Часть 6

В бреду Леону приходит та самая крыша. Ветер, холод и тишина после выстрелов. На другой стороне стоит Кэссиди — прижимает Стивена к груди и смотрит через чёрную пропасть между домами. Он хочет крикнуть, чтобы бежала, но голос не слушается. В её глазах он видит не страх, к которому уже почти привык, а нечто гораздо более страшное — бесконечную, выжженную усталость. Усталость от него, от его жизни. — Я не хочу так жить, Леон, — голос звучит на удивление ровно, почти буднично, и от этого становится ещё больнее. — Я устала убегать от опасностей. Разворнувшись, Кэс идёт к пожарной лестнице, не оглядываясь. Плач Стивена режет по живому острее любой пули. Дёрнувшись следом, Леон чувствует, как ноги намертво прирастают к крыше, а за спиной с грохотом распахивается дверь. Просыпается он резко, уставившись в чужой, покрытый жёлтыми разводами потолок мотеля. Сердце колотится в горле, в висках, в раненом плече — везде сразу. Резкий поворот головы отзывается взрывом знакомой, горячей боли, заставляя глаза заволочь чёрными точками. Постель рядом пустует. Одеяло сбито, на подушке — вмятина от её головы. С трудом, опираясь на здоровую руку, удаётся сесть — тело ватное, непослушное. Взгляд падает на грязный ковёр. Сумка стоит на месте. В приоткрытую молнию виден край детской пелёнки. Рядом валяется сброшенная наспех обувь. Значит, не ушла. Не бросила, как в том кошмаре. Но осадок, липкий и холодный, всё ещё держит за горло, мешая дышать. Леон сидит на краю постели, приходя в себя, когда дверь ванной открывается. Первой вылетает Ада — взъерошенная, с мокрыми ушами. В два прыжка преодолев расстояние до кровати, она без церемоний лижет хозяина в подбородок. — Ада, фу, — раздаётся знакомый, чуть хриплый голос. От одного его звука внутри медленно, с трудом, но отпускает. Выходит Кэссиди, прижимая к груди замотанного в полотенце Стивена. Малыш не плачет, только хлопает огромными сонными глазами, а на мокрых волосёнках смешно топорщится вихор. Сама Кэс выглядит уставшей: волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выбились пряди. Увидев, что муж не спит, она замирает на секунду. — Живой, — выдыхает с явным облегчением. Попытка сесть ровнее отзывается глухой, тупой болью в рёбрах, едва он делает вдох. Морщась, Леон проводит здоровой рукой по груди, надавливает и шипит сквозь зубы. Укладывавшая сына в переносную люльку Кэссиди оборачивается на звук. Лицо её вдруг становится виноватым. — Что? — спрашивает он, всё ещё ощупывая рёбра. — Я… Кажется, я тебя добивала. — В голосе прорезается та особая интонация, что появляется, когда она чувствует вину, но не хочет этого показывать. — Ты отключился, и я подумала, что всё. Начала делать массаж сердца. Сильно. Очень сильно. Мне показалось, там что-то хрустнуло. Ощупав грудь ещё раз, теперь более тщательно, Леон заключает, что боль тупая, ноющая, и при надавливании не усиливается. — Ушиб, — подводит он итог, поднимая глаза. — Я почти весь из титана. Почти. Попытка улыбнуться, чтобы снять её напряжение, успеха не имеет. — А ты жёсткая, — добавляет он. — Я отключился ненадолго, а ты уже с энтузиазмом решила меня реанимировать. Она не смеётся. Улыбка медленно сползает с его лица. Бледная, осунувшаяся, она смотрит на него, и он видит — всё то время, что он был без сознания, она не спала. Сидела рядом и слушала его дыхание, боясь, что оно остановится. — Эй, — зовёт он уже серьёзно. — Ты всё сделала правильно. Повязка держится, кровь остановилась. Всё остальное — дело техники. — Какой техники? — глухо отзывается Кэссиди. — Поблизости нет врача, мы в чужом городе, ты ранен. — У меня есть план. Слова звучат спокойно и уверенно, как на сотнях брифингов перед операцией. Ложь. Никакого конкретного плана нет. Только знание того, как устроен мир за пределами государственных больниц и страховых полисов: частные практики в неблагополучных районах, врачи, берущие наличными и не задающие лишних вопросов. Но Кэссиди сейчас нужна не суровая правда, а хоть какая-то определённость. И он может ей это дать. — Какой план? — в её глазах, вопреки всему, затепляется искорка надежды. — Хороший, — говорит он и начинает медленно, превозмогая боль, подниматься на ноги. — Но тебе придётся сесть за руль. Я пока не могу. Спорить или протестовать она бы и не подумала. Кэссиди ведёт машину, и Леон видит, чего ей это стоит. Спина — неестественно прямая, взгляд — прикован к дороге. Молчание давит, но он благодарен за него. Устроившаяся на его коленях тёплым, живым комком Ада позволяет себя почёсывать, пока Леон смотрит в окно на пролетающие мимо безликие дома пригородов. Глядя на профиль жены, Леон думает о том, что она не спала. Пока он был в отключке, Кэс наверняка сидела рядом и, наверное, считала его вдохи, боясь, что каждый следующий станет последним. А теперь везёт его к врачу, потому что Леон, чёрт возьми, словил пулю. Это непривычно и неправильно. Он всегда был тем, кто ведёт. Кто защищает. Кто контролирует. Сейчас остаётся только одно — довериться ей и сделать так, чтобы это было в последний раз. Вывеску Леон замечает первым. «Urgent Care», тусклый свет в окне, облупившаяся краска на стенах и одинокая машина на полупустой парковке. Идеально. — Сворачивай сюда. Послушно припарковавшись, Кэссиди глушит двигатель. Открыв дверь, он впускает в салон прохладный воздух, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. — Я пойду один. Так будет быстрее. Меньше вопросов. Она хочет возразить, уже открывает рот, но Леон опережает: — Со мной всё будет в порядке. Правда. Просто побудь здесь со Стивеном. Я скоро. Не добавляя «если что — уезжай». Не ставя таймер. Оба знают: Кэссиди не уедет, даже если он прикажет. Доказала там, на крыше. Поэтому Леон смотрит на неё — спокойно и уверенно, как смотрят, когда точно знают, что вернутся. — Я скоро, — повторяет он и выходит из машины, аккуратно прикрыв за собой дверь. Внутри пахнет спиртом, дешёвым освежителем и тем особым запахом тревоги, который, кажется, навеки въедается в стены подобных заведений. За стойкой регистрации сидит уставшая женщина в годах с яркой, неуместной здесь помадой. — Мне нужен врач, — говорит Леон, подходя к стойке. — Травма плеча. Несчастный случай на стройке. Арматурой задело. Подняв глаза, женщина с профессиональной цепкостью окидывает взглядом его бледное лицо и неестественно ровно поставленное левое плечо. — Страховка есть? — Есть наличные. Медсестра молчит секунду, что-то прикидывая в уме, потом кивает в сторону коридора, подсвеченного тусклой лампой. — Вторая дверь направо. Доктор Моррис сейчас подойдёт. Ждите там. Послушно Леон проходит в указанный кабинет — тесную, стерильно-белую комнату с кушеткой и стеклянным шкафом, полным инструментов. Через пару минут входит врач — грузный мужчина с сединой на висках, уставшим, всепонимающим взглядом и руками, явно знающими своё дело. Молча указав на кушетку, он, не задавая лишних вопросов, начинает снимать старую повязку. Когда бинты сняты, хмыкает. — Огнестрел, — говорит негромко. Не вопрос — констатация факта. — В полицию звонить? — Нет. Я же сказал, арматура. Стройка. Врач хмыкает ещё раз, но спорить не собирается. — Местная шпана в последнее время разбушевалась. Калибр знакомый. Нужен местный наркоз. Будет больно, когда буду чистить и зашивать. Пуля, судя по всему, вошла неглубоко, но под наклоном. Придётся повозиться. — Без наркоза. Врач резко оборачивается, и в его взгляде читается искреннее непонимание. — Ты в своём уме? Я тебе живую ткань буду сшивать. — Мне ещё за руль садиться и везти семью домой. Я не могу быть не в форме. Нужно ясно соображать. Доктор Моррис смотрит несколько долгих секунд, и в его взгляде читается всё, что он думает об упрямых идиотах, считающих себя суперменами. Потом качает головой, берёт с полки чистое, свёрнутое полотенце и протягивает Леону. — Тогда прикуси это. И постарайся не орать, у меня тут пациенты в коридоре. Сжав полотенце зубами, Леон упирается здоровой рукой в край кушетки. Первое прикосновение пинцета к воспалённым краям раны — как удар током. Он зажмуривается, и в голове остаётся только одна мысль, ритмичная, как пульс: «Они ждут. Она ждёт. Стивен в кресле. Ада смотрит на дверь. Я справлюсь». Боль оказывается ослепляющей — поднимается волнами, от плеча к затылку, вызывая тошноту. Хруст разрезаемой плоти, металлический запах собственной крови. Леон терпит, сцепив зубы до скрежета, чувствуя, как по вискам градом катится пот. Тихий стук — пуля падает в металлический лоток. Затем следуют более терпимые, но всё равно крайне неприятные ощущения от наложения швов. Когда всё заканчивается, врач стягивает перчатки, и Леон выплёвывает полотенце. Руки трясутся. — Готово, — сообщает доктор Моррис, накладывая сверху свежую, тугую повязку. — Шесть швов. Неделю не мочить, рукой не двигать активно. Обезболивающее возьми в аптеке, любое, какое найдёшь. И в следующий раз, когда тебя подстрелят, соглашайся на наркоз. Превозмогая дрожь в пальцах, Леон отсчитывает купюры и кладёт на край стола. — Спасибо, док. — Не за что. И постарайся, чтобы я тебя больше не видел. Выйдя из клиники, Леон первым делом вдыхает холодный уличный воздух полной грудью. Машина стоит на том же месте. Подойдя к водительской двери, Леон стучит костяшками пальцев по стеклу. Кэссиди поворачивается к нему. Жестом он показывает, чтобы пересела. — Ты не можешь вести, — говорит она, опуская стекло. — Ты бледный. — Я в порядке. Врач сказал, всё отлично. Ты не спала. Я, пока был без сознания, можно сказать, отдохнул. Ключи, Кэсси. Она смотрит на него ещё пару секунд, потом вытаскивает ключ из замка зажигания, отдаёт и пересаживается назад, к Стивену. Леон садится за руль. Ада, как ни в чём не бывало, тут же запрыгивает на соседнее пассажирское сиденье, крутится и укладывается, положив голову на лапы. Двигатель заводится, и машина, мягко шурша шинами, выезжает с парковки. В зеркало заднего вида он видит, как Кэссиди сидит, откинув голову на подголовник, но её глаза всё ещё открыты и смотрят в окно. Через какое-то время голова склоняется набок, а дыхание становится глубже и ровнее. Уснула сидя, отдавшись на волю усталости. Напряжение в его собственной груди немного отпускает. Город, в который они въезжают спустя какое-то время, из тех, что проезжаешь насквозь и тут же забываешь название. Леон сворачивает во дворы, мимо старой детской площадки, и паркуется у многоэтажки. Заглушив двигатель, он тихо касается её колена. Уставшая Кэссиди просыпается сразу, вздрогнув, и взгляд мечется по салону, прежде чем остановиться на нём. Выйдя первым, Леон захлопывает дверцу и оглядывает пустой двор — старая многоэтажка, ржавые качели у подъезда, одинокий фонарь над входом, вокруг которого вьётся мошкара. Ветер гонит по асфальту сухие листья. Ни души. Просканировав пространство несколько секунд, Леон, не обернувшись, бросает: — Подожди минутку. Он обходит машину и открывает заднюю дверцу. Кэссиди уже отстегнула ремни автокресла. Разбуженный движением Стивен возится и хнычет. Наклонившись, Леон здоровой рукой подхватывает переноску и прижимает её к боку. — Тихо, малыш, — голос сам собой уходит в грудной регистр, мягкий, почти мурлыкающий. — Приехали. Сейчас будем дома. Всхлипнув ещё раз, малыш затихает. Леон на секунду замирает, глядя на сына. Тот спит, смешно приоткрыв рот, и в свете уличного фонаря детское лицо кажется фарфоровым — тонкие веки, пухлые щёки, капелька слюны в уголке губ. Два месяца. Всего два месяца, а он уже пережил больше, чем некоторые взрослые. И всё из-за него. Из-за его работы, его прошлого, его теней. Сжав челюсть, Леон выпрямляется. — Возьми сумку. И Аду. Молча подхватив сумку, Кэссиди свистит собаке. Ада выпрыгивает из салона и прижимается к ноге хозяйки. Леон уже идёт к подъезду, и шаги за спиной звучат уставшие, чуть сбивчивые. В подъезде пахнет сыростью и чужими обедами. Ступени скрипят. Поднявшись первым на третий этаж, Леон останавливается у двери с цифрой «8» и достаёт ключ. Замок поддаётся с тугим щелчком. Толкнув дверь плечом, вдыхает застоявшийся воздух и пыль. — Подожди здесь, ладно? Я быстро. Получив в ответ кивок, Леон шагает в темноту. Проверена каждая комната. Окна, замки, шкафы. Задёрнуты шторы. В дальней комнате включён торшер. Чисто. Вернувшись в прихожую, он объявляет: — Заходи. Здесь безопасно. Без тревоги Кэссиди проходит внутрь и оглядывается. Маленькая квартира, старая мебель, застеленная кровать. Поставив переноску на постель, Леон расстёгивает ремни и осторожно, одной рукой, вытаскивает сына. Прижимает к груди. Стивен возится, утыкается носом в папину футболку и затихает. Мужчина стоит посреди чужой комнаты, в чужом городе, с дыркой в плече и сыном на руках, и чувствует, как что-то внутри медленно, со скрипом, встаёт на место. Не всё. Далеко не всё. Но этот маленький тёплый комок у сердца — он здесь. Дышит. Жив. Уложив Стивена на кровать, Леон подтыкает одеяло. — Ванная справа, есть вода горячая. Холодильник пустой. Завтра схожу в магазин. Кэссиди опускает сумку на пол. Ада запрыгивает на кровать и укладывается в ногах у малыша. Сняв куртку, Леон морщится — плечо даёт о себе знать. Под футболкой проступает неровная повязка. — Врач спешил, — поясняет он, поймав взгляд жены. — Поможешь сменить повязку? — Я не умею. — Я умею. Просто подержишь, где скажу. Сев на стул спиной к ней, Леон стягивает футболку. Боязливо Кэссиди подходит и срезает старую повязку. Шесть швов, багровая кожа вокруг. Обрабатывает, как он говорит. Прижимает край бинта, пока Леон обматывает плечо. Закрепляет пластырем. — Спасибо, — говорит он, поднимаясь. Коротко кивнув, она отходит к сумке. — Чья это квартира? — спрашивает Кэс, не оборачиваясь. Натянув чистую футболку, мужчина подходит к окну и проверяет задвижку. — Моя. Одна из запасных. Я снял её пару лет назад, на всякий случай. Здесь никто не живёт, никто не знает про неё. Только я. Он оборачивается и видит в глазах жены усталость и сомнения. Вполне оправданные. — Те люди на крыше. Это были не наёмники, Кэс. Обычные грабители. Увидели свет, полезли за наживой. Они не из Амбреллы. И они не погнались за нами. Она смотрит на мужа долго, молча. — Сюда никто не придёт. Я обещаю, — добавляет он, не уводя взгляда. Не добавив лишних слов, Леон просто ждёт. Ждёт, пока она решит — верить или нет. После всего, что случилось. После того, как их дом разнесли. После того, как она бежала с младенцем на руках. После того, как он нашёл Аду Вонг в её старой квартире раньше, чем нашёл её. Медленно, будто выпуская воздух, который держала слишком долго, Кэссиди ничего не говорит. Она проходит к кровати, ложится с краю, лицом к стене, подтянув колени к груди. Леон выключает торшер. Ложится с другой стороны, на здоровый бок так, чтобы контролировать дверь. Правая рука — вдоль тела, левая — поверх одеяла, ладонью на ножках сына. Пистолет на тумбочке. Тишина. Дыхание сына. Её дыхание — Кэс ещё не спит, он слышит по ритму. Гудение холодильника. Ветер за окном. Долгое время Леон смотрит в темноту. Плечо ноет. Мысли текут медленно. Вспоминается, как он впервые взял Стивена на руки. Там, в роддоме, два месяца назад. Медсестра протянула ему свёрток, и Леон, взрослый мужик, прошедший Ракун-Сити, боялся дышать. Боялся, что сломает сына. Что уронит. Что не справится. А потом Стивен открыл глаза — мутные, ещё не фокусирующиеся, — и зевнул. И Леон понял, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. Ради этого зевка он готов был разнести полмира. А вместо этого принёс войну в свой дом. Взглянув на сына сейчас, Леон видит — маленького, беззащитного, спящего в чужой постели, в чужом городе малыша. Смотрит на пухлые щёки, на ресницы, на пальчики, сжатые в кулачки. Чувствует, как что-то тяжёлое внутри медленно, по миллиметру, отпускает. Не исчезает. Не становится легче. Просто перестаёт давить так, что не вздохнуть. Она рядом. За спиной. Дыхание уже ровное, глубокое. Уснула. Не простила. Может, не простит ещё долго. Но легла рядом. Поменяла повязку. Она здесь. Завтра Леон непременно встанет первым. Сварит кофе. Сходит в магазин. Проверит окрестности. Потом сядет напротив жены и расскажет всё. Про Аду Вонг. Про янтарь. Про Вескера. Если, или скорее когда, Кэссиди будет злиться — Леон будет готов. Но это завтра. А сегодня — тишина. Тепло сына под ладонью. Её дыхание рядом. Собака в ногах. Кеннеди не знает, как вернуть то, что между ними треснуло. Не знает, сколько времени это займёт. Но знает одно: пока он дышит, пока его правая рука может держать пистолет, а левая — чувствовать тепло сына, он будет здесь. С ними. Ради них. Сон накрывает быстро — тяжёлый, без сновидений, но чуткий. Краем сознания Леон всё ещё слушает ночь. Но в квартире тихо. Ночь держит их в своей ладони — осторожно, почти нежно.