Часть 2 Садовник в замке.

Утро начиналось с ритуала. Луи выходил на террасу, потрескивавшую под ногами, словно старый паркет театральной сцены. Его растянутый свитер — подарок Жанны, некогда ярко-синий, а ныне выцветший до оттенка пасмурного неба, — болтался на нем, как костюм клоуна, забытый в гримерке. Он бережно держал секатор — инструмент, который заменил ему и трость комиссара, и шпагу графа. Розы внизу, будто зрители перед премьерой, замерли в ожидании. Их шелест напоминал перешептывание в зале: — Смотри-ка, главный безумец явился! — будто говорил один куст, раскачиваясь от ветра. — Опоздал на двадцать минут! — подхватывал другой, стуча шипами по ограде.        Луи кланялся, выгибая спину с преувеличенной театральностью, словно перед аншлагом в «Большой прогулке»: — Месье, мадам… сегодня мы убираем тлю. Прошу аплодисментов для святого Витуса, покровителя танцующих на граблях!        Он спускался в сад, где каждое движение превращалось в мини-спектакль. Даже сорняки выдергивал с пафосом, будто это злодеи из его фильмов: — Вас, месье Одуванчик, я увольняю без выходного пособия!        Он ненавидел тлю. Эти зеленые пираты, сосущие соки из его роз, казались ему карикатурой на кинокритиков, которые когда-то писали: «Де Фюнес — кривляка с лицом мокрицы». Однажды, вооружившись опрыскивателем, он устроил им шекспировскую трагедию: — Вы, мадам Тля, — худшая актриса второго плана! — гремел он, обходя кусты. — Ваша игра плоска, как блины тети Матильды! Вас даже в ужастик не возьмут — вы портите любой кадр! Жанна, высунувшись из окна кухни, где варила кофе с кардамоном, кричала: — Луи, они же не слышат! — Еще как слышат! — парировал он, размахивая пульверизатором, как дирижерской палочкой. — В прошлый раз, когда я прочитал им монолог из «Гамлета», они сбежали быстрее, чем продюсеры от моих идей о фильме про садовника-супергероя!        Шутки были его броней. Но в тишине, когда солнце начинало катиться за замковые стены, окрашивая камни в медный оттенок, он садился на скамью, высеченную из грубого валуна. Его пальцы, покрытые царапинами от шипов, касались лепестка «своей» розы — того самого огненно-желтого сорта, что горел, как прожектор на премьере. — Помнишь, как мы с Патриком носились на карете по Ницце? — шептал он, глядя на бутон, будто тот был старым другом. — Ты смеялся, что я управляю лошадьми, как безумный дирижер… А теперь ты под землей, а я… — Голос сорвался, словно заело пленку. — Я разговариваю с цветами, как сумасшедший старик из дешевой мелодрамы.        Грусть, густая, как туман над Луарой, длилась ровно до тех пор, пока Жанна не появлялась на пороге с бокалом вермута — тем самым, что он пил на съемках «Жандарма в Нью-Йорке». — Хватит ныть, Лулу, — говорила она, ставя стакан на камень, испещренный мхом. — Твои розы пахнут, как твои носки после сцены погони в «Фантомасе»! Он фыркал, поднимая бокал в тосте за невидимых гостей: — За тех, кто в раю… и за тех, кто прячется в бутонах!        И хотя смех Жанны звучал, как всегда, немного устало, в ее глазах читалось: она знала — эти розы были его последним актом. Актом, где вместо зрителей — пчелы, вместо оваций — шелест листвы, а вместо грима — настоящие морщины, прорезанные годами и смехом.        А потом приходила ночь. Луи стоял у окна, глядя, как лунный свет превращает сад в черно-белое кино. Где-то в темноте шелестели розы, пересказывая друг другу его шутки. И ему чудилось, что это аплодисменты.