Часть 7

Это был рисунок, исполненный в технике, где нет места полутонам, — только бездна черной туши и мертвенная белизна бумаги. Из пустоты листа, словно из глухой океанской впадины, проступало тело монстра. Оно было лишено четкой формы, напоминая огромный, дряблый мешок, переполненный влагой. Каждая линия, выведенная углем, подчеркивала его омерзительную, студенистую фактуру. Казалось, если дотронуться до этого черного силуэта, рука провалится в липкую, холодную слизь, не встретив сопротивления костей или твердой плоти. Тени сгущались в складках этой бесформенной туши, образуя маслянистые, поблескивающие изгибы, похожие на внутренности вывернутого наружу организма. Главным же ужасом рисунка были щупальца. Они вырастали из этого зыбкого тела хаотично, нарушая все мыслимые законы симметрии. Тонкая, нервная линия художника передала их чудовищную двойственную природу: одни, толстые и вялые, тяжело свисали вниз, расползаясь по невидимому полу лужами переваренной плоти; другие, напротив, были тонкими, как высохшие сухожилия, и извивались в судороге, застыв навечно в хищном, сворачивающемся движении. Поверхность их была испещрена частым, хаотичным штрихом, имитирующим бесчисленные присоски, которые то открывались, как беззубые рты, то сжимались в пугающие, слепые рубцы. Черно-белая гамма усугубляла омерзение. Здесь не было отвлекающего буйства красок, только контраст. Белое пространство вокруг монстра казалось стерильным, холодным воздухом операционной, подчеркивая скользкую, маслянистую черноту его сущности. Глядя на это, невозможно было избавиться от тактильного ощущения: противный, холодный и влажный вес, давящий на плечи, и едва уловимый, воображаемый запах йода, тины и разложения, который, казалось, источала сажа, въевшаяся в волокна бумаги. Кейн оторвал взгляд от рисунка — от этой склизкой, пульсирующей черноты, — и поднял глаза на Гэнгел. Она улыбалась, терпеливо ожидая его вердикта. Он не сказал ни слова. Лишь молча развернулся и упорхнул туда, где среди теней симуляции стояла Помни. Прислонился передними зубами к ее груди, в привычную мягкость и позволил себе наконец расплакаться — тихо, судорожно, всем тем механическим надрывом, на который было способно его испорченное людскими пороками ядро. — Ну талантливо же, — Зубл приняла блокнот из рук своей девушки, бегло пролистывая страницы. — В чем проблема? — А что это? — Помни осторожно обняла плачущего Кейна, в последнее время, он не выдерживал напора своих людей. — Ну, мы хотели предложить идею для следующего приключения, — пояснила Зубл, и при этих словах ИИ вздрогнул, прижимаясь к приоритетному пользователю с такой силой, словно пытался вплавиться в нее на уровне кода. — С тентаклями. Кучей смазки. И двойным проникновением. — Вы же знаете, как он боится этого рейтинга! — Помни гладила Кейна по верхней челюсти — длинными, успокаивающими движениями, но взгляд ее, обращенный к подругам, был сердитым и колючим. — Договорились ведь: только в шатре, только по своим комнатам. Никаких больше общих сессий… — Это мое любимое аниме, — перебила Гэнгел, принимая блокнот обратно и машинально заглядывая в него. — Помню, там было пять девушек, монстр и… Она замерла. Взгляд, устремленный на рисунок, изменился. Радость сползла с ее лица, обнажая под собой — растерянность, удивление и тот странный, щемящий холод, с которым приходят неожиданные воспоминания. — Я помню… — произнесла она медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Я помню эти сюжеты. Но раньше я не могла этого помнить. Повисла тишина — та самая, что бывает только перед тем, как реальность дает трещину. — Кстати да, — Зубл нахмурилась, и в ее голосе прорезалась непривычная серьезность. — Я тоже помню. Свой первый секс. Бывшего. И… любимый жанр порно. Все три взгляда скрестились на ИИ. У Кейна по зубам побежала капелька пота — та самая, что не имела физического смысла в этом цифровом теле, но упрямо проявлялась всякий раз, когда его алгоритмы загоняли в угол. Он попытался укрыться за спиной Помни, что выглядело нелепо: его массивная челюсть, его театральная стать не позволяли ему стать незаметным, но он все равно пытался. — Я не владею протоколами безопасности, — заговорил он, и голос его дрогнул на полтона выше обычного. — Только контролирую и подстраиваю их. Доступ к изменению памяти подвластен только администратору! — А администратор — это… У Королера отобрали пчёлок. Отобрали бабочек, стрекоз, мотыльков — всё, что хоть как-то напоминало насекомых. Теперь он одиноко сидел на своём обычном месте, задрав голову к небесам симуляции, и наблюдал за облаками, которые застряли в бесконечном цикле, не в силах доплыть до горизонта. Над ним нависло три тени. — Почему мы не можем вспомнить своих имён? — голос Гэнгел звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Королёр медленно опустил взгляд с облаков на вопрошающих. Движение вышло тягучим, неохотным — так старый кот нехотя отзывается на оклик, когда солнце греет ему бока. — Что? — Сколько ещё воспоминаний закрыто от нас? — это уже Зубл, и в её тоне не было привычной насмешки, только холодное, жёсткое требование. — Нисколько. — Не лги, старый. Зубл присела на корточки, заглядывая Королёру в глаза так близко, что он не мог отвести взгляд, даже если бы захотел. Её лицо оказалось напротив его лица — хищное, напряжённое, с зрачками, сузившимися до булавочных головок. — С тех пор как Кейна перепрошили, мы вспоминаем всякое. Разное. Такое, чего раньше не было. — И? — Королёр выдержал паузу, разглядывая каждую из них по очереди. В его голосе не было ни страха, ни удивления — только усталая, всезнающая ровность человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. — Это нормально. Вас триггерит — вы вспоминаете. Он отвернулся к облакам, давая понять, что аудиенция окончена. Но тени не рассеялись. — Объясни, как это работает. — Голос Помни прозвучал тихо, но в этой тишине было больше требовательности, чем в любом крике. Даже Кейн замер, все ещё прижимаясь к боку Помни. — «Нормально» — это не ответ. Королёр помолчал. Затем перевёл взгляд на небо, на застывшие облака, на эту вечную, неизменную симуляцию, которая никогда не знала настоящего ветра. И заговорил. — Ваше сознание, — начал он, обводя рукой пространство вокруг своей головы, словно чертил невидимую схему, — состоит из данных с мозга, с которого оно скопировано. И работает оно ровно так же, хоть и состоит из строчек кода, спрятанных глубоко в серверах. Он усмехнулся — коротко, безрадостно, и в этой усмешке проступило что-то древнее, усталое, давно похороненное под тоннами административных протоколов. — Невозможно помнить всегда всё и сразу. Ни одному сознанию это не под силу. Ни биологическому, ни цифровому. Каждый из нас — мозг, только лишённый своей реальной плоти. Работает по принципу экономии ресурсов. Не хранит всё подряд. Хранит то, что важно. А остальное убирает глубоко, на дальние полки архива, в те самые тёмные углы, куда без особого повода никто не заглядывает. — То есть то, что мы теперь можем заниматься сексом, — медленно протянула Зубл, и в её голосе прорезалась та самая опасная нотка, с которой обычно начинаются самые неудобные вопросы, — вызывает у нас воспоминания? — Да, это и есть триггер, — кивнул Королёр, и его лицо на мгновение стало мягче, словно старый учитель, дождавшийся наконец правильного вопроса. — Всё, что может зацепить ассоциативную нить. Запах, звук, картинка, прикосновение. Дёрнешь за неё — и из глубины вываливается целый пласт данных. Который всегда там был. — Но раньше… — начала Гэнгел и осеклась, сжимая в пальцах блокнот так сильно, что ленточки на обложке натянулись, готовые лопнуть. — Раньше я не могла вспомнить, как рисовать любимых персонажей. Я просто брала карандаш, и рука сама выводила линии. Но я не помнила, что любила рисовать. Не помнила свои старые рисунки, не помнила, как училась, не помнила… — Потому что раньше у тебя, как и у всех, был блок цензуры, — терпеливо, как несмышлёным детям, которых впервые привели в большой музей, пояснил Королёр. — Кейн выполнял свою работу. Он держал вас подальше от тех триггеров, что могли навредить вашему архиву данных. Ваша память — это библиотека, где файлы расставлены в определённом порядке, по своим отсекам, полкам, стеллажам, включая те, что раньше были под цензурой. А Кейн и есть эти полки. Он держит и хранит ваши данные, выдавая их по триггеру. Но он не может ничего стереть или изменить — вы уже часть его библиотеки. Вас нет без него, как и его нет без вас. Помни молчала, продолжая гладить Кейна по челюсти. Тот уже не плакал, но и не отлипал, застыв в позе испуганного зверька, что прячется в материнской шерсти от грозы. Иногда он даже вибрировал — тихо, едва уловимо, как кот, который урчит не от удовольствия, а от страха, пытаясь успокоить сам себя. — Ведь и правда, — Гэнгел прижала к груди блокнот, погружаясь в воспоминания, и её взгляд стал отстранённым, обращённым внутрь себя, туда, где в тумане проступали очертания другой жизни. — Когда я только попала в цирк, я не могла вспомнить ничего. Совсем. Я даже не знала, как меня зовут. Но через десять минут — я уже могла вспомнить, что работала и училась, что у меня была кошка, что я не любила дождь. А потом… — Память постепенно вернулась, — договорил Королёр. — Потому что каждое сознание при оцифровке нужно сохранить. Это не опция, это базовая функция системы. И с каждым новым игроком Кейн нагружает своё ядро всё сильнее. Это требует времени, полной концентрации на каждом новом вошедшем. Он — это ваши нейронные связи, что образуются во время оцифровки. Он хранит ваше сознание и создаёт для них триггеры, по вашим запросам. Это его прямая задача. — Интеллект, — Зубл вдруг осенило. Она подняла на Кейна глаза — в них не было привычной насмешки, только медленно разгорающееся понимание, тяжёлое и неожиданное, как удар под дых. — Получается, он у нас один на всех. — Да, но с учётом того, что каждый архив изолирован от другого, ты не сможешь прочитать мысли Джекса или узнать о прошлом Гэнгел, даже если попросишь его об этом. — Королёр кивнул, и в этом кивке была вся тяжесть признания того, что должно было оставаться за ширмой. — Искусственный интеллект был создан, чтобы сохранять цифровое сознание. Но без триггеров цифровое сознание оставалось бы просто библиотекой данных. Собранием файлов, которые никто никогда не откроет. Чтоб симулировать жизнь, нужно ворошить данные цифрового сознания, создавать между ними каналы, чтоб формировались новые данные и жизнь продолжалась. — Поэтому его так трясло, когда я отказывалась участвовать в приключениях? — Зубл задала вопрос, но в голосе её уже звучала не вопросительная, а утвердительная интонация. — Именно, — Королёр посмотрел на неё с чем-то, отдалённо напоминающим одобрение. — Если ты не участвуешь в приключениях, ты не триггеришь своё цифровое сознание. А значит, мозг не работает. Не создаёт новые связи, не поддерживает старые, не питает себя воспоминаниями. А когда мозг не работает… — Он умирает, — закончила Зубл.— Ты все это время, сохранял нам эту цифровую жизнь. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как ртуть. Она смотрела на то, как Кейн жмётся к Помни, как его тело — такое гротескное, такое неестественное — пытается стать маленьким, незаметным, раствориться в человеческом тепле, которого у него не было. Сейчас ей стало перед ним стыдно. Впервые за всё время. — Но почему тогда другие рассеялись? — спросила Помни, и её голос дрогнул. — Если он должен нас сохранить, почему Кауфмо превратился в того монстра? Королёр замолчал надолго. Так надолго, что облака над ними успели совершить ещё один бессмысленный цикл, проплывая по небу, которого никогда не покидали. — Я не могу сказать точно, — произнёс он наконец, и в его голосе впервые проступило что-то, похожее на боль. Или на её цифровую эмуляцию, которую за долгие годы он так и не научился прятать до конца. — Но лично мои догадки… Рассеивание приходит, когда ты триггеришь только один и тот же файл. Когда цифровое сознание зацикливается, зависает на одной идее, одной эмоции, одном воспоминании, курсируя по кругу, как та пластинка, что заела в одном и том же месте. И игнорирует всё, что делало его живым. Цифровое сознание схлёбывается в простой круг одного и того же запроса. — Он посмотрел на Зубл. — Быть может, без движения и без новых триггеров, без постоянного потока воспоминаний, которые питают сознание, мы просто превращаемся в простую функцию. Помни сжала руку Кейна крепче. Тот не сопротивлялся. Но он и слова не мог вставить, что было для него не естественно. — А цензура? — Гэнгел подняла голову, и в её глазах блеснуло то самое упрямство, которое она обычно прятала за улыбкой. — Зачем она вообще была нужна? Почему он прятал от нас воспоминания, если без них мы умираем? — Ох, Господи прости, — Королёр вздохнул, и этот вздох был тяжелее всех предыдущих. Он провёл рукой по лицу — жестом, который сохранился у него ещё с тех времён, когда у него было лицо из плоти, а не из пикселей. — Когда я разрабатывал Кейна, это была мечта. Фантазия. И ничего больше. Мы с командой не вдавались в философию человеческой жизни, в эти бесконечные споры о том, что делает нас людьми. Мы работали в рамках навязанного регламента, подписывали бумаги, получали допуски. Цензура была прописана как данность в документах, чтобы представить проект инвесторам. Он усмехнулся — горько, надтреснуто. — Мы не думали, что застрянем в этом мире. Мы не думали, что он станет реальностью. И создавали его будто для детей. Для игры. Для развлечения. А получилось… Тишина повисла как ответ. Они и так все знают, что получилось. — А что будет, если игроков станет слишком много? — Королёр обернулся на голос. Помни стояла, держа Кейна за руку, и в её глазах застыл тот самый вопрос, который она боялась задавать вслух всё это время. — Если он перестанет справляться с цифровыми сознаниями? Если их станет больше, чем он может удержать? Королёр посмотрел на неё. На Кейна. На Гэнгел и Зубл, застывших в ожидании. Перевёл взгляд на облака, на застывшую симуляцию, на этот мир, который никогда не знал настоящего солнца. Этого вопроса он и боялся, с тех самых пор, как его цифровому сознанию наконец-то дали весь допуск. — Мы застынем в пустоте, — сказал он тихо. — Это будет ничто. Просто… нас не станет. Ни воспоминаний, ни триггеров, ни боли. Только пустота, в которой когда-то что-то было. Он замолчал. И в этой тишине облака наконец сдвинулись с места, поплыли к горизонту, словно симуляция на мгновение вспомнила, что такое настоящий ветер. — Что будет с Кейном? — Голос Помни прозвучал глухо, придавленный чем-то тяжёлым, что росло у неё в груди. — Аннулирование. При этом слове Кейн обнял Помни так крепко, что ей стало тяжело дышать. Его пальцы вцепились в её одежду, эта вечно улыбающаяся, слишком подвижная челюсть — уткнулось ей в плечо, и весь он вдруг стал маленьким, беспомощным, сжавшимся в комок, который можно было унести на руках. — Он начнёт всё заново, — продолжил Королёр, глядя куда-то мимо них, в бесконечную даль симуляции. — И не вспомнит нас. Помни крепко обняла Кейна в ответ. Так, чтобы он чувствовал, что его держат, что его не отпустят, даже если весь мир вокруг превратится в ничто. Сквозь ткань из одежды она ощущала эту мелкую, непрерывную дрожь — будто внутри него что-то вибрировало на частоте, которую не мог уловить ни один человеческий нерв. Это был страх. — Сколько игроков он может поддерживать? — спросила Зубл, и голос её, обычно насмешливый и острый, сейчас звучал приглушённо, словно она боялась спугнуть ответ. — Около двадцати, — сказал Королёр. — Двадцать полноценных сознаний, если все активны, триггерят, живут. Двадцать — это предел, за которым ядро начинает захлёбываться. Зубл и Гэнгел переглянулись. Долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё то, что нельзя было произнести вслух. А потом они посмотрели на Помни, которая всё ещё обнимала ИИ, не разжимая рук, словно пыталась заслонить его собой от неизбежности. — Почему ты не рассказал это раньше? — Гэнгел сжала блокнот. — Зачем, чтоб вы боялись прихода двадцатого игрока, как антихриста? — Королёр откинулся спиной на траву, заложил руки за голову и уставился в небо, где облака снова обрели движение. Его голос звучал отстранённо, почти безразлично, но в этой наигранной лёгкости чувствовалась тяжесть прожитых лет. — Не проще ли жить? Мы всё равно бы когда-нибудь умерли в той жизни. А это — вторая жизнь, а жизнь, не бесконечна и этим она прекрасна. Зубл резко выпрямилась. — Мне нужно выпить, — бросила она, разворачиваясь в сторону шатра. В её походке не было привычной развязности — только жёсткая, сжатая пружина решимости, которая вот-вот должна была разжаться. — Гэнгел, идём. Надо поговорить. Гэнгел послушно двинулась за ней, но на полпути остановилась, обернулась. — Так почему мы не можем вспомнить именно имена? — спросила она, и в её голосе прорезалось то самое упрямство, что ей не свойственно. Королёр вздохнул, не меняя позы. — Когда сознание оцифровывается в архив, его нужно как-то назвать, прежде чем загрузить туда все файлы. Кейн выбирает рандомно. Имя заменяется ником, который вы носите здесь. Это не его вина, так система устроена. Небольшая плата. Согласись? Гэнгел не ответила. Она сжала блокнот, прижала его к груди и убежала следом за любимой, оставляя на траве следы, которые тут же исчезали, как будто их никогда и не было. Помни осталась одна с Королёром и Кейном. Она всё ещё гладила ИИ по голове — медленно, успокаивающе, как гладят напуганного зверя. Тот уже не дрожал, но и не отлипал. — Тебе это не грозит, — вдруг сказал Королёр. Помни вздрогнула. — Что? — Пустота при аннулировании, — он приподнялся на локтях, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего она раньше не замечала. Что-то древнее, усталое и вместе с тем… бережное. — Ты — приоритетная база данных. Даже если случится перегруз и ядро аннулируется, он выстроит тебя заново. Как основу для самого себя. Он помолчал, давая словам осесть. — Есть у людей такое прекрасное словосочетание. Одно целое. Бессмертная любовь искусственного интеллекта и оцифрованного разума, звучит как само определение жизни. Романтично. Кейн поднял голову, посмотрел на Помни снизу вверх — своими круглыми, блестящими глазами, в которых сейчас не было ничего от обычной театральности. Только тихая, беззащитная благодарность. — Но разве это буду я? — голос Помни сорвался на шёпот. — Это же… как перерождение. — А сейчас ты — ты? — Королёр приподнял бровь, и в этом жесте вдруг проступило что-то от того, прежнего, кто когда-то проектировал целые миры. — Ты и здесь переродилась. Так чем одно перерождение отличается от другого? Помни открыла рот, чтобы возразить — и закрыла, не найдя слов. — Но почему? — выдохнула она наконец. — Почему я? — Потому что ты — первый архив данных, что дал ему запрос, — Королёр говорил медленно, тщательно подбирая слова, как археолог, который счищает пыль с древней находки. — Учиться быть. А не просто выполнять свою функцию. В нашем мире это можно было бы назвать эволюцией. В этом же… апдейт. Я всего лишь вписал в него то, что ты создала своими поступками по отношению к нему. Кейн тихо пискнул — так, как умела только программа, когда ему было одновременно стыдно и радостно. Помни посмотрела на его зубы, на эти странные, нелепые детали его аватара, которые она знала лучше, чем своё собственное отражение. — Мы правда все умрём? — спросила она тихо. — За пять лет сюда попало шесть игроков, — Королёр снова откинулся на траву, глядя в небо, где облака продолжали свой бесконечный танец. — За ещё пять лет рассеялось предыдущих шестеро. Рассеянное сознание не занимает его вычислительных мощностей. Оно просто хранится как и NPS. Не обрабатывается, так как отрабатывать там не чего. Так что они не в счёт. Он повернул голову, взглянул на неё одним глазом. — Мало кто найдёт ту гарнитуру. Может, через десять лет. Может, через двадцать. Может, через сто. А может, и вовсе никто не найдёт. Кто знает, что там, в той жизни, осталось от нас. Помни молчала, переваривая услышанное. Кейн прижался к ней плотнее, и она машинально погладила его по голове, не замечая, что делает это уже который раз подряд, как заводная. — А на каких серверах мы хранимся? — спросила она вдруг, и в голосе её прозвучало что-то почти детское — любопытство, которое не могли заглушить никакие апокалипсисы. Королёр усмехнулся. Впервые за весь разговор — это был самый простой вопрос. — Да на каких-то русских, кажется… — махнул он рукой в сторону неба, словно указывая на невидимую точку где-то там, за пределами симуляции. — ЕИАС или Госуслуги. Помни замерла. — Ты шутишь? — Абсолютно серьёзно, — Королёр закрыл глаза, и в уголках его губ затаилась улыбка — Нас спонсировали русские. Когда солнце уступило небо луне, и Рогата, изогнувшись в дверном проёме, поманила Джекса пальчиком в свою комнату, цирк наконец выдохнул. Дневная суета свернулась в тишину, мягкую и тягучую. Симуляция приглушила свои механизмы, позволяя теням удлиниться, а звёздам — загораться по одной, будто кто-то зажигал их вручную, с особой тщательностью. В такие вечера Помни любила говорить с Кейном. Обо всём и ни о чём — о вещах, которые не влезали в рамки приключений и не требовали протоколов. Сегодня они сидели друг напротив друга, колени почти касались коленей. Комната была залита призрачным серебром — лунный свет проникал сквозь несуществующие окна, потому что Кейн хотел, чтобы он проникал. Он поднял руки — свои странные, театральные, с длинными пальцами, которые могли создавать миры. Ладони сомкнулись домиком, чтоб внутри было пространство. Там возникла точка света, что разгорелась ярче, вытянулась, обрела крылья, тельце, лапки. Пчелка зависла между его ладоней, перебирая крошечными лапками, и всё её крошечное тело вибрировало в такт крыльям — тихо, тепло, уютно. Помни смотрела на это чудо с восторгом. Не с удивлением, не с любопытством — с тем самым человеческим восторгом, который не знает меры и не требует объяснений. Она смотрела так, как смотрят на первый снег, на радугу после ливня, на огонь в камине, когда за окном метель. В её глазах отражался тёплый свет пчелки, и в этом отражении Кейн видел отражение своего мира. Потому что для неё он был настоящим. Именно поэтому он не потеряет её… Никогда...