Без неё

Зал был погружён в полумрак, и тишина здесь жила своей жизнью — не пустая, а выжидающая, словно каждый камень впитывал страх и шёпоты тех, кто уже стоял на этом месте. Беллатриса стояла на коленях, не смея поднять взгляд. В её груди всё ещё гудело эхо недавнего боя — ярость, азарт, почти наслаждение… и раздражение. Раздражение от того, что всё пошло не так. — Мы вышли к дому Медоуз, милорд, — начала она, стараясь держать голос ровным. — Всё было подготовлено. Но нас уже ждали. Она услышала, как он медленно выдохнул. Этот звук был почти незаметным, но Беллатриса знала — он думает. — Нас ждали, — повторила она тише. — Поттер, Блэк… и ещё одна. Она заставила себя поднять глаза. — В маске. Пауза затянулась. Лорд не двигался, но в воздухе словно что-то сжалось, стало плотнее. — Она вела бой, — продолжила Беллатриса, и в её голосе впервые прозвучало нечто большее, чем просто доклад. — Не как они. Не как Орден. Она… распределяла нас. Разделила. Сбивала. Давила. Перед глазами вспыхнули обрывки — огонь, крики, заклинания, летящие слишком точно. — Она знала, куда бить, — добавила Белла уже тише. — Знала, что сказать. Лорд слегка повернул голову. — Что именно? Беллатриса сжала губы. — Личное. Слово далось ей тяжелее, чем любое другое. — Она говорила Долохову о его семье. Нотту — о ребёнке. Она знала их слабости… и пользовалась этим. В зале стало холоднее. — И тебя, — тихо произнёс он. Это не был вопрос. Беллатриса почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. — Она пыталась, — быстро ответила она. — Пыталась посеять сомнение. Ложь. Провокации. Она выдержала паузу, прежде чем добавить: — Но это не имело значения. Лёгкое движение пальцев — и Беллатриса едва удержалась, чтобы не вздрогнуть. — Ты уверена? Теперь это уже был вопрос. Она склонила голову. — Да, милорд. Несколько секунд он молчал. Долго. Слишком долго. — Авроры, — произнёс он наконец. — Они появились быстро? — Слишком, милорд. И вот теперь тишина изменилась. Она перестала быть просто напряжённой — в ней появилась холодная, почти осязаемая мысль. Лорд медленно сделал шаг. — Значит, они знали. Беллатриса не ответила. Ответ был очевиден. — Они знали место, время… состав. Он говорил спокойно, почти отстранённо, но в этих словах было что-то тревожное — как будто он собирал картину, которая ему не нравилась. — И выставили против нас не просто защиту. Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям. — А инструмент. Беллатриса стиснула пальцы. — Эта женщина… — продолжил он, — не случайность. Тишина натянулась, как струна. — Она знает слишком много. Пауза. — Слишком точно. Ещё шаг. — И действует… слишком уверенно. Беллатриса впервые почувствовала, как внутри поднимается что-то неприятное. Не страх — нет. Она не боялась. Но это было похоже на… сомнение. Редкое, чуждое чувство. — Среди вас есть тот, кто говорит больше, чем должен, — произнёс Лорд тихо. И теперь это уже был не вывод. Это было решение. Беллатриса резко подняла голову. — Милорд, среди нас— Он поднял руку, и она замолчала. — Все подлежат проверке. Слова упали тяжело. — Каждый. В груди у Беллатрисы что-то сжалось, но она лишь кивнула. — Да, милорд. Он отвернулся, делая несколько шагов по залу. — Долохов, — произнёс он спустя мгновение. И в этом имени прозвучало больше, чем просто интерес. — Захвачен. Беллатриса стиснула зубы. — Да. Пауза. — Жив? — Да, милорд. Он остановился. И вот теперь в его движении впервые появилось нечто резкое. — Полезно. Слово прозвучало сухо. — Но ненадёжно. Он смотрел куда-то мимо неё, будто уже просчитывая ходы. — Орден будет держать его. Пауза. — Будет ломать. Беллатриса подняла голову. — Мы вытащим его. Лорд медленно перевёл на неё взгляд. — Как? Вопрос прозвучал спокойно. Но ответа у неё не было. И это молчание длилось дольше, чем ей хотелось. — Азкабан, — произнёс он. — Сейчас не то место, откуда просто «забирают». Он прошёлся по залу, медленно, размеренно. — Прямой штурм — глупость. Пауза. — Переговоры — слабость. Ещё шаг. — Остаётся… ждать. Это слово ему явно не нравилось. Беллатриса это почувствовала. — Милорд… Он остановился. — Он выдержит, — сказала она. Теперь в её голосе была уверенность. — Он не сломается. Лорд смотрел на неё несколько секунд. — Я знаю. И это было правдой. Но это не решало проблему. Тишина снова накрыла зал. Тяжёлая, вязкая. В ней теперь было всё — злость, расчёт, раздражение… и что-то новое. Недоверие. Лорд медленно сжал пальцы. — Найдите её. Слова прозвучали чётко. — Найдите того, кто дал Ордену это преимущество. Пауза. — И устраните. Беллатриса склонила голову. — Да, милорд. Она поднялась только когда он отвернулся. И уже выходя из зала, впервые за долгое время поймала себя на мысли, которая ей не понравилась. Он начал сомневаться. Не в врагах, в своих. Камеры под Министерством никогда не были по-настоящему тихими. Здесь тишина жила иначе — с эхом шагов, с приглушёнными стонами, с тяжёлым, влажным воздухом, который, казалось, оседал в лёгких и не хотел выходить. Грюм стоял у решётки, не отрывая взгляда от фигуры за ней. Антонин Долохов сидел на каменной скамье, опершись локтями на колени, и смотрел в пол. Спокойный. Слишком спокойный для человека, которого только что вытащили из боя и заковали в цепи. Грюм скривился. — Нападение на дом министра, — процедил он, — и это всё, что у нас есть. Сзади послышались шаги. — Этого недостаточно? — хмыкнул Сириус, прислонившись к холодной стене. — Недостаточно, — резко ответил Грюм, даже не оборачиваясь. — Им дадут срок. Большой, да. Но не тот, который нужен. Он перевёл взгляд на соседние камеры, где держали братьев Лейстренджей. Рудольфус стоял, держась за прутья, Рабастан сидел в глубине, но оба внимательно слушали. — Мне не нужен срок, — продолжил Грюм. — Мне нужно, чтобы они там сгнили. Гермиона стояла чуть поодаль, сжав руки перед собой. Её взгляд метался между камерами. — Я пытаюсь вспомнить, — тихо сказала она. — В этом времени… что именно они уже сделали… но… Она покачала головой. — Ничего конкретного. Основные преступления позже… гораздо позже. Грюм недовольно выдохнул. — Значит, у нас почти ничего нет. — У вас есть мы, — раздался спокойный голос. Все обернулись. Веспера спускалась по каменной лестнице, рядом с ней шёл Гидеон Пруэтт. Их шаги звучали уверенно, как будто это место не давило на них так, как на остальных. — И когда вы двое успели спеться? — пробормотал Сириус, прищурившись. Гидеон только усмехнулся. — Когда стало ясно, что у нас одинаково плохие идеи. Веспера остановилась рядом с Грюмом, скользнув взглядом по камерам. Её глаза на мгновение задержались на Долохове, но выражение лица не изменилось. — Нам нужно разрешение, — сказала она. — На проведение допросов с сывороткой правды. В моём поместье. Грюм повернулся к ней. — В поместье? — Там защита лучше, — спокойно ответила Веспера. — И никто лишний не сунется. Сириус тихо присвистнул. — Ты решила устроить частную пыточную? Веспера даже не посмотрела на него. — Я решила ускорить процесс. Гермиона шагнула ближе. — Подожди, — она нахмурилась. — Если использовать сыворотку, нам нужны конкретные вопросы. Обвинения. Нам нужно знать, что спрашивать. Она посмотрела на Весперу. — Что они уже сделали? В этом времени. Веспера хмыкнула. — За нападение на дом министра им и так дадут достаточно. — Мне недостаточно, — резко сказал Грюм. Веспера перевела на него взгляд. — Им дадут срок, — продолжил он. — Они отсидят… выйдут… и снова возьмутся за палочки. Он шагнул ближе. — Мне нужно, чтобы они не вышли. Пауза. Веспера замолчала. Её взгляд на секунду стал отстранённым, будто она перебирала в голове цепочки событий. — У Лейстренджей есть лаборатория, — произнесла она наконец. Все сразу напряглись. — Тайная, — добавила она. — Варят запрещённые зелья. Хранят ингредиенты, которые даже продавать нельзя, не то что держать у себя. Сириус фыркнул. — Они? Зелья? — Они тупы, — спокойно согласилась Веспера. — Но варят отлично. Гидеон тихо присвистнул. — Если это подтвердится… — Подтвердится, — перебила она. — Я знаю, где искать. Грюм прищурился. — Этого уже достаточно. — Более чем, — кивнул Гидеон. — Незаконные зелья, запрещённые ингредиенты… это серьёзно. Гермиона нахмурилась. — А Долохов? Веспера перевела взгляд на камеру. Антонин поднял голову, будто почувствовав внимание. — Его можно отдать России, — спокойно сказала она. Сириус повернулся к ней. — Серьёзно? — Он там наследил не меньше, чем здесь, — ответила Веспера. — Его там ищут. Давно. Грюм задумался. — Международный запрос… экстрадиция… Он кивнул сам себе. — И там его закроют надолго. Веспера чуть отвела взгляд. — Надолго, — тихо повторила она. Она не сказала, что там у него будет шанс. Шанс увидеть родителей. Сестру. Шанс, которого он сам себя лишил. Грюм уже мысленно собирал план. — Значит так, — произнёс он. — Пруэтт, готовь людей. Проверим лабораторию. — Уже, — усмехнулся Гидеон. — Селвин, — Грюм перевёл взгляд на Весперу, — оформляй разрешение на допрос. Она кивнула. — Сделаю. Гермиона смотрела на неё внимательно. Слишком внимательно. Но ничего не сказала. Сириус же только покачал головой. — Знаешь, — пробормотал он, — иногда мне кажется, что ты играешь в эту войну, как в шахматы. Веспера наконец посмотрела на него. — Ошибаешься, Блэк. Пауза. — В шахматах фигуры не чувствуют. Её взгляд на секунду потемнел. — А здесь… слишком много тех, кого приходится жертвовать. Прошло почти семь месяцев. Война не закончилась — она просто затаилась, будто зверь, который на время лёг в тень, чтобы набраться сил перед новым рывком. Нападения случались реже, Орден дежурил, Пожиратели исчезали и появлялись, Министерство делало вид, что контролирует ситуацию. Всё двигалось… но будто в полсилы. Зато жизнь — та самая, обычная, человеческая — продолжала идти. И это было самым болезненным. Веспера всё чаще появлялась в домах чистокровных семей. Чаепития, ужины, прогулки — под предлогом приличий, воспитания, будущего. Благодаря Вальбурге двери открывались легко, и вскоре она уже была не просто «той самой Селвин», а желанной гостьей. Она подружилась с Нарциссой. С Люциусом. И каждый раз, глядя на них, ей становилось странно. Они были такими… молодыми. Живыми. Люциус — ещё без той холодной, выверенной надменности, которая появится позже. Нарцисса — мягче, теплее, с живыми глазами и лёгкой улыбкой, которую в будущем она почти перестанет позволять себе. И в ней, под сердцем, рос он. Драко. Её Драко. Нарцисса была на восьмом месяце, и Веспера ловила себя на том, что слишком часто смотрит на её живот. Слишком долго. Слишком внимательно. Будто пыталась увидеть его уже сейчас. Понять, почувствовать, убедиться, что он есть. Что он будет. И что в этот раз… всё будет иначе. Иногда Нарцисса смеялась и брала её за руку, рассказывая о будущем, о страхах, о том, каким будет ребёнок. — Думаешь, он будет спокойным? — спрашивала она с лёгкой улыбкой. Веспера смотрела на неё чуть дольше, чем следовало. — Нет, — тихо отвечала она. — Он будет… упрямым. И Нарцисса только смеялась, не понимая, насколько это правда. Люциус наблюдал за этим молча, с лёгким прищуром, но ничего не говорил. Он чувствовал — Веспера относится к ним иначе. Не как к знакомым. Не как к союзникам. Глубже. Слишком глубоко. В других домах происходило то же самое. Амелия Забини принимала поздравления — снова вдова, снова с состоянием, и с ребёнком под сердцем. Люди шептались, сочувствовали, завидовали, строили догадки. Веспера смотрела на неё и думала только об одном: «С такой матерью ты выживешь.» Паркинсоны готовились к пополнению. У Гринграссов уже родилась девочка. Дафна. Маленькая, тихая, с огромными глазами. Когда Веспера впервые взяла её на руки, мир будто на мгновение остановился. Та же линия ресниц. Тот же взгляд. Её Дафна. Живая. Не сломленная. Не лежащая в холодном гробу. Руки дрогнули. Но никто этого не заметил. Она улыбнулась. Аккуратно. Правильно. Так, как должна была. А ночью плакала. Тихо. В подушку. Без звука. Слёзы приходили сами, без предупреждения, душили, выворачивали изнутри. Воспоминания лезли в голову — обрывками, голосами, криками, смехом, который уже никогда не повторится. Она изменит всё. Сделает всё. Чтобы они жили. Чтобы смеялись. Чтобы ругались, бегали по коридорам Хогвартса, летали, спорили, влюблялись, ошибались. Жили. Но чем яснее становилась эта мысль, тем больнее приходило следующее понимание. Они будут жить. Без неё. Она не будет рядом. Не будет тех ночных вылазок, шёпота в коридорах, украденных сладостей, полётов под звёздами. Не будет их. Её. И от этого внутри что-то медленно, но неотвратимо ломалось.

***

Регулус наблюдал. Он не делал этого специально — просто не мог не замечать. Как Веспера смотрит на Нарциссу. На её живот. С таким выражением, которое он не мог расшифровать. Тоска? Боль? Нежность? Слишком много всего сразу. С матерью она была другой. Живой, лёгкой, даже… счастливой. Она смеялась, подхватывала разговоры, поддерживала темы, и Вальбурга, к его удивлению, действительно тянулась к ней. Слишком сильно. Слишком искренне. Регулус это видел. И не понимал. Потому что стоило появиться ребёнку — любому, — или зайти разговору о беременности, как что-то в Веспере менялось. Взгляд стекленел. Уходил куда-то глубже. Далеко. Словно она переставала быть здесь. И это пугало. Потому что это было не наигранно. Это было… слишком настоящим. Он пытался с ней говорить. Не раз. Но каждый раз упирался в ту же стену. Она не оставалась с ним наедине. Не задерживалась дольше нескольких минут. И только в присутствии Вальбурги позволяла себе хоть какое-то общение. Это злило. Сначала — раздражало. Потом — начинало задевать сильнее. Потому что он не понимал. Почему. После пещеры. После всего, что произошло. Она знала его. Он был уверен. Знал это по её взгляду тогда. По тому, как она смотрела. Как говорила. Но теперь — будто отталкивала. Осознанно. И это было хуже всего. Лорд тоже изменился. Не внешне — нет. Но атмосфера вокруг него стала другой. Жёстче. Холоднее. Проверки стали чаще. Дольше. Глубже. Он не доверял. Никому. После провала у дома Медоуз, после ареста Долохова и Лейстренджей, после странной, слишком точной работы Ордена — что-то сдвинулось. Подозрение. Оно не было высказано вслух. Но оно было в каждом взгляде. В каждом вызове. В каждом легком касании чужого сознания. Регулус держался. Окклюменция давалась ему хорошо. Он выстраивал стены, закрывал мысли, прятал воспоминания. Пещера. Веспера. Маска. Он не позволял Лорду увидеть этого. Не позволял даже приблизиться. И каждый раз, выходя из-под этого взгляда, чувствовал, как напряжение остаётся в теле, как будто его только что пытались вскрыть изнутри. Он знал. Если Лорд узнает — всё закончится. Для него. Для неё. Для всех. Он не знал, что хуже: страх разоблачения или осознание того, что правда уже слишком близко. И, возможно, рано или поздно она всё равно всплывёт. Вечер в доме Блэков обещал быть шумным. Не таким, как те строгие, выверенные ужины, где каждый жест был отточен, а слово — продумано. Сегодняшний приём был иным — праздником, где под маской приличий скрывались амбиции, ревность, показная роскошь и тёмное, почти осязаемое напряжение. День рождения Беллатрисы Лейстрендж не мог быть спокойным. Вальбурга настояла. Настояла так, как умела только она — без крика, без давления, но так, что отказ становился невозможен. — Ты пойдёшь с Регулусом, — сказала она Веспере за чаем, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. И Веспера согласилась. Неохотно. Почти сквозь сжатые зубы. Регулус же… светился. Он сам не понял, в какой момент это произошло. Когда лёгкое любопытство сменилось вниманием, внимание — интересом, а интерес — чем-то гораздо более глубоким, почти болезненным. Он ловил себя на мыслях о ней чаще, чем хотел бы. На том, что ищет её взгляд в толпе. На том, что запоминает каждое её слово. И на том, что ему этого мало. К восьми вечера он стоял в гостиной поместья Селвинов. Камин впервые за долгие месяцы открылся для него, и это уже было… чем-то значимым. Он не сел. Не смог. Просто стоял, глядя на лестницу, стараясь унять странное напряжение в груди. И когда она появилась — время будто замедлилось. Веспера спускалась медленно, не спеша, будто не замечая того, какое впечатление производит. Красное платье плотно облегало её фигуру сверху, подчёркивая линию плеч, изгиб талии, мягко очерченное декольте. Ткань ниже плавно переходила в струящийся шёлк, лёгкими волнами расходящийся при каждом шаге, словно тёплое пламя, стекающее к полу. Разрез, едва заметный при движении, открывал линию ноги — не вызывающе, но достаточно, чтобы взгляд невольно задерживался. Её волосы, пепельные, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди, смягчая образ, делая его не выверенным, а живым. Несколько локонов касались шеи, и это странным образом притягивало взгляд сильнее, чем любое украшение. Регулус не сразу понял, что перестал дышать. Он просто смотрел. И не мог отвести глаз. Веспера остановилась на последней ступени и чуть приподняла бровь, заметив его состояние. — Надеюсь, ты не собираешься стоять так весь вечер, — спокойно сказала она, поправляя перчатку. Голос вернул его к реальности. Регулус моргнул, будто выныривая из воды, и слегка усмехнулся, хотя в груди всё ещё было странно пусто. — Я… просто думаю, — произнёс он, — что Вальбурга сегодня будет особенно довольна. Веспера тихо хмыкнула. — Не обольщайся. Это не ради неё. Она подошла ближе, и тонкий аромат её духов — что-то тёплое, с лёгкой горечью — коснулся его прежде, чем он успел это осознать. — Тогда ради кого? — спросил он, чуть наклоняя голову. Она посмотрела на него. На секунду дольше, чем обычно. — Ради того, чтобы не вызывать лишних вопросов. Пауза. — И не портить вечер. Регулус кивнул. Но не отвёл взгляда. И в этот момент он окончательно понял — что уже слишком глубоко. Слишком далеко. И назад дороги, скорее всего, нет. Он протянул ей руку. — Идём? Веспера на мгновение задержала взгляд на его ладони, а затем вложила свою. — Идём, — тихо ответила она. И камин вспыхнул зелёным пламенем.