Часть 3 Театр одного розового куста.

Розы знали его лучше, чем зрители. Они видели, как его руки, некогда выписывавшие в воздухе истеричные взмахи комиссара Жюва, теперь дрожали, подвязывая стебли к опорам. Каждое движение было медленным, почти церемонным, будто он завязывал галстук перед выходом на сцену. Шрамы на ладонях — следы шипов и секатора — напоминали ему морщины на лице: и те, и другие рассказывали истории. «Вот эта — от «Жандарма в Сен-Тропе», — шутил он про шрам у большого пальца, — «а эта — от продюсера, который требовал урезать бюджет на розовый куст!»        Стебли, обвитые вокруг бамбуковых палок, казались ему актерами, замершими в неудобных позах. — Не ропщите, месье Шиповник! — ворчал он, поправляя опору. — В моих фильмах и не такие позы приходилось держать!        По утрам, когда роса еще блестела на лепестках, он напевал арии из «Разини». Его голос, хрипловатый от возраста и выкуренных сигар, плыл над садом, смешиваясь с жужжанием пчел. Иногда он дирижировал лейкой, представляя, что струи воды — это скрипки, а воробьи, купающиеся в лужах, — рассеянный хор. — Вот бы снять сиквел, — бормотал он, поливая капустные грядки, которые Жанна настойчиво называла «резервным составом труппы». — «Разини на пенсии». Дирижер, который вместо симфоний выращивает кабачки! Представляешь, Жанна? Первая сцена: он пытается дирижировать огурцами, а они свистят ему в ответ! — Лучше дирижируй обедом, — огрызалась жена, вынося на террасу тарелку с луковым супом. — А то твои «скрипки» сегодня совсем фальшивят.        Но настоящие спектакли начинались после полудня. Надев старую шляпу Фантоцци, изъеденную молью до состояния театрального реквизита, он выходил в сад с тростью в руке. Его тень, удлиненная солнцем, танцевала на стенах замка, как силуэт из немого кино. — Внимание, съемка! — кричал он, скаля зубы так, что морщины вокруг рта превращались в лучи звезды. — Я — граф де Розье, повелитель пыльцы и сборщик налогов! Платите десятину нектаром или ваши бутоны отправятся в темницу!        Пчелы, потревоженные его выходкой, улетали прочь, жужжа с возмущением, словно кинокритики, сорвавшиеся с премьеры. А Жанна, пряча улыбку за занавеской, хлопала в ладоши с преувеличенной серьезностью: — Браво, месье Граф! Теперь, может, сыграете роль примерного мужа? Например, того, кто не забывает вынести мусор после «имперских завоеваний»?        Но вечерами, когда замок тонул в сиреневых сумерках, а розы начинали пахнуть сильнее — сладковато-горько, как воспоминания, — он превращался в рассказчика. Садился на чугунную скамью, которую называл «ложей для почетных гостей», и начинал монолог, обращаясь к кустам, будто к залу Варьете. — В 60-х весь Париж хохотал над моими бровями, — говорил он, поднимая секатор, чтобы подчеркнуть мысль. — Они прыгали, как два сумасшедших кузнечика! Режиссер Жерар Ури орал: «Луи, хватит корчить рожи! Ты же не клоун на детском утреннике!» — а через минуту сам валялся по полу, задыхаясь от смеха.        Он замолкал, прислушиваясь к шелесту листьев, словно ожидая ответа. Потом вдруг вскакивал, размахивая инструментом, будто микрофоном на ток-шоу: — А теперь? Теперь молодежь щелкает своими фотоаппаратами и говорит: «О, это тот старик из старых комедий. Смотри, как он смешно дергается!» — Голос его дрожал, но не от обиды — от ярости. — Будто смех — это консервы со сроком годности! Будто радость можно запаковать и выбросить, когда выйдет новая модель!        Розы молчали. Только один куст, тот самый огненно-желтый, слегка качнулся, будто кивнул. Луи замер, затем медленно опустился на скамью, сжимая в руке лепесток. — Ты понимаешь, да? — прошептал он. — Они думают, что я устаревший. А я… я просто забыл, как играть в их игры.        Где-то вдалеке запел соловей, и старик вдруг засмеялся — тихо, как будто боялся спугнуть момент. — Ладно. Завтра устроим бунт. Принесем им «старый юмор» на вилах! — Он подмигнул розе, изображая заговорщика. — Ты будешь отвечать за эффектные входы, я — за язвительные реплики. Договорились?        А ночью, когда луна серебрила сад, превращая его в черно-белую ленту, розы будто перешептывались, повторяя его шутки. И если бы кто-то прислушался, то услышал бы, как бутоны тихо хихикают, вспоминая, как «граф де Розье» гнался за шмелем с сачком, крича: «Стоп-кадр! Вы испортили весь дубль!»        Театр одного актера продолжал свой бесконечный сезон. Без билетов, без критиков, без оваций. Только ветер, разносивший аплодисменты листвы, да Жанна, которая, закрывая ставни, ворчала: — Завтра опять придется оттирать грязь с твоей «сцены». Лучше бы в молодости научился мыть полы, чем корчить рожи!        Но в углу ее губ пряталась улыбка — та самая, что была в их первом совместном фильме под названием «Жизнь».