Заключение

Начальнику ФКУ ИК-2 ГУФСИН России по ____________ области

от психолога психологической лаборатории

___________________

Психологическое заключение

по результатам наблюдения за осужденным Денисовым Артуром Александровичем, 1977 года рождения.

      Настоящее заключение составляется по результатам семи индивидуальных бесед с осужденным Денисовым А. А., которые проводятся в период его первичной адаптации, а также после инцидента с причинением тяжкого вреда сокамернику. Основное содержание высказываний связано с Анной Д., проходящей по делу погибшей. Денисов называет ее «Аней», «Анютой», «моей Звездочкой». Употребление притяжательного местоимения носит устойчивый характер.       На момент первой встречи Денисов ориентирован в месте, времени и собственной личности. На вопросы отвечает развернуто, речь грамматически правильная, словарный запас значительно выше среднего. Демонстрирует хорошую память на даты, последовательность событий и мелкие бытовые подробности. Внешне держится спокойно, вежлив, дружелюбен, пытается самостоятельно задавать тему беседы. Склонен превращать ответ на конкретный вопрос в продолжительный монолог. Между тем не стоит доверять наружной вежливости. Размещение с другими осужденными сопровождается вероятностью межличностных конфликтов и повторного насилия. Денисов плохо переносит бытовое вмешательство, шум, насмешки и попытки окружающих обсуждать обстоятельства его дела. На замечания и требования сокамерников может внешне реагировать спокойно, однако накопленное раздражение не выражает непосредственно и способен переходить к внезапным, чрезмерным по тяжести агрессивным действиям. Ранее причиненный сокамернику тяжкий вред свидетельствует о том, что внешняя сдержанность Денисова не может рассматриваться как надежный показатель низкого риска нападения.       Также вынуждена отметить отдельные эпизоды, позволяющие предположить наличие галлюцинаторных, псевдогаллюцинаторных либо иных образно-чувственных переживаний, связанных с погибшей Анной Д. Так, в ходе разговора Денисов может внезапно прервать монолог. В такие моменты он отводит взгляд от собеседника и фиксирует его в свободной части помещения приблизительно на уровне лица сидящего человека. Пауза продолжается от нескольких секунд до минуты. В это время выражение его лица изменяется; он может улыбнуться, нахмуриться, коротко кивнуть, после чего произнести: «Я знаю», «Подожди» или «Сейчас расскажу».       На прямой вопрос о том, к кому он обращается, Денисов отвечает: «Ни к кому». Ответ дает спокойно, дальнейшего обсуждения избегает. На уточняющие вопросы о том, слышит ли он голос Анны или видит ее рядом с собой, прямо не признается, переводит разговор на обстоятельства их совместной жизни. В двух случаях наблюдаются действия, внешне напоминающие обращение с отсутствующим объектом: Денисов слегка отводит руку в сторону и совершает пальцами движение, сходное с попыткой накрутить на палец прядь волос. После этого без пояснений возвращается к прежней теме. Данные эпизоды не сопровождаются заметной растерянностью, страхом либо нарушением ориентировки. За пределами описанных моментов Денисов сохраняет последовательность изложения, помнит заданный вопрос и способен продолжить рассказ с места, на котором остановился.       Вместе с тем в отдельных высказываниях допускает, что может слышать ответы Анны на собственные обращения, и хотя обозначает это как необычное и потенциально опасное состояние, особой тревоги по поводу происходящего не выражает, за помощью в связи с данными переживаниями не обращается. На основании наблюдения невозможно достоверно установить, воспринимает ли Денисов образ Анны как объективно присутствующий во внешнем пространстве либо речь идет о ярком внутреннем представлении, намеренном разыгрывании диалога, устойчивой фантазийной активности или кратковременных переживаниях на фоне изоляции, нарушения сна и выраженной эмоциональной фиксации.       При обсуждении эмоционально нейтральных событий Денисов А. А. в целом сохраняет хронологический порядок повествования, правильно соотносит события с конкретными годами и периодами собственной жизни, употребляет глаголы прошедшего времени. Нарушений ориентировки во времени при этом не выявляется. Он способен уточнить, сколько ему было лет, в какой последовательности происходили описываемые события и какой промежуток времени их разделял.       При переходе к рассказу об отношениях с Анной Д., совершенных убийствах и обстоятельствах, непосредственно предшествовавших смерти возлюбленной, временная организация речи заметно искажается. Прошедшее время непроизвольно сменяется настоящим. Денисов начинает описывать действия как происходящие непосредственно в данный момент: сообщает, что «идет», «видит», «слышит», «подходит», передает реплики участников в форме прямой речи. Одновременно возрастает количество сенсорных деталей: он подробно описывает освещение, запахи, звуки, положение тела, прикосновения, выражения лиц. В отдельных эпизодах перестает обращаться к психологу и говорит непосредственно с погибшей, используя местоимение «ты».       Во время таких эпизодов меняется и поведение Денисова. Он начинает говорить быстрее, интонация становится более эмоциональной. Напрягаются мышцы лица и рук, учащается дыхание. Попытки уточнить дату или вернуть его к последовательному рассказу вызывают паузу либо раздражение. Затем Денисов старается продолжить сцену с того места, на котором остановился. При прямом вопросе он все же может назвать примерное время события и признает, что оно произошло в прошлом.       Переход от прошедшего времени к настоящему может указывать на сильную эмоциональную вовлеченность и недостаточную дистанцию от пережитого. События, связанные с Анной Д., не воспринимаются Денисовым как окончательно завершенные. Рассказывая о них, он словно переживает их заново.       При этом нельзя исключить, что настоящее время частично используется им осознанно как прием выразительного повествования и средство воздействия на собеседника. Однако избирательность переходов и сопровождающие их эмоциональные и телесные реакции, а также затруднение в произвольном возвращении к отстраненной форме рассказа позволяют предположить, что данный способ изложения связан в первую очередь с сохраняющейся фиксацией на событиях прошлого.       Отдельного внимания заслуживает способ, которым Денисов А. А. организует рассказ о собственной жизни и совершенных преступлениях. Практически любое событие, имеющее для него выраженное эмоциональное значение, подвергается литературной и символической переработке. Денисов использует отдельные метафоры для большей выразительности и выстраивает из воспоминаний связное повествование с устойчивыми образами, заранее распределенными ролями, повторяющимися символами и представлением о неизбежном финале.       Люди в его изложении нередко утрачивают самостоятельность и внутреннюю противоречивость, превращаясь в персонажей созданного им сюжета. Анна Д. последовательно описывается как «звезда», «светило», «невеста». Максим представлен преимущественно в роли соперника, осквернителя и виновника в случившемся. Собственная роль Денисова изменяется в зависимости от содержания эпизода: он изображает себя защитником, спасителем, отвергнутым женихом, мучеником, жертвующим собой, либо карающей силой.       Во время бесед Денисов неоднократно обращается к образам из художественных произведений. Литературные образы придают его поступкам трагический масштаб и позволяют представить преследование, насилие и убийство как проявления исключительной страсти, преданности или жертвенности. Лейтмотивом бесед становится образ Фролло — Денисов переводит навязчивое преследование женщины в историю человека, уничтоженного любовью. Образ Рогожина позволяет представить убийство как закономерный и почти предопределенный итог абсолютного чувства. Образ Данко используется для подчеркивания собственной самоотдачи, хотя фактически последствия решений Денисова несли прежде всего окружающие его люди.       Характерно, что выявляемые противоречия не разрушают созданную психикой конструкцию, где он отчетливо иллюстрирует себя защитником погибшей. Непонимание, осуждение и наказание интерпретируются им как подтверждение того, что окружающие не способны понять глубину его чувств.       Подобная организация рассказа может выполнять несколько функций. Она придает разрозненным событиям цельность и смысл, позволяет Денисову сохранять устойчивое представление о себе и уменьшает противоречие между образом любящего, преданного человека и совершенными им насильственными действиями. Эстетизация также снижает эмоциональную доступность фактических последствий преступлений: внимание переносится с переживаний пострадавших на красоту образа, символическое значение поступка и исключительность женщины, ради которой Денисов нарушил закон. Так, в ходе рассказа о кладбище Денисов отметил, что осознает страдания матери, жены и дочери Алексея А., однако тут же сместил фокус на Анну Д. Следовательно, можно сделать вывод об искусственной природе его переживаний насчет чувств родственников погибших. Эмпатическая реакция поверхностная, неустойчивая, осознание сострадания не сопровождается вовлеченностью и быстро уступает место рассуждениям об Анне Д.       Таким образом, литературность речи Денисова не следует воспринимать только лишь как проявление начитанности или сознательный способ произвести впечатление. Она выступает устойчивым механизмом интерпретации и предъявления собственного опыта. Реальные события отбираются и преобразуются в таких свойствах, чтобы поддерживать заранее сложившуюся версию: Анна является предназначенной ему женщиной, насилие — формой защиты или любви, сам Денисов — трагической фигурой, действия которой могут быть осуждены, но не поняты обычными людьми. Критическое отношение к данной конструкции выражено слабо.       Стоит отметить, что ответственность за совершенные действия Денисов признает и не отрицает собственного участия в них. Напротив, подчеркивает, что решения принимал самостоятельно, действовал осознанно и в ряде случаев заранее представлял возможные последствия. Попыток представить себя пассивным исполнителем чужой воли не предпринимает. Однако, осознавая юридическую противоправность совершенных действий и не отрицая личной ответственности за них, он сохраняет положительную оценку мотивов, лежащих в основе, рассматривая их как проявление любви, преданности и стремления защитить Анну Д.       Наиболее выраженная эмоциональная и психофизиологическая реакция Денисова А. А. зафиксирована при обсуждении обстоятельств смерти Анны Д. и убийства Новикова М. А. В показаниях, которые Денисов дал уже под следствием, он утверждал, что на почве ревности нанес Анне Д. повреждения, несовместимые с жизнью, после чего причинил Новикову М. А. многочисленные ножевые и иные травмы. Указанная версия существенно расходится как с ранее данными Денисовым показаниями, так и с объективными материалами уголовного дела. Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, на теле Новикова зафиксировано 582 травматических воздействия. Также в описании дела указано, что дверь в квартиру, где находилась погибшая, была вскрыта; что рушит версию о том, что Анна встретила Максима как любовника.       По последней версии, представленной Денисовым в ходе бесед, Анна Д. не погибла: смертельные ранения Новикову якобы нанесла она сама, после чего Денисов, стремясь защитить ее от уголовного преследования, добровольно принял ответственность за совершенное преступление. Эта версия также не подтверждается объективными материалами дела. Так, вызывает сомнение способность Анны Д. причинить Новикову столь большое количество повреждений. Подобный характер насилия предполагает продолжительные, повторяющиеся и физически интенсивные действия. Однако в деле имеется заключение комплексной судебно-медицинской и биологической экспертизы крови Анны Д., обнаруженной в тканевой обивке дивана. Характер пропитывания ткани, взаимное расположение и последовательность наложения пятен указывают на то, что к моменту причинения Новикову основной массы повреждений Анна Д. уже длительное время оставалась неподвижной. Следовательно, версия о том, что Анна Д. убила Новикова, противоречит объективной хронологии событий. Вероятно, на время гибели Максима она сама уже была мертва.       Совокупность указанных противоречий позволяет заключить, что ни одна из версий, предложенных Денисовым, не согласуется с обстоятельствами дела — ни убийство из ревности, ни защита Анны от уголовного преследования. Безусловно, определение фактической достоверности показаний относится к компетенции суда, однако в связи с открывшимися обстоятельствами хочу обратить внимание следствия на первоначальные показания Денисова, которые он дал сразу после оперативных мероприятий (см. Приложение №1). Именно они в значительно большей степени согласуются с объективными материалами уголовного дела, результатами судебно-медицинской экспертизы, установленной последовательностью событий и состоянием самого Денисова.       В рамках психологического заключения можно отметить, что версия о спасении Анны Д. имеет выраженную личностную значимость и позволяет Денисову сохранить представление о себе не как о ее убийце, а как о защитнике, добровольно принявшем наказание за любимую женщину.       В спокойном состоянии Денисов излагает версию о защите Анны последовательно и с выраженной убежденностью. Однако при предъявлении конкретных противоречий (показаний свидетелей, характера травм Новикова) состояние Денисова резко изменяется, становится дестабилизированным. Он реагирует остро. Прекращает говорить на середине фразы, сохраняет неподвижную позу, взгляд фиксируется в одной точке. Отмечаются выраженное побледнение кожных покровов, сероватый оттенок губ, мелкий тремор кистей и поверхностное дыхание. На обращенные к нему вопросы в течение непродолжительного времени не отвечает либо реагирует после неоднократного повторения. После восстановления речевого контакта не обсуждает перенесенное состояние и стремится вернуться к собственной версии событий.       Описанная реакция может быть обозначена как кратковременное ступороподобное состояние с выраженным психомоторным торможением и вегетативными проявлениями. Возникновение реакции непосредственно в момент столкновения с фактами, разрушающими версию о спасении Анны, указывает на крайне высокую эмоциональную значимость данной конструкции. При сохранении убеждения, что Анна жива, он продолжает воспринимать наказание как жертву, принесенную ради ее спасения.       В связи с этим имеются основания предполагать, что утверждение о том, что Анна Д. жива, выполняет преимущественно защитную функцию. Эта версия устраняет сразу несколько непереносимых для Денисова обстоятельств: окончательность утраты Анны, собственную ответственность за ее смерть и отсутствие возможности последующего воссоединения. Анна в данной конструкции остается живой, Денисов вновь занимает предпочитаемую им роль защитника, добровольно принимающего наказание за любимую женщину. Подобная версия не только объясняет прошлое, но и обеспечивает ему возможность продолжать мысленное взаимодействие с Анной в настоящем.       Сформированная защитная версия, вероятно, выполняет стабилизирующую функцию и снижает непосредственный суицидальный риск, поскольку сохраняет для Денисова возможность будущего воссоединения с Анной Д. В ходе бесед Денисов неоднократно заявляет, что существование без Анны Д. не имеет для него самостоятельной ценности. Особенно это заметно в ходе беседы о переезде Анны в город. Собственную жизнь он описывает как производную от ее присутствия, разлуку — как состояние, равнозначное смерти. Это подтверждают и отдельные эпизоды кратковременного восстановления критического отношения к происходящему. В такие периоды Денисов становится эмоционально дезорганизованным, выражает отчаяние и демонстрирует поведение, опасное для собственной жизни. Согласно сведениям сотрудников учреждения, им предпринимались попытки повешания, а также причинения себе смертельных повреждений заточенным металлическим предметом в области предплечий и шеи. Указанные действия позволяют оценивать риск повторного суицидального поведения как высокий, особенно при столкновении Денисова с обстоятельствами, подтверждающими смерть Анны Д.       Получение от Денисова достоверной информации о месте нахождения тела Анны Д. посредством дальнейшего психологического воздействия в настоящее время представляется маловероятным. Нельзя установить, скрывает ли он соответствующие сведения сознательно либо доступ к воспоминаниям ограничен сформированной им защитной версией. Продолжение прямого контакта с высокой вероятностью приведет к повторной дезорганизации состояния, суицидальному поведению, агрессии.       В связи с выявленным риском дальнейшее предъявление Денисову доказательств смерти Анны Д. и попытки добиться немедленного признания противоречий представляются психологически небезопасными. Рекомендуется отказаться от жесткой конфронтационной тактики, ограничив беседы поддерживающим наблюдением, оценкой актуальных рисков и постепенным уточнением содержания его переживаний. Необходимы безотлагательная консультация врача-психиатра, усиленный надзор, ограничение доступа к предметам, пригодным для причинения себе повреждений, и регулярная повторная оценка состояния. Продолжительное содержание в условиях полной одиночной изоляции также представляется небезопасным. Отсутствие постоянного внешнего контакта способствует усилению фиксации на образе Анны Д., мысленных диалогов с ней и возможных галлюцинаторных либо псевдогаллюцинаторных переживаний. Кроме того, при резком восстановлении критического отношения к обстоятельствам ее смерти Денисов может оставаться без своевременной помощи в момент возникновения суицидальных намерений. Таким образом, содержание как в обычной многоместной камере, так и в условиях неконтролируемой одиночной изоляции связано со значительным риском. В связи с этим рекомендую: 1. Безотлагательно организовать осмотр врачом-психиатром для решения вопроса о необходимости стационарного обследования и лечения в медицинской организации УИС психиатрического профиля. 2. Исключить длительное нахождение Денисова без визуального контроля. Одиночное размещение допустимо только при обеспечении усиленного надзора, частых проверок и возможности немедленного вмешательства сотрудников. 3. Провести полный осмотр камеры и личных вещей с изъятием металлических, стеклянных и иных предметов, которые могут быть заточены, сломаны либо использованы для причинения себе или окружающим телесных повреждений. Выдачу столовых принадлежностей, средств гигиены и хозяйственного инвентаря осуществлять под контролем. 4. Исключить жесткую конфронтацию с убеждением Денисова в том, что Анна Д. жива. Не предъявлять ему внезапно фотографии, заключения экспертиз, показания свидетелей и другие материалы, способные вызвать резкую дезорганизацию состояния. Обсуждение противоречий допускается только врачом-психиатром или клиническим психологом после оценки актуального риска. 5. Разработать междисциплинарный план наблюдения с участием психолога, врача-психиатра, медицинской части и сотрудников режимного подразделения. Все эпизоды аутоагрессии, угроз, необычного поведения и изменений убеждений документировать и передавать специалистам, участвующим в сопровождении Денисова.

ПРИЛОЖЕНИЕ №1

В первоначальных показаниях Денисова обстоятельства обнаружения тела Анны Д. и последующего убийства гражданина Новикова М. изложены следующим образом.       «Я зашел в дом. Квартира оказалась открыта. У порога я заметил мужские ботинки, и меня повело. Опираясь ладонями на стену, я двинулся по коридору вглубь. Двойные двери, ведущие в зал, кто-то распахнул, словно ждал меня. Там, на диване, застеленном белоснежным бельем, лежала девушка, накрытая простынью; ткань скрывала тело и поллица, она влажно блестела красным в районе груди. На видневшейся щеке блестели дорожки слез — тогда я впервые увидел, как она плачет. В бледных лодыжках спуталось разорванное кружево лилейных трусиков, на запястье белой ручки, выпавшей из-под покрывала, синел след от пятерни. Перед постелью на коленях сидел Максим. Его руки были одеты в кровь по локоть, как в перчатки мясника. Я опустился рядом. — Это она? — шепотом спросил я. — Мясо готово, — отрешенно бросил Максим вместо прямого ответа. — Приятного аппетита, Артур.       Он вдруг закрыл лицо и заплакал, тихонечко, по-детски, взвывая. Я аккуратно вынул из его рук нож — нож он взял с кухни, тот, который я наточил по просьбе Ани. Узнав его, я поднял лишенный всего человеческого взгляд на Максима; обхватил рукоять, насколько мог, пальцы мои дрожали. — Я люблю ее, — хныкнул вдруг Максим, у меня щипало тоже где-то в основании переносицы. Признание ранило сильнее того, что он натворил; он посмел, и я понадеялся, что ослышался; он прошептал это снова, будто после всего у него оставались права говорить так. Я ничего не ответил; только опустил медленно глаза и ударил, упав вперед. Он пытался закрыться руками, и это было инстинктивное, отчаянное движение; Максим не прекращал плакать — и у меня капало с носа. Я бил снова и снова, снова и снова, снова и снова, снова и снова; и очки залило красным, и я ничего не видел, только бил, бил и бил. Максим давно прекратил плакать, рукоять стала скользкой от крови, я перехватил ее обеими руками и стал ударять с яростного размаха; я не мог остановиться.       Вскоре от тела остался фарш в багровой луже.       Обессилев, я отбросил нож и достал из кармана бархатную коробочку, золотое колечко казалось крохотным в моей огромной руке. Я едва не выронил его; из-за крови металл легко скользнул по пальцу, оставляя на мраморе кожи багряные полосы. Мне показалось, она улыбнулась. — Немного велико, да? — спросил я, прижимаясь лбом к ее руке, и она обожгла льдом. Я задыхался от слез. — Ничего, Звездочка, съездим к ювелиру, подожмем…       Так я просидел почти четыре часа; когда наступило раннее утро, я завернул Звездочку в простынь — потому что невесте положено быть в белом, — и вынес ее из дома»

***

      На Радоницу всегда ездят к мертвым; не то чтобы в другие дни ворота погоста запирались на замок, просто именно сегодня отсутствие у могилы расценивается родней как предательство памяти покойных. Хотя какое им теперь дело? Был человек — и нет теперь. Есть ли у него на самом деле претензии, что за его оградкой почти не ухаживают? Наверное, нет, думает Наташа и убирает со лба челку тыльной стороной ладони. Вроде утро не настало даже, а уже душно, и пот катится на скулу с виска. С самого ранья по трассе тянется вереница машин, раскаленные салоны забиты потными людьми и искусственными цветами ядовитых расцветок; на коленях лежат подносы с пирогами из риса и карасей, укутанными плотно в газету, чтобы сохранить тепло; бумага прозрачная из-за яйца, которым мажут пирог сверху. На очередном ухабе звенит водка, оставленная в багажнике, — ох, и нагреется, станет мерзкой.       Если костям и перегною все равно, значит, похоронить достойно важно для нас самих.       Наташа припарковывает малышку «Матиз» недалеко от ворот — время раннее, предрассветное почти, поэтому места много. Приехала пораньше, чтобы поскорее управиться и ехать в город; день сегодня рабочий, хоть и вторая смена, но к обеду уже нужно оказаться в школе. Мать с ней не поехала; говорит, как все люди, ногами притопает к девяти. Сейчас — рань такая! — время заниматься скотиной: поить, выгонять в стадо. Наташу ехать отговаривала — че девке тащиться в такую даль, сама все сделает. Но Наташа отрезала — съезжу все равно, у дедушки траву подергаю, ты потом придешь и памятник вымоешь.       Хотя, конечно, дело было в другом.       Травы у могилы в самом деле почти по колено; дождей было много, поливало здорово, вот и наросло. Дед бы за такой бардак отлупасил метлой по заднице. Очень любил порядок, а теперь лежит под двухметровым слоем влажной глины, укрытый сорняком, и ничего уже не говорит; хотя теперь за то, чтобы снова услышать его ворчание, можно и жизнь отдать. А он только смотрит с памятника, и Наташе кажется, что укорительно. Опустившись на корточки, Наташа полет голыми руками, стебли скользят и обжигают пальцы. Комары садятся на влажную шею, Наташа отмахивается травой, и на коже остаются мокрые от росы листочки и веточки. Закончив, достает из сумки целлофановый пакетик с подтаявшими конфетками «Ромашка», рассыпает горсть рядом с зеленым пластиком стеблей. Солнце растопит шоколад в липкую грязную жижу — глупость класть милостыню вот так, и самим мертвецам на эти подношения плевать.       Наташа садится прямо на оградку, и горячий металл греет ноги через ткань юбки. Отсюда видны два холмика — мамы Анюты, совсем осевший, сравнявшийся почти с землей, и Лены, ее сестры, рядом. Здесь должна лежать и сама Аня; но тела ее здесь нет, и ни оградки, ни жестяного памятника, нет таблички с именем и двумя датами через черточку — и в эту черточку люди умещают все: и любовь, и предательства, и счастье вперемешку с горем.       У Ани нет могилы.       Листок лебеды щекочет лодыжку, и Наташа склоняется, срывает его, зачем-то зажимает между зубами, как сигарету, — привычка, надо бросать курить, да все никак не случится. Горько.       У Ани нет могилы.       Странно так думать. У всех есть: у деда, у матери Ани, у Лены, даже у пьяни деревенской, что зимой замерзла под забором, не добравшись до дома, — крест воткнут, оградка, лавочка. А у Ани — нет. Как будто и не жила. Как будто выдумали эту рыжую, и она истлела с последним костром в посадках, когда им стукнуло по шестнадцать. А если бы был памятник? Взяли бы фото с выпускного, где ветер играет с локонами, глаза смеются, прищурены из-за яркого солнца. Чистый садизм такой кадр ставить, она же каждому в лицо хохотать станет — вот какой живой, сияющей и чертовски красивой я жила. Какую звезду мир потерял!       Наташа заводит «Матиз» со второго раза, трогается и катит по улице медленно, на первой, вертит головой и вдруг сворачивает в переулок, туда, куда никто не сворачивал столько бесконечных лет, что дорожки к домам успели зарасти седой полынью и низким лопухом. Дома тоже низенькие, как будто усыхают, или они всегда были такими, окнами по самую землю, просто сама Наташа была мелкой и коротконогой? Тогда до реки бежать — целое путешествие. Теперь от края до края деревни — пять минут на первой передаче. Анькин дом теперь прячется за новым забором: высоким, глухим, из модного зеленого профлиста. Старой лавочки с гнилой доской, на которой парни ждали Аню, больше нет; нет и буйствующих кустов сирени в палисаднике; теперь там ровные клумбочки анютиных глазок и ярко-оранжевых бархатцев.       Глаза жжет солью. Наташа притормаживает, ставит нейтраль, вытягивает из пачки сигарету, чиркает зажигалкой. Загорается в утреннем сумраке огонек, плывет искоркой. Смотреть тут абсолютно не на что: здесь теперь другие люди. Кто-то обживает, засаживает цветами это место, где девочку выставляли на трассу за пол-литра; где дочь боялась отца; а отец — развращал дочь. Наташа бросает взгляд на дом, и перед взором — тот же серый дощатый забор; Дима — царствие ему небесное, хороший был парень, с голосом, — подтягивается на калитке и кричит во двор: «А-а-анька!» Артур сидит на шаткой лавке, вытянув длинные ноги, молчит, как всегда, глядит на калитку исподлобья, и никто тогда еще не думает, что это начало конца. Тогда вечер только начинается: костер в полосе — яблочных посадках, — Антон, ласкающий гитару, красивые песни, сигареты, украденные у деда, и пиво из трехлитровой банки по стаканам; и кажется, это навсегда: и лето, и они все; и что впереди еще сто таких лет, только лучше.       Что-то злое, колючее встает в горле, и Наташа шмыгает носом, стряхивая пепел прямо на резиновый коврик под ноги. Дым уносит в открытое окошко, и, когда синяя пелена развеивается, оказывается, что и лавочка стоит новая и никого на ней больше нет.       Ушло. Все ушли, костер давно погас, и осталась одна Наташа — смотреть на угли и курить на пепелище.       Эта его любовь — она же всех похоронила. Всех, до одного, уложила в сырую землю. Отца Аниного — за дело, черт с ним, туда и дорога; да и трем уродам этим тоже; но Аня… Наташа по молодости считала, что любовь — это всегда красиво, от нее бабочки в животе, от нее расцветают, глупеют, краснеют, о ней Дима пел под гитару; только выросли, и оказалось, что любовь — это боль, это что-то сродни чумы, кто рядом стоял, тот и в могилу слег. Наташа все видела, что теперь на судьбу грешить? Теперь, задним числом, много становится ясным; даже тогда, когда грелись у костра толпой, Артур же с Анюты глаз не сводил, он же тогда еще на Максима как волк глядел. Клыки она видела — и промолчала.       Потому что тоже любила.       Любила. Ледышку там, у костра, из себя строила, дым пуская в прохладный воздух, вся такая недотрога — а сердце заходилось, стоило ему просто взгляд бросить; стоило носом уткнуться в шею, промурлыкать что-то, и все, поплыла девчонка. Вот и вся правда. Придумала себе, что взаимно, что хоть капельку, хоть на донышке, но и он ее — хоть немного, — да любит. Он же обнимал — так крепко, что в ребрах больно! — спал, целовал, по волосам гладил, водил в ювелирный; выбирали обручальные колечки, и Артур стоял позади, нашептывал в ушко так, что мурашки бежали с затылка к шее. Как тут не поверить?       А может, и до сих пор она его любит и простить не может — ни себе, ни ему, ни Ане, как бы горько в этом ни было признаваться. Потому что как бы ни крепка была дружба, как бы ни жалела Наташа Аню — только это Ане Наташу жалеть впору. Зависть, ревность, ненависть — вот то черное, что грязью легло на чистое. Пепел давно осыпался на юбку, Наташа стряхивает, размазывает серую пыль по колену. Знала. Знала, кто кого убил — и ради кого убил. Все знала — и легла с ним, и выпрашивала взаимности, и надеялась, что не ляжет с другой, и плакала над чужой любовью, пока эта любовь всех вокруг не выкосила. Так кто из нас, Аня, был подлее?       Наташа с силой выдыхает едкий дым, средним пальцем отщелкивает окурок в дорожную персть.       Лежащая на пассажирском «Моторола» разрывается звонком, и Наташа вздрагивает. Тянется к сотику, раскрывает раскладушку — ловит едва-едва, всего на одно деление. На экране высвечивается «Ленка». — Алло, — голос сел после курева, и приходится прокашляться. — Тетя, ты када плиедешь? — раздается обиженный голосок маленькой Ани, и Наташе отчего-то снова хочется плакать. — Вечером, Анечка, еще в одно место заскочу, потом на работу — и сразу к тебе.       Наташа зажимает телефон плечом, включает передачу, воспоминания сами ведут еще к одному месту. — Мама сказала, чтобы ты… — ребенок что-то лепечет, видимо, отвечая маме, затем снова голосок возвращается к трубке, — мама сказала, чтобы ты купила… Купишь моложеное… Экст… Стл… — «Экстрим», — умиляется Наташа попыткам выговорить непонятное слово, — куплю, зайка. Не скучай и маму не расстраивай.       Раскладушка хлопает, закрывшись, Наташа бросает телефон на сиденье. Дорога кончается у дома с провалившимся внутрь шифером крыши. Теперь — по узкой тропке, с обеих сторон которой подступают колючие кусты дурной крапивы. Наташа накидывает кофту, чтобы не изжалить руки, пробирается сквозь, аккуратно притаптывая пластмассовыми шлепками стебли и шипя, когда достает до кожи. Эх, вся в волдырях потом будет — и зачем поперлась? Потом — подъем в гору, к водонапорной башне. Здесь нужно пройти через бор; кора теплая, нагретая еще вчерашним днем, чабрец щекочет голые ноги, к щеке липнет паутина; где-то в чаще звучит птица, и Наташа останавливается, прислушиваясь, чешет укушенную крапивой косточку на щиколотке. Когда-то с классом ходили сюда на лыжах зимой, летом — обшаривали бор в поисках груздей, прячущихся под шапкой из мха и иголок. Аня была звездой школы; вела линейки, игры КВН. Наверное, Наташа завидовала уже тогда — хотя казалось бы, чему? Пьянице-отцу? Грязному дому? Двум комплектам трусов? Пустому столу? Громкому смеху, несмотря ни на что? Улыбкам, искре в глазах, вопреки всему? Артуру, который смотрел только на нее?       Плохо ты кончишь, Аня, ой, плохо.       К черту. Так давно, что и неправда уже; Наташа идет дальше, дыхание сбивается от подъема — привыкла, что в горячем асфальте каблучок тонет, там идти легко, а здесь — глина и крутой наклон в гору.       Деревья расступаются, выпуская Наташу к обрыву. Сколько глаз хватает — простор. Внизу, в ложбине, еще держится ночь, она клубится остатками тьмы и туманом ползет по дну. Горизонт провели ножом, и по самому лезвию разливается розовое и живое, мрак отступает от края, сдается свету, еще минута — и встанет солнце.       Утро, наконец, начинается. Вот прямо сейчас — рассвет.       Как тогда, в шальные семнадцать лет.       Отсидели за составленными в ряд партами, поели оливье с мясом, бутербродов с чесночком и шпротами, попили нагревшийся лимонад; отслушали слезы класснухи. На Наташе — жакет с широкими рукавами, сшитый маминой подругой, и она чувствует себя самой красивой. Парни парятся в костюмах на вырост: рукава до костяшек, туфли все на каблуке. В спортзале, где празднуют, жара; из огромных окон, защищенных от мяча решетками, на крашеный пол падают квадраты света. Наконец, пошли в дом культуры. Там — целая программа, звонкий голосочек девятиклассницы Ани отскакивает от стен. В следующем году она — выпускная, в следующем году вернется из Чечни Артур, и дай бог не в цинке вернется, как возвращаются парни. Но пока — дискотека, магнитофон сипит «Не повторяется такое никогд» ВИА «Пламя», и Максим тянет Аню в центр круга, взгляд искрится, как у счастливого дурака, взгляд прилип к ее улыбке, он берет ручку в свою и ведет в танце, слегка покачиваясь. Аня смеется, и весь зал завидует им двоим.       Перед рассветом всей гурьбой прутся сюда, на башню, встречать первое утро взрослой жизни. Девчонки скидывают босоножки, несут их, взявшись за тонкие ремешки, идут босиком по росе и повизгивают, если ветка цепляется за капрон. Ребята тащат недопитое теплое шампанское, пьяного Игоря, гитару, чью-то куртку и увядший букет гладиолусов. Падают прямо в траву, и, когда поднимается солнце, все замолкают разом, даже болтушка Аня. Она сидит, обхватив коленки, рыжая, растрепанная, щурится на свет и улыбается так, будто солнце для нее одной всходит. Школа кончилась, впереди целая жизнь, длиной в тысячи рассветов, и казалось, вот она, вся, как этот простор с обрыва, уместилась на ладони — сожми и спрячь, все теперь твое.       Семнадцать лет. Все живы. Впереди — тысячи рассветов, и все, как один, счастливые.       Жаль, что теперь молодежь другая, у нее все по-своему. Рассветы встречают фейерверками, по-богатому, на выпускные откупают не столовые даже — рестораны; зачем в такую даль тащиться, чтобы на солнце глянуть, когда и в кафе посидеть неплохо? В деревне и молодых не осталось вовсе. Кто спился, кто уехал, кто, как Наташина компания, под землей давно.       Тот же обрыв, тот же простор, то же замирание сердца — только другое все. Наташа делает шаг — и останавливается, оцепенев.       Васильки.       Весь обрыв ими усеян, сколько хватает глаз, — сплошь, плотно, как ковром устлали, по самые щиколотки; будто небо встряхнули и синевой по земле разлили. Маленькие бутоны подняли головы, раскрывая темные лепестки, и роса на них сверкает искорками. Ветер качает стебли; волнует море, пуская волны. Наташа поднимает взгляд вслед за рябью по сини поля, к самому краю обрыва, и там, среди цветов, замечает его.       Простой, из двух неструганых досок штакетника, сколоченных наспех, серый уже от дождей, воткнутый в самое сердце моря из васильков — крест.       Крест там, где похоронено семнадцать лет и тысячи рассветов впереди, мокрое от росы платье, натертые туфли, гитара Антохи и голос Димы, теплое шампанское из горла, громкий смех на весь двор, «А-а-анька!» через забор, тяжелый взгляд на соперника исподлобья. Это был крест. Это была мечта о хорошем будущем, рыжий вихр у виска, любовь, надежно спрятанная за ребрами в груди, слезы, навсегда оставшиеся внутри, и слезы, выплаканные до дна.       Это была она.