, что тесно только сейчас, а потом мы переедем, найдем дом побольше, чтобы места хватило детям, и она обязательно поступит, а я буду встречать ее после занятий — и она не ответила ничего, потому что ничего не было! — Ваши первоначальные показания содержат описание… — Я соврал! — кричу я. Горло разрывает болью, и лезвие снова входит в кожу. Вдох наконец скользит по трубке трахеи, гулко падает на дно легких, и мне шрапнель разрывает грудь. — Я все выдумал. Понимаете? Ничего не было! Аня жива, — произношу уже тише, шокированный, пока все внутри умоляет остановить пытку. — Аня жива…       Психолог долго молчит, пока я дышу тяжело и часто: руки лежат передо мной, и я вижу бурые пятна на синей робе; я вспоминаю, как давал показания следователям. Как сидел под белой лампой и спокойно повторял одно и то же: застал с другим, разозлился, ударил. Из ревности. Они верили охотно. Даже подсказывали, когда я замолкал: она хотела уйти? Смеялась над вами? Сказала, что любит Максима? Я кивал. Главное — чтобы мне поверили и не искали ее.       Ревность. Я убил из банальной ревности.       Ради Ани я мог выдержать все: бессонницу по ночам, удары по почкам, собственный голос, снова и снова произносящий, что ее больше нет и что я убил ее своими руками.       Но сейчас не могу.       Голос психолога слишком похож на ее голос, вот в чем дело. Все объясняется просто. Просто. Просто мне кажется, что внутри меня есть область, которой я просто не могу коснуться без боли — такой, какую не способен выдержать ни один человек. Только подумаю об этом — и умру на месте, как умирают пораженные молнией: просто упаду наземь без дыхания, и все. — Жива, — подтверждает психолог после молчания, чтобы вернуть меня к разговору. — Жива, — повторяю я, ерзая на стуле, приближаясь к решетке. Тон снова стал твердым, уверенным. Почему у меня мокрые запястья? Это пот течет по ключице? — Вы соблюдаете тайну исповеди? Врачебную тайну? Как там у вас? Аня учила что-то… — Вы хотите исповедаться? — Рассказать, как все было, — киваю. — Но я подставлю многих людей… Маму. Поэтому я против, чтобы вы записывали это в показания. — Ни тайны исповеди, ни врачебной тайны я вам обещать не могу, Артур. Если вы сообщите о непосредственной угрозе себе или другому человеку, я обязана вмешаться. Если в вашем рассказе окажутся сведения, которые по закону нельзя оставить без внимания, я скажу вам об этом прямо. Однако после того, что произошло с вашими руками и шеей, меня прежде всего интересует ваше состояние, — продолжает она уже мягче, и я слышу заботу в голосе. — Я не следователь. Эта беседа не является допросом. Я не составляю протокол, и то, что вы сейчас скажете, не станет вашими показаниями. — Психолог склоняется над блокнотом, и мне мерещится смешная завитушка у виска. — Почему вы столь долго рассказывали о подготовке, если она в итоге не имеет значения? — Хочу, чтобы вы тоже поняли это разочарование, — безразлично бросаю я. — Разочарование впустую потраченного времени. Да, я не главный герой, у которого все получается: Наташа рассказала, как дело обстояло с Лешей, Саня и тот официантишка сдали меня с Игорем, Раиса Николаевна, мстя за сраные цветы, поделилась со следствием, как я выносил Аню из дома. Только я считаю, что, если бы я не сдался сам, и Леша, и Игорь пылились бы в архиве как висяки. Ведь нас с детства приучают, что, если приложить достаточно усилий, то все сбудется. Богатство потечет в руки, вы достигнете тела мечты, женитесь на любимой. Но мамы не говорят нам главного: пока вы тянетесь за результатом, жизнь остается за бортом — время уходит, и, если вам не повезет, смерть заберет все до копейки. Потому что смерти все равно, сколько усилий вы прикладываете, сколько денег тратите и как много отдаете цели. Я планировал убить Максима, чтобы мы наконец с Аней зажили счастливо. Однако проблема в том, что мы уже жили счастливо. Я этого не заметил. Я многого не заметил… Например, что страдал от любви не только я. Пока я пас Максима, уже пасли меня.       Оказалось, что за домом следили; как я понял позже, Максим приставил ко двору друзей-домушников, о которых говорила Аня и которых я не принял серьезно; они докладывали, когда я ухожу и когда возвращаюсь. В последние дни, пока я искал последнее звено в цепи моих убийств, я и сам, подобно водителю «Крузака», сел на поводок расписания. Жесткий график — подарок для следящего. И день рождения Ани был, конечно, знаковой датой не только для меня.       Несложно догадаться, где находился Максим, когда я садился в «девятку» и мчал в город на ста сорока километрах в час.       Я зашел в дом. Квартира оказалась открыта. У порога я заметил мужские ботинки, и меня повело. Опираясь ладонями на стену, я двинулся по коридору вглубь. Двойные двери, ведущие в зал, кто-то распахнул, словно ждал меня. Там, на диване, застеленном белоснежным бельем, лежало тело, накрытое простынью; ткань скрывала лицо наполовину, она влажно блестела красным в районе груди. Я опустился рядом. Нет. Не так. Я даже не подошел. Я остался в дверях, потому что Аня стояла над диваном.       Звездочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В правой руке она держала кухонный нож — обычный кухонный нож, который я наточил по ее просьбе. Нож дрожал в ее руке, и с острия медленно наливалась темная капля. Сначала становилась круглой, тяжелой, потом вытягивалась и падала на линолеум, где несколько таких же собрались в бордовую густую лужицу. Кап. ᅠ ᅠ Кап. ᅠ ᅠ Кап. Между нами пролегла пропасть в несколько метров, но каждую капельку я слышал так отчетливо, словно Аня занесла нож над моей головой. На диване лежал Максим. Простыня скрывала его почти целиком. Я увидел светлую кожу, кровь, длинные волосы… — У Максима были длинные волосы? — Нет. У Ани были длинные волосы, — терпеливо уточняю я, слегка раздраженный, что меня перебили. — Она наклонилась над ним. Я предупредил ее: «Не трогай».       Он лежал неудобно, свернувшись, почти сполз на пол; одна нога подвернулась под тело, вторая упиралась носком в ковер. Простыня скрывала его до груди. Не знаю, зачем Аня укрыла его. Может быть, не хотела смотреть. Когда человек в панике, он совершает странные поступки: накрывает мертвого, зовет его по имени, просит потерпеть еще немного. — Аня, — позвал я.       Она посмотрела на нож так, будто только сейчас заметила его в своей руке. — Он не останавливался, — прошептала она. Я едва расслышал. — Вы хотите сказать, что это Анна нанесла погибшему 582 ножевых ранения? — вновь перебивает психолог, я уже жалею, что затеял это. Но эта вина живет внутри и просится наружу. Аня сказала: у нас есть мы, Артур.       Я тратил время не на то. Я опоздал. Я не доглядел.       Хватит! Не было. Ничего не было.       Стоило вспомнить правильно — и шум в ушах отступает, как речная волна отступает от берега, сердце бьется неровно, но сердце есть. Аня жива, значит, я тоже жив. Распрямляю спину, вытираю пот со щеки плечом.       Да, все было правильно, и было так.       Тот, кто следит за историей внимательно, наверняка помнит должника, который подстроил смерть, чтобы не платить по исполнительному листу. Подговорил жену сказать, что ушел на рыбалку и не вернулся; одежду сложил на берегу аккуратной кучкой, ботинки поставил носами к воде, будто разделся и шагнул в реку голышом. Водолазы несколько дней месили ил, баграми шарили под корягами, жена плакала перед соседями, пока сам покойник загорал у тещи в огороде, растянувшись на полотенце между грядками с огурцами. Помните? Если бы не глупость, долг бы списали — и его тоже, но как мертвеца. То есть подстроить смерть не так уж и сложно. Главное — не совершать простых ошибок.       Труп оставляет следы: волочение, жидкости, одежда. Ане пришлось резануть ладонь, как в фильмах, и багровая струйка побежала прямо на диван, впитываясь в обивку. Затем я велел ей завернуться в простынь, чтобы никто не видел ее живой. Взяв Аню на руки — теплую, со слабой улыбкой, — я вышел из квартиры.       Раиса Николаевна, разумеется, сидела за тюлем. Карга караулила георгины и получила шоу получше, чем на «Большой стирке» у Малахова: огромный мужик перед рассветом выносит из подъезда женщину, завернутую в белое. Я остановился, чтобы поправить ткань у Аниного лица. Анюта глядела на меня, не моргая, синее небо отражалось в мутнеющих глазах; я почему-то заплакал и, прижав тело крепче к груди, донес до машины, чтобы уложить на заднее сиденье. Сдернув с плеч олимпийку, скомкал и положил под голову, как подушку, чтобы Анюте было удобнее ехать. Простынь сбилась, открыв белую, почти восковую ножку; и мне почудились мурашки. «Замерзла, Звездочка?» — спросил я, и голос получился каким-то жалким, слезы капали с носа на ткань, оставляя темные влажные круги. Она не ответила. Конечно, не ответила: нельзя было, Раиса Николаевна наверняка смотрела из окна, кругом люди, опасность. Я подоткнул простынь и подумал о том, как же я буду дальше, но, вспомнив о лопате в багажнике, успокоился и улыбнулся. Сел, вытер пястью влагу со щек. Завел двигатель.       Замысел со смертью хорош ровно до момента, пока не решаешь жить дальше — такой вот оксюморон. Даже если все поверят, что Аня умерла, — что потом? Мертвым не нужны паспорта, дипломы, медицинские карты и билеты на автобус. Мертвые не поступают в университет, не устраиваются на работу, не снимают квартиру и не рожают детей. Живому же человеку без документов далеко не уйти.       Мы поехали к маме. Она открыла не сразу; стояла в халате, щурилась спросонья, но, увидев Аню, отступила в сторону и пустила внутрь. До того, как стать директором ЗАГСа, мама принимала паспорта тех, кому документы больше не требовались, и выдавала родственникам гербовые свидетельства с печатью. Каждый день перед ней открывали сумочки и выкладывали на стол удостоверения недавно умерших людей: стариков, женщин, мужчин, иногда совсем молодых. Человек лежал на ледяной кушетке в морге, и мама забирала паспорт, ставила отметку, подшивала бумажки, которые бы показали государству, что человека точно больше нет. Мама усадила нас на кухне. Поставила чайник, достала из буфета чашки с красными маками, сахарницу и вазочку с орешками и сгущенкой внутри. Потом обняла Анюту, прижала к себе осторожно, погладила по спине сквозь простыню. — Девочка моя, — прошептала мама. — Как я рада, что вы заехали! Что же вы ночью-то? — Долго объяснять, — ответил я. — Чай сначала.       Аня скинула простыню, поправила волосы и уселась возле окна, поджав под себя ноги и поставив подбородок на колено, как делала всегда; мама налила кипяток в самую красивую пиалку, с позолотой по краю, положила три ложки сахара и подвинула вазочку. Звездочка выбрала орешек, надкусила, и крошка осталась на губах. Я убрал подушечкой большого пальца. Мама суетилась вокруг нас, как обычно. Достала масло, порезала колбасу и хлеб, вынула из морозилки сырники на завтрак. Я же любовался Аней и улыбался. Я хотел, чтобы так жили мы. Завтраки по воскресеньям у мамы, мальчик, который ерзает на коленках, чтобы у ребенка — рыжий вихр на макушке и россыпь Аниных веснушек на носу, чтобы он тянулся грязными пальцами к конфете, и Аня бы сердилась, а мама бы незаметно подсовывала вторую. Я хотел, чтобы Аня жаловалась, что я не починил кран, что задержался на работе; чтобы мы купили дом в нашей деревне и приезжали на лето, ставили во дворе маленький надувной бассейн для сына, жарили мясо, отмахиваясь от комаров и дыма; чтобы зимой на батарее сушились заиндевевшие до сосулек детские варежки, а я обнимал Аню за талию, пока она качает второго ребенка. Я хотел ругани из-за незакрытого тюбика пасты; хотел ее «Пересолил немного» на мою стряпню, хотел красных от стыда ушей на родительских собраниях, хотел копилку на отдых у моря и царапин на ручке моей «девятки» от женских длинных ногтей. Я хотел с ней жизни. Мне нужна была жизнь с ней. Мне нужен был завтрак, три ложки сахара и крошка на девичьих губах. Аня, я любил тебя сильнее всех живущих на земле; этой любви хватило бы на нас двоих.       Подмигнув Анюте, я откусил бутерброд и с набитым ртом рассказывал маме все, кроме того, что рассказывать не следовало. Максим умер. В квартире осталась кровь. Аню будут искать — сначала как свидетеля, потом как соучастницу. Мама бледнела, и мне казалось, я даже видел, как седели короткие волосы. Анюта же уткнулась в пиалу и шумно хлебала чай. Замерзла, девочка. — Бывает, в деревне человек умирает дома, — сказала мама наконец. — Врач выписывает справку, родные едут сюда регистрировать смерть. Приносят справку и паспорт покойной. Иногда на следующий день, иногда через неделю: в деревне свои заботы — скотина, загул, автобус раз в сутки.       И я, и Аня замерли. — Нужно дождаться девушки примерно Аниного возраста, — продолжила мама. — Без родни или с алкашами в родственниках, у которых можно паспорт за бутылку водки купить. Похоронят без бумаг. — Значит, для государства ты останешься живой, — пояснил я для Ани.       Мама кивнула. — Нет записи — нет смерти, даже если тело гниет в земле. Есть живая гражданка, паспорт которой лежит у меня в столе.       Аня подняла голову. — Но там чужая фотография. — Главное — настоящее имя и настоящий документ, — успокоила мама. — Потом паспорт потеряется, испортится, понадобится замена. Фотография в новом будет твоя. Осталось только подобрать девушку, которая хотя бы примерно подходит: год рождения, рост.       Она говорила спокойно. Она всегда решала проблемы с холодной головой и никогда не поддавалась панике — даже когда шла на преступление. — Альбина Каримовна, я не хочу вас втягивать, — тихо всхлипнула Аня. — Какая же я тебе Альбина Каримовна? — мама нахмурилась и пригладила Анютины вихры. — Мама и есть мама.       Аня уткнулась носом в мягкий халат. Мама гладила Анюту по волосам и обещала, что все устроит, что документы найдутся, что никто ничего не узнает. Я обнял обеих. Так мы и сидели втроем, пока чай остывал, а за окном поднималось солнце и золотило занавеску.       О том, что сам я поеду не за Аней в другой город, а в места не столь отдаленные, я не сказал. Смерть Максима в квартире, которую я снимал, приведет к одному. Кто-то должен был остаться, объяснить милиции, почему исчезли сразу двое, дать им виноватого, чтобы Звездочку перестали искать. Я брал вину за убийство на себя.       Маме я ничего не объяснил. Она должна была сделать документы, забрать Звездочку и помочь ей уехать, когда все будет готово. Потом, конечно, она бы все равно узнала, ей бы пришлось идти на суд, и она бы не пошла, потому что у нее, наверное, ноги бы отказали. Так и случилось: на заседание ее доставляли коллеги из ФССП, катили в инвалидном кресле. Но сдавать Аню она бы не стала: пришлось бы объяснять, где та находится, под каким именем живет и откуда у нее паспорт девушки, которую похоронили без документов. Мама оказалась бы соучастницей. Я не из злобы так придумал. Просто так было нужно.       Перед уходом я поцеловал маму в висок, Анюту — в губы. Она обхватила шею обеими руками и не хотела отпускать; пришлось по одному разжимать пальцы. — Я скоро, — соврал я, зная, что никогда больше не вернусь.       Домой я ехал с открытыми окнами, потому что в машине пахло кровью. Рассвет уже разлился по городу, дворники сгребали к бордюрам листву, на остановках стояли мужчины с пакетами, в которых лежали судочки, собранные женами, с макаронами и фаршем. Никто не знал, что в обычном автомобиле мимо проезжает человек, который только что надежно упрятал свою семью. Аню никто и никогда не найдет. Я даже чувствовал себя счастливым, хотя продолжал плакать.       Дверь в квартиру осталась открытой. Я вошел, толкнув ее плечом. Максим лежал кучкой мяса на полу. За ночь кровь потемнела, стала густой, почти коричневой; на полу подсохла по краям, но в середине еще блестела. Железный, парной дух стоял в комнате, и я распахнул окно. Тюль то вытягивался дугой на улицу, то невесомым пологом укрывал подоконник. У соседей заработал телевизор. Включили «Доброе утро». Женщина бодрым голосом рассказывала, как уберечь клубнику от жары или что-то такое — я не особо понял. Я сел прямо в лужу возле дивана; сначала, конечно, пытался выбрать место посуше, но задел бедром пальцы трупа и поморщился. Набрал 102. — Милиция, — нетерпеливо ответила женщина. — Что у вас случилось? — Я убил человека, — сказал я.       В трубке замолчали всего на секунду. — Адрес.       Я назвал. Она уточнила, кто погибший, и я соврал, что это мой друг. Посмотрел на нож, лежавший под батареей, ответил, что безоружен. Женщина велела ничего не трогать и ждать сотрудников, и я остался сидеть, не шевелясь. Милиция приехала быстро. Сначала двое в форме и с автоматами, потом еще люди, врач, следователь. Они ходили по комнатам, фотографировали, задавали вопросы, и я отвечал спокойно. Я не помню, что именно отвечал, но помню, что держался отрешенно. Все во мне отмерло и оказалось пустым, и я, наверное, не представлял угрозы, а только вызывал жалость, потому что мне даже разрешили вымыть руки. Они были в глине и в крови. Вода в раковине сначала стала розовой, потом прозрачной, но под ногтями осталось черное и красное. — Артур, это очень интересно, — перебивает психолог с таким воодушевлением, словно решила задачу, над которой билась несколько недель. — Вы тщательно развешивали ружья на протяжении всей истории и органично вплели в свою версию и рассказ про должника, и деятельность матери. Анна отомстила обидчику сама, и вы, как герой, взяли вину на себя. При этом Анна жива, но подтвердить это не может никто, ведь единственный свидетель — ваша мать, и она не обратится в милицию, потому что совершила преступление, помогая получить чужие документы. — Все так, — подтверждаю я. — Есть пара вопросов, только, пожалуйста, если станет дискомфортно, тут же остановите меня, хорошо? Первый — откуда глина? Вы сказали: руки были в глине… Еще вы описали в начале: Максим лежал на диване, но позже он оказался на полу. Вы передвинули тело? Зачем? — Мне дискомфортно, — отрезаю жестко. — Потрясающе, — выдыхает психолог. — Артур, вас навещает мать?       Киваю вместо ответа. Она снова ходит, потому что ей пришлось встать на ноги. Она приезжает из другого города двумя автобусами, потому что прямого рейса сюда нет, потом стоит на проходной, пока у нее выворачивают карманы, проверяют подошвы, ощупывают подкладку пальто. Всякий раз ее худые руки несут пакеты и коробы — всего на разрешенные двадцать килограммов. Вещи, много сладостей, сигареты — сам не курю, но можно обменять на вафли, например, или сгущенку. Мама постарела резко — стала вдруг разом седая и морщинистая, хотя вроде и возраст, конечно, но все равно старость пришла слишком быстро. На свидании мама садится на край стула, будто стесняется, и первые несколько минут только смотрит. Проверяет, весь ли я на месте. Голова, плечи, руки. Всегда задерживается на кистях, в глазах появляются слезы, если видит бинты. «Худой стал», — замечает она всегда вместо приветствия. Затем рассказывает, что следствие торопилось; экспертиза проведена неправильно; признание из меня выбили, почему-то не учитывают первые показания, только те, где я убил и Аню, и Максима. Это все потому, что Максим — Новиков, жалуется она. Она ничего не говорит про то утро, когда мы с Аней приехали, потому что, конечно, опасно, нас слушают, а не потому, что этого утра не было. Она составляет жалобы по ночам, печатает одним пальцем, путая буквы, и отправляет во все учреждения, названия которых удается найти в газетах. Однажды даже написала президенту. Мама до сих пор добивается пересмотра дела. — Она не верит, что ее сын — убийца, — говорю я. — Но она, согласно вашему рассказу, знает, что произошло.       Замолкаю. Мне нечего ответить. Психолог замечает заминку. — Анна передает вам что-нибудь через нее? Навещает вас?       Вот, значит, куда ведет. Молча жую щеку изнутри. Я пишу мысленные письма Звездочке и верю, что и она помнит обо мне. — Где сейчас Анна?       Какой странный вопрос. Как будто можно указать пальцем на карту: здесь. Но ведь она спрашивает, где тело, вдруг догадываюсь я, и становится больно. — Выучилась на клинического психолога, полагаю, — отвечаю я. — Она ведь собиралась. Много училась. Может, даже диссертацию написала. Сидит сейчас напротив такого же, как я, задает умные вопросы и делает вид, что не понимает очевидного.       Мне нравится эта мысль — Аня могла бы находиться здесь прямо сейчас и задавать вопросы именно мне. Я бы снова хотел увидеть ее. Услышать голос. Поправить за ушко локон. — Представим, она все же пришла. Как бы сложилась ваша жизнь? — Мы распишемся, — фантазирую я. Я вообще фантазирую о ней много. Порой я думаю, что это все, что мне осталось. — ЗАГС пришлет сотрудника. Мама принесет кольца — те, которые я купил, если их не забрали в вещдоки или не потеряли, что, скорее всего, одно и то же. Мне выдадут рубашку, которую купит мама, но на мои деньги: я тут работаю и уж на рубашку для свадьбы как-нибудь наскребу. Белую не разрешат, наверное, скажут, не положено, но мама договорится. Она у меня такая, — я улыбаюсь мыслям. — Нас приведут в комнату для свиданий, стол там застелют красной тканью, положат папку, сотрудница прочтет текст про семью как добровольный союз мужчины и женщины. Аня станет рядом. Не в платье — зачем тратить деньги на платье, которое наденешь на двадцать минут, — в светлой юбке и кофте, волосы красивые распустит. Я возьму ее руку и не сразу попаду кольцом, потому что пальцы будут дрожать.       Смешно: я человека освежевать могу, а кольцо надеть не сумею. Аня скажет «Да» — громко, как всегда, так, что услышат в коридоре. Мама заплачет раньше времени, еще до вопроса. Уронит платок, я наклонюсь поднимать, от неловкости брякнусь лбом о край стола. Мы все засмеемся. Даже конвойный отвернется, чтобы спрятать улыбку. Потом дадут десять минут. Мама обнимет нас обоих. Аня прижмется ко мне. Потом нам положены длительные свидания, три дня на кровати, прикрученной к полу. Я из Ани не вылезу. Она, конечно, привезет продукты, чтобы я готовил нам завтраки на маленькой кухне, но половина испортится, потому что есть мы будем мало — рот я займу поцелуями.       Потом она заснет, а я лягу рядом и стану слушать дыхание, и дыхание станет щекотать мне нос, но я не отстраняюсь, потому что даже миллиметр расстояния выдержать не смогу. Я лягу рядом с распахнутыми глазами и стану смотреть, как во сне чуть приоткрываются пухлые, кукольные губы; как трепет ресниц тенью ложится на щеки, как едва заметно дрожат веки, будто ей снится наше лето в деревне. Огненные пряди рассыплются по подушке, одна прилипнет к уголку рта, и я осторожно уберу ее, стараясь не разбудить. Проведу пальцем по веснушкам, пересчитаю каждую, проверяя, все ли на месте, не исчезли ли, не стало ли моей Анюты меньше. Она спит, и я бы отдал что угодно, лишь бы еще хоть раз увидеть, как она просыпается.       Психолог, наконец, наклоняется ко мне, из темноты проступают черты: мягкий овал лица, чуть припухшие губы.       Самый кончик горит медью, закручивается возле щеки знакомой запятой.       Я облизываю губы и чувствую соль.       Мне чудится, что это она.