Экспозиция Дварфийки

Привычное утро в дварфийской крепости. Кузнецы разогревают горны, военачальник муштрует пехоту, всё идёт своим чередом, и лагерь возле крепости тоже пробуждается. Мюриды, которые спят вповалку друг с другом, поднимаются и выходят из палатки. Среди них и Аймани — молодая по меркам дварфов девушка, но своим упорством и мужеством она даст фору многим. Она уже не спит, она тихонько села снаружи, зачитываясь какой-то книгой без обложки, при этом её лицо покрылось лёгким румянцем, а зрачки расширились. Вышедший из палатки Элдар, наиб Муршида, вмиг нашёл взглядом свою боевую подругу. Его забавило, как эта суровая девушка, способная часами отражать удары на тренировочном плацу, сейчас выглядела такой беззащитно-увлечённой. — Пусть утро будет добрым, Аймани! — с улыбкой окликнул он её. — Ты чего вскочила ни свет ни заря? Что там такое интересное в книге? Он подошёл ближе, но Аймани мигом захлопнула книгу, поднимая расширенные зрачки на Элдара. Её густые белёсые брови немного нахмурились. — Тьфу тебя, Элдар! Это личное, так, старые воспоминания, — сказала она, поправляя белокурую шевелюру. — И тебе доброе утро. — А, ну ясно, личный дневник твой. Ладно, не буду лезть к тебе в душу. Элдар завалился на коврик напротив неё. Из палаток слышалось движение, и один за другим мюриды вываливались наружу. Наконец, из своей палатки вышел и муршид в высокой длинноворсной папахе и белой бурке. Он осмотрел своих учеников, что вмиг выпрямились как струны и воскликнули в один голос: — Утро доброе, Муршид! Муршид Джамалуддин был уже весьма преклонного возраста, но он всё ещё оставался сильным воином; его длинная борода не имела украшений и уже почти полностью поседела. Муршид кивнул и одним жестом позвал мюридов за собой. Они шли в храм, чтобы совершить утреннюю молитву. Аймани выделялась на фоне всего отряда: она была единственным безбородым существом между ними, а её длинные сложные косы резко контрастировали с бритыми головами других мюридов, ибо только у неё, Муршида и Элдара были волосы. Храм встретил их резким запахом горящей живицы, что жгли в курильнице для благовоний. Молились кто кому горазд: кто богам, кто предкам — разницы не было, в храме стоял монотонный гул сотен молитв. В зале горели жаровни, из-за чего в нём, даже на холодном камне, казалось жарко, а запах живицы буквально забивался под кожу. Аймани в своей тихой молитве старалась скрыться подальше от других. Она скорее имитировала молитву, чем искренне молилась. В её голове всё ещё мелькали прочитанные сцены о жарком романе между дварфом и его кобольдской служанкой. Это было настолько яркое и в то же время запретное чтиво, что узнай кто-то, что она это читает — её бы сожгли на месте. Наконец молитва кончилась и мюриды змейкой потянулись за Муршидом обратно к лагерю. Своды крепости казались титаническими, они давили своим присутствием. Суровые каменные статуи — словно великие дозорные и огромных размеров барельефы на потолке. Усевшись на ковры возле своего маленького лагеря, Джамалуддин наконец заговорил: — Элдар, ты пойдёшь со мной к князю и спросишь, есть ли какое-то задание. Рамзан и Мурат, подготовьте дрезину к работе. Мансур и Аймани, идите за припасами, купите побольше пороха и питья, экспедиция может затянуться. Рустем и Айдар, вы займитесь подготовкой пушки, она должна стрелять как по часам. — Сделаем, Муршид! — рявкнул Рамзан, вскакивая с места так резко, что его борода взметнулась вверх. — Мурат, ты слышал? Сегодня эта дрезина будет петь как горный ручей! Или я не Рамзан! Едва только Джамалуддин закончил раздавать поручения, как лагерь пришел в движение: Рамзан и Мурат тут же скрылись в тени транспортного депо. Аймани пришлось идти на рынок. Дварфийский рынок разительно отличается от человеческого: там редко орут и зазывают, товар просто показывают и изредка могут окликнуть за скидкой. Мансуру доверили деньги, Аймани же шла подле него и старалась не врезаться в людей, что шныряли тут и там после молитвы. — О чём задумалась, сестра? — спросил Мансур, глядя на Аймани. — Да так, ни о чём, просто как-то сегодня не выспалась... В то время как Мансур самозабвенно торговался, втягивая продавцов в бесконечные расспросы о качестве пороха, Аймани лишь молча сжимала в руках пустой мешок, боясь, что её рассеянность заметят. Так, всё необходимое было куплено, даже немного сэкономили, за что Муршид вполне мог их похвалить. Мансур взвалил на спину бочонок сидра, а пустой мешок Аймани наполнился первоклассным порохом. Вдобавок были куплены пайки на всю ватагу. Они вновь вернулись в лагерь. Джамалуддин всё ещё пропадал с Элдаром у князя, пока Рустем и Айдар, матерясь, чистили пушку; поток оскорблений в сторону беззащитного куска бронзы лился такой, что пушка должна была расплавиться от стыда. Аймани же, скрывшись в палатке, поспешно натянула чешуйчатый доспех. Сверху легла тяжелая бурка и черная низкая папаха — её личная крепость. Гремя пластинами, она уселась на коврик, старалась выглядеть максимально буднично. — Чего разоделась-то? Рано ещё, — сказал Айдар, вытирая блестящий лоб от пота. — Зато потом не нужно будет ждать. Сейчас оделась и готова. Остальные мюриды пожали плечами: с девушкой было проще согласиться, чем спорить, ибо любой вопрос или аргумент был как попытка пробить лбом гранитную стену — шума много, а искры только глаза слепят. Аймани вновь достала книжку и, сильнее прижавшись спиной к крепкой стене крепости, начала читать. В её голове всплывали яркие образы: как блестит чешуя кобольдессы под чёрным фартуком и как она лебезит перед своим хозяином... Всё это волей-неволей, но вызывало румянец на её лице, что не могли не заметить окружающие. Ну и чтобы выглядеть менее подозрительно, изредка Аймани поднимала взгляд на них, чтобы успокоиться и показать: «Я не читаю ничего такого, после чего мне было бы стыдно глянуть вам в глаза». Аймани на мгновение зажмурилась, представляя ту самую сцену из книги, но её жаркие фантазии прервал резкий вскрик. Кто-то бесцеремонно ухватил её за плечи. Она уже потянулась к топору, готовая зарубить любого, кто посмел прервать её постыдное уединение, но, открыв глаза, увидела хохочущего Рамзана. — Все выполнили мои поручения? — голос Муршида, появившегося вместе с Элдаром, мгновенно оборвал смех. Джамалуддин поправил свою длинноворсную папаху, окинув лагерь строгим взглядом. Отчеты посыпались один за другим: Мансур хвастался экономией, Рамзан — блеском дрезины, а Айдар клялся, что пушка чище его совести. — Хорошая работа, мюриды, — кивнул Джамалуддин. — Грузите орудие. Князь говорит, в седьмом тоннеле засели кобольды. Выбьем их оттуда. Лагерь вновь закопошился, мюриды надевали свои латы, монолитные, покрытые выбоинами и сколами, что резко отличались от любимых чешуйчатых доспехов Аймани, что вечно блестели и выглядели как новые, даже после десятка боёв. Дрезина была маленькой, максимум на четверых, отчего мюридам приходилось буквально вжиматься друг в друга, чтобы поместиться. Первыми за рычаги встали Айдар и Аймани. Муршид ехал стоя, задумчиво смотря в тоннель. Спереди дрезины был закреплён магический фонарь с зеркальной медной посудиной, что превращала хаотичный свет в один чёткий поток. Под низкую, рокочущую песню братьев, помогавших качающим поймать ритм, дрезина тронулась. Тяжелая цепь, державшая лафет с пушкой, мерно гремела, в то время как колеса выстукивали стальной такт, унося отряд в холодную глубину седьмого тоннеля.