Глава 9 Пламя

      Май 2008       Путь был таким долгим. И она не знала, хватит ли у неё сил осилить его. Иногда ей казалось, что сил уже не осталось, но всегда находилось что-то, что толкало её вперёд. Хотя сейчас она дала бы этому «чему-то» имя Теодор Нотт.       Джинни так напугала его тогда. Полгода назад ей казалось, что всё кончено, и они уже никогда не смогут найти путь друг к другу.       Конечно, она ведь ворвалась в его разум. Наверное, он считал его чем-то сакральным, местом, куда никому не было доступа. А она взяла и с ноги влетела туда, куда ей было не положено. Она бы никогда не смогла ответить на вопрос, как так получилось. Тогда он был везде. Снаружи его руки, губы, дыхание. Внутри его присутствие, слишком близкое, слишком полное.И она не сопротивлялась. Хуже того, хотела, чтобы так и продолжалось.       В этом было что-то глубже обычной близости. Что-то неприлично честное. Он чувствовал её напрямую — страх, нежность, желание, ту невозможную, ослепляющую потребность быть с ним, которую она сама старалась не называть. Она хотела, чтобы он знал.       А где-то под этим желанием жило другое — такое же жадное и стыдное. Узнать его. И она узнала. Его воспоминания о ней. Его мысли. Его страхи. То, как много места она занимала в его голове. Всё это было прекрасно ровно до того мгновения, пока она не наткнулась на боль.       Как же остро она её прочувствовала — и отыскала в себе те же чувства.       Наверное, это было самое восхитительное и ужасное, что случилось с ней за всё это время.       Но Тео испугался. Их близость пугала его до мурашек, и она знала это ещё до того, как случайно залезла к нему в голову.       Он хотел вернуть ей магию. Она хотела его.       Разные цели.       Джинни прикрыла глаза, и перед ней снова предстал январский Милан.       Окутанные туманом серые улицы, тяжёлое свинцовое небо. Выход на магическую сторону находился прямо у железнодорожного вокзала — великолепного монументального здания, памятника фашистской архитектуры. Говорили, Гриндевальд многое позаимствовал у людей, которые в те годы строили здесь магическую диктатуру, не отставая от своих маггловских соседей.       Было сыро и промозгло. Словно великолепная северная столица Италии решила подарить английским гостям чуточку родной безнадёжности.       Джинни не замечала ни красоты, ни строгости архитектуры. Она просто шла за Ноттом. Он устроил встречу со своей коллегой сразу после праздников, о которых Джинни даже вспоминать не хотела. Нора, счастливые родственники, внимательный взгляд Джорджа. Она фальшиво улыбалась, но он так ничего и не сказал, хотя видел, что она врёт им каждым лицевым мускулом.       Праздники, в которых не было Тео. На Рождество не нашлось места их запретной тайной связи. У неё была семья, и она не могла привести туда его. Да он и не захотел бы. После той сцены в кабинете всё шло наперекосяк, и она не знала, что с этим делать.       Она до дрожи боялась его потерять. Мысль о том, что он может исчезнуть из её жизни, сначала приводила в ступор, она часами пялилась в окно, а затем наталкивала на страшные мысли: если он её оставит, ей будет просто незачем оставаться здесь.       Она даже выбрала место. Чудесный железнодорожный мост, соединявший два края ущелья в Шотландии. Летать она не умела, поэтому исход был бы предрешён. Она часами представляла, как будет стоять на краю, чувствовать ветер в волосах, холод на коже, и в конце концов шагнёт в пустоту.       Но он её не оставил. Был рядом, не так, как она хотела, но рядом. Вот и тогда он взял её за руку и повёл ко входу во внутренний двор, украшенный волшебным фонтаном. Ощущение его ладони дало тот самый успокоительный эффект, на который он рассчитывал. Она вздохнула чуть свободнее.       Они прошли через кованые ворота. Слева их ждала резная дверь из вишнёвого дерева с табличкой «Азия Мастрояни». Тео постучал, и дверь приоткрылась. Их ждали.       Изящная темноволосая женщина с лёгкой сединой в густых прядях приветствовала их учтиво, но без излишнего радушия. Она была под стать местной архитектуре: строгая, красивая, немного высокомерная.       Специалист по натальной магии.       Азия Мастрояни вытрясла из неё всю душу: беременность, потеря ребёнка, приступы, провалы, магия, откликавшаяся только в самые неподходящие моменты. К концу визита у Джинни не осталось сил даже плакать.       Чуда не случилось.       После обследований, вопросов и всей постыдной правды о том, что Джинни сама не слишком-то стремилась вернуть магию, сеньора Мастрояни лишь сказала, что не видит метода, который можно было бы применить извне.       Джинни тогда возненавидела это «извне».       Тео молчал слишком долго. Она боялась прервать тяжёлое, полное скрытых смыслов молчание.       Вернувшись в Англию, они продолжили эту странную игру в профессиональные отношения, пренебрегая советом итальянской целительницы. Она не срывалась — нет, она просто замерла.       В какой-то момент ей казалось, что она не живёт, а просто ест, спит и возвращается в его кабинет. Там пустота чуть-чуть отступала. Постепенно характер встреч менялся. Из иллюзии предельной профессиональности они мутировали в нечто совершенно другое. От нарочитого дистанцирования, когда он боялся лишний раз прикоснуться к ней, они перешли в какое-то особое состояние. Порой просто сидели, молча обнявшись. Иногда говорили обо всём на свете, кроме того, что происходило между ними.       Они не вернулись к сумасбродным встречам в чужих квартирах и отелях, не было свиданий в парках и ресторанах. Они были близки, как и раньше, но без того надрывного водоворота, который увлекал их прежде. Ей не хватало его рук, губ, ощущения наполненности, когда он был в ней, но в то же время её покорил новый вид близости, возникший между ними.       Он перестал пытать её новыми методами исследования. Не отступил, но и не наседал. От этих встреч становилось легче, хотя, по сути, ничего не происходило. Папка исчезла, да и сам Тео начал относиться ко всему иначе. Может быть, наконец отпустил. Месяцы шли как-то незаметно.       Поначалу было сложно понять, существовало ли в этом отрезке её жизни что-то настоящее, помимо их встреч. Казалось, она вернулась к точке, с которой всё начиналось. Но в то же время всё было по-другому. Медленно, но верно маленькие изменения прочно входили в её жизнь.       Сначала она им не доверяла. Казалось, стоит только заметить их — и всё снова исчезнет. Но однажды она поймала себя на том, что смеётся за семейным столом не потому, что надо, а потому, что ей действительно смешно. Потом как-то вышло, что она слушает Билла и не считает минуты до ухода. В другой раз она держала на руках племянника и думала не о Тео, не о магии, не о пустоте, а о том, какие у ребёнка смешные тёплые пальцы.       Жизнь не вернулась сразу. Она просачивалась обратно мелочами.       На душе становилось… спокойно. Вот что произошло как-то незаметно. И тогда Джинни поняла, что осталось лишь одно — поговорить откровенно.       Впервые она позвала Тео к себе домой, в маленькую квартирку, где жила последние четыре года. Здесь было уютно, хотя она не особо старалась. Видимо, просто умела создавать это ощущение совершенно неосознанно.       Раньше она боялась впустить его сюда. Дать ему полный доступ к своей жизни. Но теперь страха не было.       Ей хотелось, чтобы он увидел её простой, но самый безопасный уголок этого мира. Он пришёл. Он всегда приходил, куда бы она его ни позвала. И она безмерно ценила это. Сегодня он выглядел совсем не типично для себя: простая футболка под лёгкой курткой, синие джинсы. Таким Теодора Нотта она ещё не видела. Он всегда был безупречно одет, его костюмы-тройки стали легендой, а тут — простые маггловские джинсы и футболка. Она не могла этого не отметить.       — Мир не иначе как сошёл с ума, если ты надел джинсы и футболку. Где твой аристократизм?       — Оставил за порогом этого дома, — усмехнулся этот невозможный человек, и от нежности её сердце чуть не разорвалось.       Было как-то непривычно неловко. Хотя она сама всё это затеяла, впервые ей казалось, что она теряется в его присутствии.       Она пригласила его в гостиную, где стояли старенький просевший диван, который она забрала у знакомых, когда обставляла квартиру, и большой письменный стол, каким-то магическим образом вписывавшийся в интерьер, хотя явно был принесён из её офиса.       Тео осмотрелся и прошёл к дивану, задержав взгляд на столе.       — Мой рабочий кабинет не сильно отличается от твоей гостиной.       — Неправда. У тебя там всё будто нарочно создано для того, чтобы человек расслабился. Здесь совершенно другая обстановка. Настоящая.       Он кивнул, не желая с ней спорить. Интересно, он и дальше будет таким покладистым? Джинни присела на другой край дивана, оставляя между ними свободное пространство.       — Тео… Нам пора поговорить начистоту.       Он откинулся на спинку дивана и впился в неё внимательным, изучающим взглядом. В последние месяцы она так редко ощущала его на себе, что успела отвыкнуть. Во рту неприятно пересохло. Она сглотнула, но вязкое ощущение никуда не исчезло.       Ну же, Джинни, соберись. Это твоя инициатива. Не он затащил тебя в свой кабинет или клинику и опять подставил под тысячу приборов.       Но страх всё равно расправлял внутри свои щупальца и сдавливал сердце так, что становилось больно дышать. Вот сейчас всё и решится. Может быть, он скажет, что раз всё безнадёжно, то те обрывки воспоминаний, которые у неё были, — единственное, чего он от неё хотел.       Но это же её Тео. Он не ушёл тогда, когда было страшно и больно. Оставалось надеяться, что не уйдет и сейчас.       Она глубоко вздохнула и решилась:       — Я хочу тебя, Тео. В своей жизни. Несмотря ни на что. Вернутся ко мне магия и воспоминания или нет. Ты можешь принять такие условия? Или хочешь оставить всё как есть? Пытаться подобрать ко мне ключик? Просто мне кажется, что мы хотим разных вещей. Я — тебя. А ты — моего исцеления.       Тео шумно втянул воздух, но не потерял контроля. Хотя она видела, что держится он из последних сил.       — А ты, Джинни? Ты хочешь вернуть эту часть себя? Или хочешь оставить всё в покое и жить так, как есть? Ты ведь пришла ко мне именно с этим запросом.       — Нет, милый. Я вернулась в твой кабинет после одной мысли. Тогда я приняла решение. Очень простое и чёткое.       Она сделала паузу. Ну вот, сейчас он ошалеет, узнав весь масштаб проблемы.       — Я решила, что ты будешь моим. Ещё тогда. Два года назад.       Он молчал. На секунду прикрыл глаза, лишая её прямого взгляда внимательных синих глаз, и его губы тронула полуулыбка. Затем снова посмотрел на неё, но теперь в его взгляде уже не было привычного острого скальпеля. Нет, в нём горел… огонь?       — Ты очень упёртая женщина, Джинни. И ты добилась своего.       Она замерла, боясь поверить в услышанное. После всех разговоров, дистанции, непонятного состояния, в котором они находились уже полгода, он говорит ей это? Ведь с того вечера в декабре он даже ни разу её не поцеловал.       — Ты добилась своего. Однако это правда единственное, чего ты хотела? Спроси себя. Если уж мы говорим начистоту, может, стоит в кои-то веки быть честной и с самой собой?       Она перевела взгляд с его лица на плакат за его спиной. Там летали Холихедские гарпии. Внутри что-то дрогнуло, стоило ей всмотреться в движущиеся фигурки. Дыхание перехватило. В груди всё стянуло в узел, и она почувствовала, что сейчас сорвётся. По щеке скатилась одинокая слеза.       — Я хотела так много, Тео… Я хотела летать и играть за «Гарпий». Хотела построить семью. Хотела ребёнка. Но все мои мечты разбились об эту идиотскую бесконечную войну. Я так храбрилась, сражалась, шла вперёд, что потеряла всё, о чём когда-либо мечтала.       — Ты думаешь, новые мечты уже невозможно создать?       — А что, если такой мечтой стал ты? Опять скажешь, что это неправильно? — Её голос предательски задрожал.       — Можем начать с этой мечты и двигаться дальше.       Она уставилась на него глазами, полными слёз.       — Ты слышал, что сказала доктор Мастрояни.       Тео подался вперёд и взял её руку в свои ладони.       — Да. Я понял, что нет никаких гарантий, что ты сможешь снова забеременеть.       — Она сказала, что вероятность близка к нулю. Её вывод заключался в том, что я бесплодна.       — Джинни, она сказала, что в этой науке нет точного ответа. Все показатели говорят, что ты потеряла фертильность, но ей уже доводилось ошибаться.       — Я не хочу, чтобы у тебя были ложные надежды. Понимаю, насколько эгоистично просить тебя быть со мной. Ты, наверное, хочешь нормальную семью и выводок детишек.       — Спасибо, что решила за меня, — усмехнулся Тео.       В этой усмешке было слишком много тепла, чтобы она могла его выдержать. По лицу уже градом текли слёзы, плечи подрагивали.       — А ты ещё скажешь, что нет? Ты ведь понимаешь, что мы такое? Мы как два поезда, которые мчатся навстречу друг другу по одному пути. Я… совершенно не представляю себя без тебя. А ты можешь жить чем-то другим. У тебя есть работа, друзья, наверняка что-то ещё. А я… я тобой одержима.       Её слова не всегда звучали внятно, она делала паузы, но всё же закончила монолог, так и не взглянув ему в глаза.       — Ты в этом не одна. — Он нежно приподнял её подбородок пальцами и заставил встретиться с ним взглядом.       — Ты говорил о границах…       — Я много чего говорил и много чего делал неправильно. Врал себе, убеждая, что ты лишь моя любимая загадка, хотя уже не представлял жизни без тебя. Меня охватывала паника при мысли, что ты исчезнешь. И да… я хотел решить этот ребус. Но, кажется, впервые проиграл.       Он произносил ужасные слова, но не выглядел человеком, который действительно считает их ужасными. Она не видела в нём горечи, и это настораживало. Но он продолжал:       — Сегодня мы говорим начистоту, Джинни. Так вот, я не готов от тебя отречься. Ты мне нужна. Такая, какая есть. И твоя загадка может остаться неразгаданной. Но я не смогу сдаться и перестать пытаться. Это уже стало частью моей одержимости тобой.       Его голос бурлил от эмоций, никогда прежде не выходивших на поверхность столь явно. Она сжала его руки. Эмоции распирали её, и она не знала, как себя остановить. Ей никогда не удавалось сдерживаться. Внутри всё горело.       Картонной Джинни больше не существовало. И она видела отблеск этого огня в его глазах.       — Ты… что-то узнал, не так ли?       Она боялась задавать этот вопрос, боялась ответа, но не могла промолчать. Это было частью его, а если она хотела быть с ним, то придётся принять и это.       Он сосредоточенно свёл брови на переносице, выдержал паузу, а затем уже более спокойным голосом проговорил:       — В тебе есть нечто, Джинни, что уже никогда не уйдёт. Что-то, укоренившееся так глубоко, что стало частью тебя. Это тень Тома Реддла.       Последняя фраза мгновенно разрушила доверительную атмосферу. Это имя встало между ними, как прозрачная стеклянная стена. Она похолодела.       — Что ты имеешь в виду?       — Его дневник повлиял на твоё магическое ядро. Я искал ответы, но ничего не нашёл.       Он покачал головой, смиряясь со своим поражением.       — Это часть тебя. Придётся принять её и жить с ней. Так же, как жить с болью, которую вызывают у тебя воспоминания о Гарри.       Она уже открыла рот, готовая громко сопротивляться, но остановила себя на вдохе и заставила себя слушать дальше.       — Ты и без них полноценная личность. Хотя некоторых фрагментов не хватает, ты всё ещё ты. Но ты слишком долго жила в контакте с другой душой. Эта пустота всегда будет требовать, чтобы её заполнили. Когда-то ты заполнила её Гарри. А теперь пытаешься сделать то же самое со мной.       Он говорил, а слова будто отскакивали от неё, не желая становиться частью их разговора. Страх сковал её и заставил замереть, но Тео не останавливался.       — Я всё это время искал способ убрать это из тебя. Как занозу. Как проклятие. Как след чужой магии.       Он вновь внимательно смотрел на нее, пытаясь найти что-то в её лице.       — Но это не заноза. Это уже ткань рубца. Если я вырежу его, то вырежу вместе с ним и тебя.       Она в ужасе слушала его, пытаясь осознать последствия сказанного. Она всё равно нуждалась в нём. Но не потому, что была безумной по своей природе, а просто из-за грёбаного дневника?       Джинни осторожно озвучила свою мысль:       — То есть… моя любовь к тебе ненастоящая, Тео?       Он замер. Она впервые произнесла это слово вслух. Они называли это по-разному. Боялись самого простого определения. Но разве не глупо было молчать?       — Я не думаю, что наши чувства ненастоящие. Но мы… натуры увлекающиеся, мягко говоря. — Он улыбнулся и провёл рукой по её лицу, вытирая мокрые дорожки. — А в чём причина, думаю, не так уж важно.       — И что мне теперь делать с этой тенью Волдеморта внутри?       — Использовать её.       От удивления у неё расширились глаза.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты обращаешься к ней через письмо. Раньше ты этого не знала и делала неосознанно. Теперь можешь попробовать изменить стратегию. Если захочешь обрести мир с самой собой.       Она поёжилась. Да, письмо было самым действенным способом спровоцировать воспоминания и всплески магии. Но это было страшно. Она не хотела терять контроль.       — Если я снова начну писать, вернётся вся эта свистопляска с неконтролируемыми воспоминаниями и выбросами магии.       — Да, никаких гарантий нет. Но теперь ты знаешь, к какой части себя обращаешься. Я буду рядом, если захочешь.       — Х-хорошо, — заикаясь, произнесла она, всё ещё неуверенно глядя на него.       — Джинни. — Он придвинулся ближе и взял в ладони её лицо. — Это твой выбор. Хочешь — можешь попытаться. Если же тебя устраивает то, что есть, делать это необязательно.       Он не давил, но она видела… видела, что он ещё не всё сказал.       — Ну же, Нотт, не тушуйся. Скажи уже до конца всё, что думаешь, — усмехнулась она дрожащими губами.       — Выбор за тобой. Но я прошу тебя ответить самой себе на один вопрос. Ты хочешь вернуть себя и жить полной жизнью, даже если для этого придётся столкнуться с тьмой внутри?       — Милый Тео, ты не оставил мне выбора.       Она горько улыбнулась.       — Все твои слова подводили именно к этому. К злой, ужасной правде. И ты ещё смеешь притворяться, будто не настаиваешь. Но… ты сказал, что будешь со мной. И не оставишь мою загадку в покое, пока не разгадаешь. Значит, мы пройдём этот путь вместе.       И они шли.       Как оказалось, дорогу осилит идущий. А если рядом есть тот, кто поддержит, когда силы тебя оставят, это втройне верно.       Джинни доверилась ему и попробовала писать. Она сидела за тем самым письменным столом в своей гостиной, а Тео был рядом на диване.       Она глубоко вдохнула и взяла в руки перо. То самое — красивое, тёмное, с зелёным отливом и серебряным наконечником. Она сама неосознанно связала его со своей магией, ядром и памятью. Что, если не оно, лучше всего подходило для общения с тёмной частью себя?       На мгновение она закрыла глаза, затем окунула перо в чернила и начала выводить неровные строчки. Поначалу каждое слово давалось с трудом. Потом перо всё быстрее заскользило по пергаменту. Почерк был будто не её. Точнее, её, но много лет назад.       Привет. Не знаю, кому пишу…       Строка вышла кривой. Почти детской.       Джинни усмехнулась, но в горле стоял ком.       Тео сидел на диване в нескольких метрах от неё. Достаточно близко, чтобы она слышала его дыхание. Достаточно далеко, чтобы не видеть, что именно она пишет. Она сама так попросила. Не смотреть через плечо. Не подсказывать. Не говорить, где больнее и куда следует надавить. Просто быть рядом.       Писать оказалось сложнее, чем она думала. Джинни снова опустила перо.       Наверное, тебе.       Той части меня, которую я всё время пыталась задушить, закопать или отдать кому-нибудь другому.       Перо замерло.       Ничего не произошло. Ни вспышки. Ни провала. Ни чужого голоса в голове. Только её дыхание, слишком громкое в маленькой гостиной, и едва слышный скрип пера, когда она заставила себя продолжить.       Я ненавижу тебя.       Чернила блеснули влажной чёрной полосой.       Хотя, если быть честной, скорее стоит написать, что я ненавижу себя, ведь ты — часть меня. За то, что не справилась. За то, что так и не смогла пересобрать себя. Пережила, но не смогла похоронить мечту. Я запихнула её куда подальше, притворяясь, что её больше нет. Но она была. И та бесконечная тяга к Гарри, а затем к Тео — это твоих рук дело? Но нет, это я. В этой самой дикой одержимости это всё ещё я. Ты вошёл туда, куда я сама ещё не нашла дороги. А ты смог. Но ты лишь обнажил то, что и так было во мне.       Не такие уж мы и разные, да, Том Реддл?       Ты хотел, чтобы тебя любили. Я тоже. Но когда это превратилось в чувство, которое я уже не могла контролировать? А у тебя? Как было у тебя? Что было внутри? Я никогда этого не узнаю.       Но твоя тень навсегда останется со мной. И она будет питаться моей ненавистью, если я позволю. Я устала её кормить.       На последней фразе что-то внутри сжалось.       Джинни судорожно вдохнула.       — Дыши, — тихо сказал Тео.       Всего одно слово. Она не отвела взгляда от пергамента, но вдохнула. Потом ещё раз.       Я хотела летать.       Я хотела играть за «Гарпий».       Я хотела ребёнка.       Я хотела быть женой, сестрой, дочерью, ведьмой, женщиной, которая сама знает, чего хочет.       Буквы поплыли перед глазами. Она задыхалась. В груди всё сжалось в комок, и она никак не могла расправить лёгкие, чтобы сделать вдох. Было так больно, что хотелось отбросить пергамент и сжечь его, но нельзя. Она ещё не договорила.       Я хотела так много, что, когда всё исчезло, проще было захотеть одного человека.       Джинни всё-таки подняла глаза на Тео. Их взгляды встретились. В его глазах она увидела агонию человека, который хотел броситься к ней и помочь. Тео смотрел, но не произнёс ни слова. Она любила его за это почти невыносимо. За то, что он наконец молчал там, где раньше начал бы объяснять.       Я всё ещё хочу его. Но пришло время взглянуть правде в глаза: мне никогда не будет его достаточно. Ничто одно не может заполнить пустоту, которую я ощущаю так давно, как только себя помню. Даже его огромной любви не хватит. Но я могу позволить этой пустоте наполняться другим: людьми, делами, мечтами, простыми днями. Я не хочу, чтобы он был единственным местом, где я существую. Я хочу жить.       Перо дрогнуло в её пальцах.       На секунду ей показалось, что в комнате стало тише. Воздух будто наполнился невидимой тяжестью, знакомой и в то же время забытой. Свеча на подоконнике, которую она не зажигала, вдруг дрогнула. Фитиль почернел. Затем вспыхнул маленький неровный огонёк.       Джинни перестала дышать.       Огонёк был жалким. Крошечным. Дрожал так, словно мог погаснуть от любого движения. Но он был.              — Тео, — прошептала она.       Внутри начало зреть тепло, сначала совсем слабое, едва различимое, но постепенно оно превратилось в настоящий жар. Свеча вспыхнула ярче.       Это было похоже на чувство, охватившее её тем далёким декабрьским вечером, когда она ворвалась в его сознание и поняла, что внутри что-то сдвинулось. Но тогда это была вспышка, а теперь в ней едва заметно горела и не затухала сила, которая, казалось, давно покинула её.       Тео поднялся с дивана и остановился рядом.       — Вижу.       И всё.       Если бы он сказал больше, она бы, наверное, распалась. Если бы слишком явно обрадовался, превратил этот маленький огонь в триумф их лечения, она бы не выдержала и снова спряталась. Но Тео лишь смотрел на свечу, словно понимал: это не его победа.       Это её ответ.       — Это ведь не значит, что всё вернулось? — спросила она.       — Нет.       Он продолжал смотреть на пламя — маленькое, неровное, но настоящее. Оно всё ещё дрожало, но уже не гасло. Тео мог заверить её, что теперь всё будет иначе, что все бури миновали и впереди их ждёт только хорошее. Но он никогда не лгал ей в подобных вещах.       — Тогда что это значит?       Тео долго молчал.       Потом сказал:       — Что ты услышала себя.       Она закрыла лицо руками и заплакала. Громко, навзрыд, как давно себе не позволяла. Не сдерживалась, не пыталась сохранить лицо — просто рыдала, сотрясаясь всем телом. Но ощущение тепла внутри не проходило. Оно было настоящим. Было её. И она выбирала его. Выбирала себя.       Тео коснулся её плеча только тогда, когда она сама к нему потянулась.       Она вцепилась в его футболку, уткнулась лицом ему в грудь и почувствовала, как его руки крепко обнимают её. Но не так, будто он удерживает её от падения. Скорее так, будто наконец поверил, что она стоит сама.       — Я всё ещё хочу тебя, — глухо произнесла она.       — Я знаю.       — Это не прошло.       — Я и не хотел, чтобы проходило.       Она отстранилась и посмотрела ему в лицо.       — Это будет нелегко.       — Я и не рассчитывал на лёгкий путь.       — Нам придётся ещё какое-то время скрываться. Но в один прекрасный день весь мир о нас узнает.       — Я буду ждать этого дня.       — Я буду учиться не тонуть в тебе.       — А я — в тебе.       Джинни хрипло рассмеялась.       — Звучит ужасно.       — Невыносимо.       Свеча на подоконнике вспыхнула чуть ярче.       Они оба посмотрели на неё.       — Это я сделала? — спросила Джинни.       — Думаю, да.       — Не ты?       Тео поднял руки, словно его поймали на месте преступления, но на этот раз он действительно был невиновен.       — Клянусь своим подпорченным именем.       Она снова рассмеялась сквозь слёзы — неровно, некрасиво, живо. Не Патронус. Не щит. Не возвращение прежней Джинни Уизли, которого все так долго ждали.       Только маленькое пламя. Но оно горело.       Впереди будут новые письма. Новые вспышки. Новые провалы. Дни, когда она снова возненавидит свою память. Ночи, когда Тео придётся напоминать себе не входить туда, куда его не звали. Правила, которые они нарушат, и правила, которые научатся беречь как единственный способ не разрушить друг друга.       Но в этот день она поняла: её путь не закончился.       Просто он больше не вёл назад — к девочке, отчаянно искавшей того, кто заполнит пустоту. Он вёл дальше. К женщине, у которой были свои страхи, своя боль, своя память, своя тень и свой огонь.       И на этом пути она была не одна. Рядом с ней шёл Теодор Нотт. Не впереди, не вместо неё, не внутри. Рядом.       На подоконнике тихо горела свеча. И этого оказалось достаточно.