Часть 7

Из приоткрытой двери спальни тянет сухим теплом и едва уловимым запахом детской присыпки. В коридоре половицы чуть слышно поскрипывают под босыми ступнями Кэссиди. По кухне расходится слоистый воздух — горьковатый кофейный дым смешивается с чем-то до странности знакомым, сладковато-тёплым, будто воспоминание из жизни, которой они жили до всего этого. Из спальни Кэс выходит босая, в мятой футболке, сползающей с плеча. Узел волос на затылке едва держится, пара прядей прилипла к виску. Глаза красные — не отличить, от слёз или от недосыпа. За спиной, в пропахшей тревогой комнате, наконец по-настоящему заснул Стивен — без всхлипов, без испуганного дёрганья во сне. Рядом, свернувшись в тугой белый клубок на смятом одеяле, лежит Ада. Даже ухом не повела, когда Кэссиди поднялась. У кухонной столешницы маячит прямая, напряжённая спина Леона. Он стоит вполоборота, опираясь здоровой рукой о край. Повязка под тонкой тканью футболки проступает неровным, бугристым рельефом. Плечи тяжелеют — мышцы ловят звук скрипнувшей половицы раньше, чем Кэссиди успевает сделать вдох, чтобы заговорить. На вытертом деревянном столе белеет тарелка. На ней — пирожное: пышный бисквит, высокая шапка сливочного крема и глянцевая ягода на вершине. Рядом греется кружка, над которой лениво поднимается пар. — Ты где его взял? — голос Кэссиди прорезается сипло. — В пекарне внизу. — Леон поворачивается к ней. Серое лицо, под глазами глубокие тени, но взгляд ясный, сфокусированный. — Они открылись в шесть. Я купил продуктов и смеси. — С простреленным плечом. — Я же не на руках хожу. — Краешек губ Леона чуть подёргивается. Она садится за стол, кладёт ладонь на гладкий керамический край тарелки — просто чтобы ощутить прохладу. К еде не притрагивается. — Молоко пропало. — Слова Кэс падают тяжёлым грузом. — Я больше не кормлю грудью. Теперь можешь не высчитывать кофеин. — Знаю. — От его руки исходит тепло, когда Леон пододвигает кружку ближе к её пальцам. — Это какао. С сахаром. С нормальным молоком. Со всем, что тебе сейчас нужно. Взгяд Кэссиди поднимается, встречаются с его. В груди что-то трогается — неслышно, как лёд, который наконец треснул, но от тепла. Женские пальцы так и лежат на краю тарелки. Её взгляд наконец упирается в бисквит, в кремовую шапку, в ягоду. Она смотрит так, будто в этом фарфоре больше, чем просто еда. — Знаешь, — произносит Кэссиди задумчиво, — ты ведь так и не рассказал мне, что это было. Задание президента. Почему за тобой пришли те люди. Отодвигаемый стул скрипнул. Леон садится напротив, обхватывает кружку с кофе здоровой рукой. Молчит, подбирая слова, а потом решает: хватит. Она заслужила правду. — То, что случилось в Раккун-Сити, о чём только шепчутся и крутят конспирологические теории по телевизору — всё правда. Биологическое оружие. Вирус. Люди превращались в чудовищ за секунды. — Голос ровный, почти механический. — Я был там в ту ночь. Это был мой первый день на службе. Ложечка в её пальцах замирает, мелко подрагивая. Кэссиди не перебивает — только слушает. — С тех пор я работаю на правительство. На президента. Когда сказали, что «мистер Президент беспокоился», это не было преувеличением. Я выполняю задания, о которых не имею права рассказывать никому. Даже тебе. — А Вескер? Ада? — голос Кэс тихий, но острый, как скальпель. — Вескер — один из тех, кто создал это оружие. Ада работает то на одних, то на других. Иногда помогает мне, иногда — тем, против кого я воюю. В тот раз она украла янтарь с задания президента. — Янтарь — это не украшение? — Нет. Это оружие. Образец. Чрезвычайно опасный. Ада продала его неизвестному покупателю. Я должен был вернуть его, но не смог. И Вескер решил, что янтарь у меня. С губ Кэссиди слетает медленный выдох. Теперь она смотрит на мужа иначе — на человека, который только что снял с себя броню и положил на стол. — Поэтому они пришли в наш дом? Не просто так. — Да, — сухо подтверждает Леон. — И ты не смог убить Аду. — Не смог. Не потому, что она важна. А потому, что это ничего бы не изменило. Янтаря у неё уже не было. Вескер всё равно бы искал. Убийство не решало проблему — только добавляло новую. — Челюсть Леона сжимается и расслабляется. — Я сделал выбор. Может, неправильный. Но это был мой выбор. Тишина звенит в ушах. Потом женские пальцы берут ложечку, отламывают кусочек бисквита. Кэссиди прожёвывает медленно, наслаждаясь наконец каждым граммом сахара, вложенным в это блаженство. — Делом занимается кто-то, кому ты доверяешь? — Ингрид. — Без лишних подробностей, подтверждает Леон. — И ещё несколько людей, которым я верю больше, чем себе. Они ищут Вескера и янтарь. Это их работа. А моя — быть здесь. С тобой. Со Стивеном. Ложка ложится на стол. Глаза Кэссиди — такие же уставшие, как у него, но уже не чужие — встречаются с лицом мужа. — Ты кричал на меня, — говорит она тихо. — На крыше. Приказывал, как солдату. — Потому что ты осталась. Ты выстрелила прямо над его головой. — А ты думаешь, я могла иначе? — Ты должна думать о сыне в первую очередь. Когда я увидел тебя там, с пистолетом в руках... — голос Леона срывается в хрип. — Ты не представляешь, что я почувствовал. — Представляю. Я почувствовала то же самое, когда пуля попала тебе в плечо. Челюсть Леона снова сжимается. Ответа нет. Только взгляд, который не отпускает её лица. — Я знаю, о чём ты думаешь, — продолжает Кэссиди. — Что это не должно было со мной случиться. Что это твоя вина. Но виноват не ты. Виноват Вескер. Какое-то время Леон пытается принять эти слова. — Ты думаешь, я её покрываю. — наконец заключает он. — Я думаю, если бы на её месте был кто-то другой — он бы уже был мёртв. Голова Леона поднимается. В его глазах — не гнев, а холодное, ясное понимание. Стул под ним скрипит, когда он поднимается. Леон обходит стол, останавливается рядом с Кэссиди и садится на корточки, чтобы даже стол не разделял их. — Ты бы смогла жить с человеком, который стреляет в каждого причастного? — Я стреляла. В упор. Я не прошла Раккун-Сити, но бежала от вполне осознанных и озлобленных наёмников какого-то психа. — Она подаётся вперёд вместе со стулом. — Ты сможешь жить со мной после такого? Его тёплая ладонь накрывает её руку, лежащую на столе. — Ада — призрак. Ты — человек, который вытащил самое дорогое, что у меня есть, из-под обстрела. Который держал нашего сына, когда я не мог. Дыхание Кэссиди сбивается у самого горла. — Твои слова ничего не значат, если за ними нет действий. — Справедливо, — отзывается Леон. Голос срывается ниже, грубее. Выходит голос того самого парня, который когда-то надел форму и понял, что не может не справиться. — Я не хочу снова быть тем копом новичком, который не может защитить никого. Который смотрит, как люди умирают, и ничего не может изменить. — Теперь ты не один. — Пальцы Кэссиди в его ладони чуть сжимаются. — И я всё равно чувствую себя... Не такой важной. Большим пальцем Леон медленно гладит её запястье. — Ты — единственная. Единственная, от кого я бы умер не на задании. А по-настоящему. Стул отодвигается с тихим скрипом. Кэссиди поднимается, отходит к окну и застывает спиной к Леону, обхватив плечи руками. Мелкая дрожь бежит по ткани футболки между лопаток. — Я никогда не забуду, как ты выстрелила, — говорит Леон, глядя ей в затылок. Кэссиди оборачивается, плечи расправляются из оборонительного кокона, разворачиваются к нему. — Это меня и пугает. Потому что теперь я — как ты. Только без формы. С виной и страхом. Он делает шаг к ней — один, медленный, будто входит в хрупкое пространство, которое боится разрушить. — Я не хотел, чтобы ты когда-нибудь узнала, каково это. Это моя ноша. Не твоя. — Но я уже узнала. Взгляд Леона не отрывается от женского лица, пока руки работают на ощупь: вытаскивают пистолет, разряжают — каждое движение чёткое, знакомое ей до мелочей. Оружие ложится на стол. — Право выбора за тобой. Если она или я снова окажемся между тобой и сыном — тебе понадобится это. Губы Кэссиди поджимаются. Она подступает ближе — теперь между ними остаётся шаг, который сокращает Кэс. — Кеннеди, ты правда думаешь, что я могу выстрелить в тебя? — В голосе появляется что-то похожее на прежнюю, живую насмешку. — В тебе ведь что-то умрёт, если ты увидишь меня с оружием в руках. Так? Ответом служит короткий кивок. Без пафоса, без игры. — Совершенно верно. Кэссиди сокращает последний шаг медленно, поднимает руки, обходит раненое плечо бережно, почти невесомо. Нежно обнимает Леона. Прижимается щекой к здоровому плечу. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — звучит у самой его ключицы. — Даже отчасти. Веки Леона опускаются. Он прижимает жену ближе, опускает подбородок на её макушку. Так они стоят с минуту — две посреди чужой кухни, слушая, как тикают часы на стене. Из спальни раздаётся тихое цоканье когтей. Сонная, взъерошенная, с примятой на боку шерстью, Ада вплывает в кухню. Замирает в дверях, зевает, тянется передними лапами. Заметив это, Кэссиди чуть оглядывается. Леон перехватывает взгляд собаки и усмехается — устало, кривовато, но искренне. — Мне надо выгулять Аду. — Ну нет. — Кэссиди отстраняется, поправляя сползающую футболку. — Ты свою прогулку уже получил. Я начну грызть стены, если ещё день просижу взаперти. — Это слишком опасно. — На нас уже сутки никто не нападал. Дай нам, девочкам, двадцать минут. Мы будем рядом с домом. — Двадцать минут? Взгляд Леона уходит к окну, где клубятся тяжёлые тучи. Скоро начнётся дождь — значит, вернутся быстро. Плечо стреляет пульсирующей болью, и он морщится, прижимая локоть к боку. — Тебе нужно выпить обезболивающее. — Кэссиди перехватывает его гримасу. — Я же вижу, плечо горит. — Всё в порядке. — Мужской голос звучит ровно, но внутри него слышна та самая «рабочая» глухота. — Мне нельзя сейчас отключаться. Если я приму таблетки, то провалюсь в сон, а я не могу себе этого позволить, пока мы не закрепились здесь. В руках Кэссиди уже крутится поводок. Она молча смотрит на мужчину, который привык быть опорой, щитом, тем, кто никогда не жалуется. И именно это её сейчас пугает. — Ладно, — коротко отвечает она и уходит, пристегнув поводок к ошейнику Ады. Входная дверь открывается, звук дождя с улицы на мгновение врывается в прихожую и стихает, когда замок защёлкивается. Так Леон остался на кухне один. Он расставляет продукты, освобождая стол. Квартира необжитая, маленькая, но станет их домом на время. Приходится адаптироваться. Вот вернётся с прогулки Ада и захочет поесть — надо бы найти ей временную миску. Вот только поставить миску на пол становится испытанием: в глазах темнеет на мгновение, а плечо взрывается болью. Леон замирает на несколько секунд, давая себе прийти в себя, и наконец замечает то, что раньше ускользало: кухня всегда была зоной ответственности Кэссиди. Не потому что он не готовил или был изгнан. У неё всегда получалось лучше, и она настаивала на этом порядке. Мягко. Упаковывая с собой Леону еду, когда его забирали на задания с тех самых пор, как он впервые проводил её до дома и остался до утра. Часть продуктов устраивается на полках старенького холодильника, смесь остаётся рядом с плитой, а остальное стопкой лежит на тумбе, ожидая хозяйку. Так и вправду лучше. Не придётся перекладывать. В коридоре раздаётся щелчок замка. Ада радостно вбегает первой и застывает у порога кухни, морда вопросительно задирается — ждёт, что ей помоют лапы. Следом входит Кэссиди, стряхивая с волос капли дождя. — Убери пистолет, — спокойно говорит она, вешая поводок на крючок у двери. Сколько бы доводов Леон ни приводил, ещё когда она была беременна, он каждый раз поддавался ей и убирал оружие. Хотя держал его в тайно под рукой. — Есть, мэм, — дежурно бросает Леон, убирая оружие подальше. — Мы задержимся в этой квартире на какое-то время? — Кэссиди садится за стол, подпирая голову рукой. — Ненадолго. Пока я не смогу убедиться, что дело сделано и вы в безопасности. — Вот она, твоя ошибка. — Кэс подлавливает мужа, покачивая ногой. — Не «вы», а «мы». И ты сейчас не агент президента, а мой муж. — Агент ДСО, — уголок губ Леона дёргивается в полуулыбке. — Раз уж это наш дом на время, нам всем надо выдохнуть. Она накрывает ладонь Леона своей и вкладывает в неё блистер с таблетками. Движение простое, без пафоса, но пальцы задерживаются чуть дольше необходимого. В кухне тишина становится другой — тёплой, наполненной заботой. Леон смотрит на таблетки, потом на руку жены, потом наконец вздыхает — звук человека, который признаёт, что он дома, среди своих, и здесь ему не нужно воевать в одиночку. — Ты умеешь убеждать, когда хочешь. Слабая, усталая улыбка мужа стоит для неё больше любых слов. — Разве? Ты так и не посмотрел со мной «Зомби по имени Шон». — Кэссиди мягко заглядывает в глаза. — Не потому что устал, да? — Потому что зомби — это не комедия. — Леон выдыхает и тянется к стакану с водой. — Но если вдруг ты захочешь уговорить меня пойти к врачу на осмотр... — У меня на такое денег не хватит. — Ох, котик, я по карману лишь тебе. — И президенту. — Она выгибает бровь. — Ты, кстати, сколько получаешь вообще? — На смесь хватает. — Леон усмехается и опрокидывает стакан залпом. — Вот оно — я с тобой из-за денег. Наконец выяснили. Секунду Леон молчит, глядя в пустой стакан. Потом поднимает глаза — и в них загорается его фирменный огонёк: суховатая, усталая самоирония. Всё ещё ожидающая Ада напоминает о себе коротким, но требовательным «гав». Пока Кэссиди возится в ванной, моя собаке лапы, Леон бредёт в спальню, медленно, прислушиваясь к ноющему плечу. Опускается на край кровати. Не раздевается, но ложится рядом с сыном, осторожно накрывая маленькое одеяльце широкой ладонью. Через несколько минут Кэссиди заглядывает к ним. В комнате тихо, только мерное дыхание самых близких ей мужчин наполняет воздух, смешиваясь с приглушённым стуком дождя по стеклу. Леон спит глубоко, без сновидений. Лицо разгладилось, исчезли жёсткие складки у рта. Бесшумно Кэссиди опускается на край постели, глядя на них. В груди поднимается горячая волна облегчения — и следом колючий холодок оттого, какой хрупкой оказалась эта минута спокойствия. Кончики пальцев касаются волос Леона, убирая непослушную прядь со лба. Она выдыхает, расправляет плечи и возвращается на кухню. Там, за столом, ковыряет вилкой своё долгожданное пирожное, глядя в окно. Дождь барабанит по стеклу, день за окном продолжается, город живёт своей жизнью, но здесь, внутри, время замерло. Кэссиди знает, что впереди ещё много трудностей, но сейчас, пока Леон отдыхает, она впервые за долгое время чувствует: они справятся. Потому что они снова вместе. Благодаря ему.