1. Поттер

Тишина Годриковой впадины треснула, как стекло, — и в эту трещину ворвался крик. Впрочем, сначала была тишина. Абсолютная, густая, будто сама магия затаила дыхание. Филимон Поттер замер у двери спальни. В сотый раз проверял, всё ли готово: зелья на столике, чистые пелёнки, палочка под рукой — и всё равно сердце колотилось, как у мальчишки перед первым полётом. А потом он услышал тихий голос акушерки: — Девочка. Он не услышал крика. Ни звука. И сердце ухнуло куда‑то вниз. Разве новорождённые не должны кричать? Разве этот первый вопль не значит, что всё в порядке? — Не волнуйтесь, мистер Поттер, — акушерка говорила спокойно, почти восхищённо. — Она смотрит. Филимон шагнул вперёд — и увидел. Юфимия, бледная, измученная, но сияющая, прижимала к груди крошечную девочку. У той была густая шапка чёрных волос, а глаза — мутные, новорождённые, но такие спокойные… Она не плакала. Просто лежала и изучала мать. Будто решала, стоит ли этот мир её внимания. — Амелия, — выдохнула Юфимия, и слёзы покатились по её щекам. — Амелия Поттер. Девочка моргнула. И — может, ему показалось? — на её крошечном лице мелькнула улыбка. — Она не кричит, — Филимон подошёл ближе, голос дрожал. — Она старшая, — ответила акушерка, и в её голосе звучало то самое благоговение, которое бывает только перед настоящим чудом. — Им некуда спешить. Они знают, что их ждут. А потом Юфимия вскрикнула снова — от натуги, от внезапности, потому что тело напомнило: работа ещё не закончена. Акушерка ловко приняла малышку из рук матери, передала Филимону. Он держал дочь так, как может только отец, впервые взявший на руки своё дитя, — осторожно, трепетно, будто она была сделана из лунного света. И смотрел, как жена готовится ко второму рождению. — Ты первая, — прошептал он дочери. — Ты пришла первой. Амелия, укутанная в пелёнку с вышитыми золотыми снитчами, смотрела на него всё с тем же безмятежным спокойствием. Через несколько минут — никто не заметил, сколько точно, потому что все взгляды были прикованы к Юфимии, — на свет появился мальчик. И он закричал. Оглушительно, требовательно, будто хотел заявить всему миру: «Я здесь! И вы все сейчас же узнаете, кто я такой!» Акушерка, улыбаясь, передала его Юфимии. Та прижала сына к груди, рядом с дочерью. — Джеймс, — сказала она, когда мальчик на секунду затих, словно одобряя имя. — Джеймс Поттер. — Он младший, — заметил Филимон, глядя на обоих детей. Юфимия подняла на него глаза. В них плясали искорки — те самые, что позже унаследует Джеймс. — Он родился через семь минут после неё, — сказала она. — Она дала ему семь минут форы. Акушерка, собирая инструменты, хмыкнула: — Она вообще могла родиться раньше. Я видела. Девочка была готова, но ждала. Словно знала, что брату нужно время, чтобы собраться с силами. — Она посмотрела на Амелию. — Семь минут. Это на всю жизнь. Филимон перевёл взгляд на дочь. Амелия лежала с совершенно безмятежным лицом. Чёрные пряди — такие же тёмные, как у брата, но уже сейчас более мягкие — обрамляли её маленькое личико. Джеймс, уже успевший накричаться, приоткрыл мутные глазки и, казалось, посмотрел на сестру. Амелия не ответила. Просто лежала рядом и слушала, как бьётся сердце матери. — Они справятся, — сказал Филимон. Это было не вопросом. Утверждением. — Я знаю, — ответила Юфимия.

***

Десять лет спустя в доме Поттеров было неспокойно. Собственно, неспокойно здесь было всегда — с тех пор, как Джеймс научился ходить. Амелия была тише, но это не значило, что спокойнее. Просто она сначала думала, а потом действовала. Джеймс же действовал — а думать начинал уже в процессе. И то не всегда. Но в то утро даже привычный шум казался каким‑то электрическим, заряженным. Джеймс проснулся в шесть утра, разбудил Амелию, закидав её подушками, и пока она медленно приходила в себя, успел трижды сбегать на первый этаж, проверить окно, выскочить во двор и вернуться — потому что ему показалось, будто он слышит сову. — Джеймс, — Амелия наконец открыла глаза и села на кровати. Её чёрные волнистые волосы рассыпались по плечам идеально, будто она и не спала вовсе. В отличие от брата, чья причёска после сна напоминала гнездо взбесившегося попугая. — Если ты сейчас же не перестанешь топать, я скажу маме, что это ты разбил её любимую вазу в прошлом месяце. — Это был не я! — возмутился Джеймс, замирая на месте. — Это была сова! Она залетела! — Совы не залетают в дом через камин, Джеймс. Он на секунду задумался. — Эта была особенная. Амелия посмотрела на него с лёгкой насмешкой, которая была у неё в крови. — Попробуй ещё раз разбудить меня в шесть утра в субботу, и мама узнает правду. Джеймс уставился на неё так, будто она только что предложила скормить его гиппогрифам. — Ты не посмеешь. — Я старшая, — спокойно сказала Амелия, выбираясь из‑под одеяла. — Я могу. — На семь минут! — возмутился Джеймс. — Достаточно, чтобы я родилась первой, — парировала она. В голосе звучала такая уверенность, что Джеймс, фыркнув, отвернулся, но спорить не стал. Они оба знали: спорить с Амелией, когда она говорит таким тоном, бесполезно. И оба знали, что эти семь минут она использует с королевским достоинством — ровно настолько, чтобы он иногда бесился, но никогда не мог по‑настоящему обидеться. — Письма могут прийти сегодня, — сказал Джеймс, и вся его бравада вдруг исчезла. — Ты понимаешь? Сегодня. Амелия посмотрела в окно. Утреннее солнце золотило верхушки деревьев. Где‑то вдалеке кричала птица. — Или завтра, — спокойно сказала она. — Или через неделю. Мама говорила, что в её год письмо пришло в середине августа. Джеймс закатил глаза. — Мама — другое. Мама не была Джеймсом Поттером. — Слава Мерлину, — пробормотала Амелия и направилась в ванную. За завтраком Юфимия и Филимон переглядывались. Джеймс ел так, будто еда была его личным врагом — быстро, не разбирая вкуса, и постоянно вертел головой к окну. Амелия ела размеренно, но то, как она дважды поправила салфетку и трижды отпила сок, выдавало её напряжение. — Если вы оба не успокоитесь, — сказал Филимон, перелистывая «Ежедневный пророк», — вы лопнете раньше, чем сова прилетит. — Я спокоен! — одновременно воскликнули близнецы и переглянулись. — Вы никогда не бываете спокойны одновременно, — заметила Юфимия, пряча улыбку за чашкой чая. — Это физически невозможно. И тут это случилось. Стук в окно кухни заставил всех подпрыгнуть. Джеймс опрокинул сок. Амелия — единственная, кто не дёрнулся, — медленно поставила чашку и повернула голову. На подоконнике сидела крупная пёстрая сова и держала в клюве два конверта. Джеймс сорвался с места так резко, что стул с грохотом упал. Юфимия ахнула, Филимон отложил газету. Джеймс распахнул окно. Сова, явно опытная, ловко переступила лапами и протянула конверты. Он схватил их оба. — Это нам, — выдохнул он, глядя на адреса. — Мисс А. Ю. Поттер. Мистеру Д. Ф. Поттеру. Поднял глаза на сестру. Амелия не сдвинулась с места. Стояла у стола, опершись о спинку стула, и смотрела с лёгкой усмешкой. — Ну? — сказала она. — Беги. — Что? — Джеймс моргнул. — Ты первый добежал. Ты и открывай первым. Я подожду. Джеймс посмотрел на конверты, потом на неё. В глазах мелькнуло что‑то — удивление, благодарность, мгновенное желание отказаться… — Не думай слишком долго, — сказала Амелия. — А то я передумаю. Джеймс усмехнулся — той самой ухмылкой, которая позже будет сводить с ума учителей и девушек, но сейчас принадлежала только ей, его сестре, родившейся на семь минут раньше и за эти семь минут ставшей на всю жизнь старшей. — Ты просто не хочешь первой узнавать, если там ошибка и меня не берут, — поддел он. — Если тебя не берут, я тоже не еду, — спокойно ответила Амелия. — Кому тогда подкладывать лягушек в твою постель? Джеймс рассмеялся и разорвал конверт. Воск с гербом Хогвартса хрустнул под его пальцами. Он развернул пергамент, и на секунду в кухне стало так тихо, что было слышно, как тикают старые часы в коридоре. — Ну? — не выдержал Филимон. — Директор: Альбус Дамблдор, Орден Мерлина первой степени… — начал было Джеймс торжественным голосом. — Джеймс, это написано в каждом письме, — заметила Амелия. — Я знаю! Но теперь это моё письмо! — Он подпрыгнул на месте, едва не наступив на упавший стул. — Я еду в Хогвартс! Он прочитал письмо вслух, спотыкаясь от волнения, а потом, наконец, протянул второй конверт Амелии. — Теперь ты. Она взяла письмо медленно, с тем достоинством, которое было у неё от рождения. Разорвала конверт аккуратно, не повредив восковую печать — Джеймс всегда сдирал печати не глядя, она же любила сохранять их. Пока она читала, Джеймс нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Ну? — спросил он, когда она сложила письмо. Амелия подняла глаза. Улыбнулась той улыбкой, которую он видел каждый день всю свою жизнь и которая всё равно каждый раз заставляла его чувствовать, что всё будет хорошо. — Список книг, — сказала она. — И форма. — Это всё? — возмутился Джеймс. — Просто список? — А что ты хотел? Чтобы они написали «Поздравляем, мисс Поттер, вы самая талантливая ведьма своего поколения»? — Я бы написал, — фыркнул Джеймс. — Поэтому ты не директор Хогвартса. Юфимия и Филимон переглянулись с выражением, которое за десять лет воспитания близнецов стало у них общим: «Что мы наделали». Амелия подошла к окну, где всё ещё сидела сова, терпеливо ожидающая угощения. Она нашла в шкафчике совиное печенье, которое Юфимия заготовила заранее — чувствовала, что письма придут именно сегодня, — и протянула птице. — Спасибо, — тихо сказала она. Сова важно кивнула, схватила печенье и улетела. — Амелия, — позвал Джеймс, и в его голосе вдруг появилась та серьёзность, которая всегда удивляла в нём, потому что он так тщательно её прятал под маской весельчака и задиры. — Мы вместе поедем. На одном факультете. Ладно? Она обернулась. Брат стоял посреди кухни, держа в одной руке письмо, а другой приглаживая свои безнадёжные волосы, и смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в мире, чьё согласие ему действительно нужно. — Конечно, — сказала Амелия и улыбнулась. — Куда ж ты без меня. Джеймс фыркнул, снова становясь собой. — Это я‑то без тебя? Да я без тебя ещё лучше! — Именно, — согласилась Амелия. — Потому что я буду рядом и не дам тебе взорвать школу в первый же день. — Я не буду взрывать школу! — Ты поджёг сарай вчера, Джеймс. — Это был сарай! Школа — это школа! Это разные вещи! — Объяснишь это маме, когда ей пришлют счёт за восстановление крыши. — С чего ты взяла, что я вообще буду взрывать крышу? — Потому что я знаю тебя, — сказала Амелия, подходя ближе. — Всю жизнь. Даже на семь минут дольше, чем ты меня. Джеймс открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл и просто рассмеялся. Юфимия и Филимон смотрели, как их дети спорят, перебивая друг друга, и в этом споре было столько любви и привычки, столько уверенности в том, что они всегда будут вместе, что у Юфимии защипало глаза. Филимон накрыл её руку своей. — Семь минут, — тихо напомнил он. Юфимия кивнула, не отрывая взгляда от дочери, которая сейчас ничем не уступала брату в яркости, просто была другой. Более спокойной. Более глубокой. Но такой же сильной. — Они справятся, — сказал Филимон. — Я знаю, — ответила Юфимия. — Это меня и пугает. В тот же день, ближе к вечеру, близнецы сидели на крыше сарая — того самого, который Джеймс «случайно» поджёг. Амелия листала каталог волшебных палочек из «Олливандера», а Джеймс размахивал старой метлой, изображая капитана квиддичной команды. — Представляешь, — возбуждённо говорил он, — я буду ловцом! Как папа! И мы выиграем Кубок школы на втором курсе! Амелия подняла взгляд от каталога. — Второй курс? Ты даже первый еще не начал. Амелия покачала головой, но не смогла сдержать улыбку. — Тогда я буду охотником. Чтобы спасать тебя, когда ты свалишься с метлы в первый же матч. — Ты не попадёшь в команду! — Поспорим? — Амелия прищурилась. — У меня реакция лучше твоей. И я не отвлекаюсь на каждую симпатичную девчонку на трибунах. — Я не… — Джеймс покраснел. — Ладно, может, и отвлекаюсь. Но это потому, что я харизматичный! — Харизматичный и безбашенный, — подытожила Амелия. — Идеальный набор для ловца. Они замолчали, глядя, как солнце опускается за деревья. Где‑то вдали ухала сова, а в доме уже зажигались огни — Юфимия начинала готовить ужин. — Страшно? — вдруг тихо спросил Джеймс, впервые за день глядя на сестру без привычной бравады. Амелия закрыла каталог. — Немного. Но с тобой — не так страшно. — Значит, мы справимся, — Джеймс протянул ей руку. — Вместе. Она пожала её. — Вместе, — подтвердила Амелия. — И пусть Хогвартс готовится. Джеймс расхохотался, а Амелия впервые за день искренне улыбнулась — не насмешливо, не снисходительно, а так, как улыбаются только тем, кого любят больше всего на свете. Где‑то вдалеке снова ухнула сова, будто подтверждая: да, они справятся. И пусть эти семь минут навсегда останутся между ними — они всё равно будут идти по жизни рядом.