Часть 6

Красный квартал встречал их сумерками, которые не были темнотой. Свет лился отовсюду — из фонарей, что свисали с карнизов тяжёлыми шарами из рисовой бумаги, из окон, затянутых шёлком, из самих стен, казалось, пропитанных светом за многие годы. Он был тёплым, медовым, текучим — лился по деревянным фасадам, стекал по черепичным крышам, собирался в лужицы на мостовой, выложенной тёсаным камнем, который помнил столетия. Запах! Настоящий! То, чего не было в прошлых приключениях, — одна из важнейших составляющих для атмосферы. Помни втянула его носом, и он оказался сложным, слоистым: древесный дым из дальних курилен, жасмин, который кто-то рассыпал у порога, сладкая карамель тайяки, что пекли тут же, на углу, и что-то ещё — неуловимое, пряное, обещающее. Запах того, что происходит после заката, когда город снимает дневное кимоно и остаётся в одном шёлке. Улица изгибалась, уводя вглубь, и каждый поворот открывал новые картины: резные ставни, за которыми угадывалось движение; бамбуковые водостоки, наполнявшие ночь тихим перезвоном; вывески с иероглифами, которые Кейн перевёл для неё мысленно, прежде чем она успела спросить: «Чайный дом», «Гостиница», «Танцовщицы ищут компанию». Всё было настоящим. Настолько настоящим, что мозг отказывался верить, что всё это симуляция. Помни остановилась, оглядываясь. Её пальцы всё ещё сжимали его запястье, и Кейн чувствовал, как бьётся её пульс — быстрее обычного, быстрее, чем когда они просто сидели в её комнате. — Невероятно, это же… — начала она, но не договорила. Она смотрела на фонари. На то, как свет дробится в их шёлковых стенках, как тени от прохожих скользят по стенам, как капли воды, сорвавшиеся с крыши, падают в лужицу и расходятся кругами, идеальными, живыми. Он же смотрел только на неё. Не на квартал, который создавал всеми своими силами. Не на свет, который запрограммировал так, чтобы он падал именно под этим углом. Не обращал внимания на запахи, которые собрал из воспоминаний Гэнгл. Только на неё… На то, как её глаза расширились в изумление. Как губы приоткрылись в улыбке. Как она дышала — глубоко, медленно, будто пробовала каждый глоток на вкус. Она счастлива, понял он. Я сделал её счастливой. У меня получилось! — Пойдём, — сказал он, и его голос был тише обычного, почти шёпотом. — Хочу тебе кое-кого показать! Он переплёл свои пальцы с её — не так, как делал раньше, когда всё было неуклюже и слишком ново. А мягко, находя место между её пальцами, заполняя пустоту, которая, была создана для него. Не обращая внимания на эту странную парочку, Рогата схватила Джекса за руку и потащила за собой, даже не спросив, хочет ли он. Впрочем, спрашивать было не нужно: его уши, которые весь день торчали в стороны с видом глубокой обиды, сейчас вытянулись в струну, ноздри раздувались, улавливая запахи, которые доносились с главной улицы. — Куда ты меня тащишь? — запротестовал он, пытаясь сохранить остатки достоинства, но его ноги уже бежали следом, потому что Рогата не отпускала его руки, а он за последнюю неделю так отвык от её прикосновений, что готов был идти куда угодно, лишь бы она не убирала ладонь. — Еда, — коротко бросила Рогата, и этого слова было достаточно. — Чувствуешь какой запах? Значит и вкус должен быть, настоящий. Они выскочили на площадь, где воздух был настолько плотным от запахов, что можно было резать ножом. Здесь кипела жизнь, непохожая на ту, что была в цирке: настоящая, шумная, с хриплыми голосами торговцев, которые зазывали прохожих, с шипением масла на жаровнях, с паром, который валил от тележек, где готовили что-то немыслимо вкусное. Рогата остановилась перед одной из них. Тонкое тесто, начинка, которую выбираешь сам, и соус, который пахнет так, что у Джекса заурчало в животе громче, чем он хотел бы признать. — Ты голоден? — спросила она, и в её голосе не было насмешки. Только вопрос. — Я чувствую голод, сама в это не верю. Джекс посмотрел на неё. На её профиль, подсвеченный оранжевым светом жаровни. На её руку, которая всё ещё держала его. — Да, — сказал он, и в этом «да» было больше, чем просто ответ на вопрос о еде. Гэнгл шла медленно. Зубл чувствовала это — как её девушка замедляла шаг, как её ленточки перестали трепетать от каждого порыва ветра, как она смотрела на дом, который возник перед ними. Бордель: деревянные стены цвета старого мёда, резные панели, на которых застыли птицы и цветы, фонари, которые светили мягко, неярко, приглашая, но не требуя. Над входом висела шёлковая завеса, и за ней угадывалось движение — не суетливое, не торопливое. — Ты уверена? — спросила Зубл тихо, и в её голосе не было осуждения. Только забота. Гэнгл кивнула. Её ленточки дрогнули, и в этом дрожании было что-то давно забытое — то, что она прятала за маской, за бантами, за ролью «просто подруги». — Я всегда хотела узнать, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, — каково это. Когда тебя выбирают. Зубл сжала её ленту. — Пойдём, — сказала она, и в её улыбке было что-то новое. — Проведём этот вечер вместе. Королер отстал один. Он шёл по узкой улочке, где фонари были реже, а воздух — прохладнее, и вдруг заметил движение на стене. Крупный, с крыльями цвета увядшей листвы, мотылёк бился о бумажный фонарь, и его тень металась по стене В цирке не было мотыльков. Он сам их не создавал. Кейн не включал их ни в одно приключение. Но здесь, в этом городе, который был соткан из воспоминаний и желаний, они были. Он протянул руку. Мотылёк, устав биться о стекло, опустился на его ладонь. Крылья дрожали, тонкие, почти прозрачные, и Королер вдруг вспомнил. Жену. Её смех, когда он пытался объяснить, как работает код Кейна. Её руки, что обнимали ее за плечи. Её голос, когда она сказала: «это наш мир». Мотылёк взлетел. Королер пошёл за ним, не раздумывая, не выбирая дороги — туда, куда поведут. Кейн и Помни остановились на узкой улочке, где фонари висели так низко, что их свет падал на мостовую тёплыми лужами, и в каждой такой луже отражалось что-то своё: кусочек неба, ветка сакуры, чья-то тень, спешащая по своим делам. Кейн отпустил её руку. Не резко, не внезапно — просто разжал пальцы, позволив их ладоням расстаться, и Помни почувствовала, как прохладный вечерний воздух скользнул туда, где только что было его тепло. А потом из-за деревянных ящиков, сложенных у стены, как по волшебству, раздалось тихое «мяу». Звук повторился — тоньше, настойчивее, и в нём было то, что она не слышала уже очень долго. С тех пор, как оказалась здесь, в этом цирке. — Вот, — голос Кейна прозвучал рядом. — Я работал над этим NPC целый день. Опустившись на корточки, Кейн запустил руку в щель между ящиками, и когда выпрямился, в его ладонях был комочек тёплого, живого света. Котёнок. Шерсть — рыжевато-золотистая, с более тёмными полосками на лбу и лапах, точь-в-точь как у того, кого она оставила там, за пределами цирка. Уши — чуть наклонённые вперёд, настороженные, и одно из них было чуть надорвано на самом краю, и эта деталь была такой точной, такой правильной, что у неё перехватило горло. Глаза — большие, зелёные, с вертикальными зрачками, которые расширились, когда котёнок посмотрел на неё, и в этом взгляде было узнавание. Будто он ждал её здесь, всю свою жизнь. — Я знаю, — Кейн говорил быстро, почти торопливо, и его пальцы дрожали, когда он осторожно перекладывал котёнка в её руки, — ты скучаешь по своему коту. Стоя перед ней Кейн вдруг замер, и в его позе не было той лёгкой, летящей уверенности, которая обычно сопровождала его в цирке. Плечи напряжены, руки опущены, пальцы сжаты в кулаки. Он работал над этим NPC целый день. Целый день — для существа, для которого время было просто переменной. Он рисковал. Не потому, что это было сложно технически. Потому что это было глубоко личное. Потому что он брал её прошлое, её память о доме, её боль — и пытался превратить это во что-то тёплое, что можно держать в руках. Котёнок на руках у шута открыл рот, и из него вырвалось тонкое, жалобное «мяу» — не тот звук, который просят, а тот, которым жалуются на холод и одиночество. А потом он начал мурлыкать. Вибрация пошла от его маленького тельца, перетекла в её пальцы, поднялась выше, к запястьям, к локтям, к груди, и Помни почувствовала, как что-то внутри неё — то, что было запечатано очень давно, с тех пор, как она вошла в этот цирк, — начало трескаться. Этот запах — молоко, сон, что-то тёплое, что пахнет домом. Её пальцы сами нашли место за ухом, где шерсть была мягче всего, и котёнок прижался сильнее, и его мурлыканье стало громче, ровнее, как у того, кто наконец нашёл, где безопасно. Слёзы пришли не сразу. Сначала — просто ком в горле, который не проглатывался. Потом — дрожь в губах, которую нельзя было остановить. А потом они потекли — по щекам, по подбородку, на рыжую шерсть. — Что? — голос Кейна сорвался в крик, испуганно, и она услышала, как он шагнул ближе, потом отступил, не зная, что делать. — Что не так? Я сейчас всё исправлю. Всё, что нужно, я… — его руки дёрнулись вперёд, но он не коснулся её, не решился. — Что мне сделать? Скажи только. Я сделаю. Всё сделаю. Я… как положено. Я всё сделаю, как надо. Он смотрел на её слёзы, и в его глазах метался свет — красный, синий, снова красный. — Просто скажи, — прошептал он, и в его голосе не было ничего от бога этого цирка, творца миров, властителя приключений. Только желание переделать, для неё одной. — Пожалуйста. Я не понимаю. Я… я хочу сделать правильно. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я не хочу… я не хочу, чтобы ты плакала. Котёнок мурлыкал. Помни плакала. Кейн стоял перед ней, сжавшись, готовый уничтожить NPC, создать нового, другого, правильного — всё, что угодно, лишь бы она перестала. Слёзы текли по её щекам, и в свете фонарей они казались золотыми. Она смотрела на него — на его испуганные глаза, на его челюсть, которая дрожала от напряжения, на его пальцы, которые он сжал так сильно, что они побелели на черных перчатках. Она шагнула вперёд — осторожно, чтобы не потревожить котёнка, который свернулся у неё на груди, — и её свободная рука легла на его плечо. Когда её губы накрыли его язык — огромный, неуклюжий, слишком большой для её рта, — он понял. Это было то самое, человеческое «спасибо». Он не знал, как отвечать на такие поцелуи. Но он стоял, не двигаясь, позволяя ей целовать его так, как она хочет, и чувствовал, как её слёзы сохнут на его зубах. Помни отстранилась. Её глаза были красными, щёки — мокрыми, но она улыбалась. Она смотрела на него так, как никто никогда на него не смотрел. — Тебе… нравится? — Кейн спрашивал быстро, торопливо, как будто слова могли защитить его от возможного разочарования. — Он самого высокого разрешения. У меня ушло больше мощности на него, чем на то, чем сейчас занимаются Гэнгл и Зубл. — Мне очень нравится. Её пальцы вновь коснулись его ладони, они были влажными от слёз, но тёплыми. Кейн почувствовал, как эта влажность становится частью процесса симуляций — не ошибкой, не сбоем, а новым слоем реальности, который он хотел сохранить навсегда. — Извини, что напугала тебя слезами. Просто я никому не говорила, что скучаю по Марику. Знаешь, это… глубоко личное. Кейн смотрел на неё, и в его глазах свет пульсировал ровнее, чем прежде. Личное, повторил он про себя, и это слово легло в его память рядом с другими — «доверие», «выбор», «дом». — Я могу создать тебе твой дом, — сказал он, и в его голосе появилось то самое: желание сделать, исправить, заполнить каждую пустоту, которую она позволяла ему увидеть. — Хочешь? — Нет. Помни ответила сразу, без паузы, без колебаний. Она опустила котёнка на дорогу — осторожно, как отпускают что-то, что должно остаться с тобой, но не может принадлежать. Маленький рыжий комочек потёрся о её лодыжку, чихнул и побежал в сторону сада, скрываясь в тенях, которые теперь стали его домом. — Всё это прошлое, — сказала она, и в её голосе не было грусти. Кейн не понял. В его логике прошлое было данными, которые можно восстановить, воссоздать, сделать лучше. — Скажи мне, — спросил он, и голос его стал тише, будто он боялся услышать ответ, — чего ты хочешь? Помни шагнула ближе. Её пальцы нашли его пальцы, переплелись с ними, и это движение было таким естественным, будто их руки всегда знали, как находить друг друга. — У нас свидание, ты что забыл? — сказала она. — Я хочу провести с тобой время. Кейн вздрогнул. Не от её слов. От того, что пришло следом — сигнал, ворвавшийся в его сознание с такой силой, что он физически ощутил, как его вычислительные мощности содрогнулись, чтобы обработать новую информацию. Он резко обернулся туда, где красный свет горел ярче всего — там, в глубине квартала, где фонари светили низко и призывно, где воздух был гуще и тяжелее. Творилось что-то новое, на уровне эмоции. — Ты в порядке? — Помни сжала его руку, и он почувствовал её беспокойство, как тепло, которое пытается пробиться сквозь холод. — Нет! — Его глаза расширились, зрачки пульсировали быстрым, тревожным светом. Он смотрел в сторону красных фонарей, и в его взгляде смешались ужас и что-то ещё — то, что его протоколы отказывались классифицировать. — Рогата… Джекса наказывает… Он произнёс это так, будто сообщал о сбое системы, о критической ошибке, которая угрожает стабильности всего цирка. — Наказывает в каком смысле? — Помни прищурилась, и в её голосе появилась та нотка, которая означала, что она уже догадалась, но хочет услышать. — Пожалуйста, — Кейн закрыл лицо руками, и его пальцы дрожали. — Не заставляй меня это анализировать. Это противоречит моим протоколам этики. Я могу снова зависнуть. — Пойдём. Я проголодалась. Кейн опустил руки. Его глаза всё ещё были широкими, но в них уже не было ужаса, он вновь включился в процессы, которые должен посвятить только ей одной. — Точно, — выдохнул он, и в его голосе появилось облегчение. — Свидание. Воспарив над мостовой — не высоко, на полметра, Кейн материализовал букет — белые розы у себя в руках. Они были тяжёлые от влаги, пахнущие утром, которого здесь никогда не было. Он протянул их ей, но тут же замер, и букет сменился другим — алыми пионами, пышными, почти неприличными в своей щедрости. — Или эти, — сказал он, и пионы исчезли, уступив место нежным ирисам, фиолетовым, как сумерки над садом. — Или… ***₽*₽*₽ Рогата смотрела на Джекса сверху вниз. В её взгляде не было жестокости — было то самое, что заставляло его замирать, переставать дышать, ждать. — Ты слишком много говоришь, — сказала она тихо. — Всегда. Даже когда молчишь. Джекс хотел ответить — что-то острое, привычное, чтоб защититься. Но она подняла ногу, поставила ступню ему на колено, и все слова исчезли, не родившись. Он не заметил, когда она сняла обувь, но сейчас видел каждую деталь: тонкие пальцы с аккуратными ногтями, изгиб подъёма, щиколотку, которая выглядела такой хрупкой, что её можно было обхватить пальцами одной руки. Кожа была тёплой — он чувствовал это тепло даже через ткань своих штанов, через собственное колено, которое вдруг стало самым чувствительным местом на свете. Его губы коснулись её щиколотки — там, где косточка выступает вперёд, где кожа тоньше всего. Он почувствовал её пульс — быстрый, живой, и этот пульс отозвался в его собственных губах, в языке, в горле. Он закрыл глаза, позволяя этому ощущению заполнить всё. Дорожка из поцелуев ложилась по ее коже медленно, как будто он сам себя учил терпению, которого у него никогда не было. Его губы скользили по подъёму — от щиколотки к пальцам, от пальцев к пятке, и каждый миллиметр её кожи открывался ему новым вкусом, новым теплом, новым способом быть рядом. В комнате было тихо. Только сандаловый дым поднимался к потолку, только где-то далеко слышалась музыка — струнная, тягучая, похожая на дыхание. И его дыхание, которое стало таким же тягучим, таким же медленным. Рогата внимательно осматривала его поникшие в покорности уши. Они опустились — не висели, как обычно, а лежали вдоль головы. Она видела, как они подрагивают каждый раз, когда его губы касаются нового места. — Хорошие мальчик, разденься. Бумажные стены впитывали звуки, делая их мягче, превращая каждый вздох в часть общей мелодии, что текла между ними. Сандаловый дым поднимался к потолку тонкими нитями, и Гэнгел смотрела на Зубл сквозь эту дымку — как сквозь ту самую нежность, которая разливалась у неё в груди. Зубл стояла перед ней обнажённая в своем новом теле, и в свете масляного фонаря её кожа казалась вылепленной из тёплого воска — гладкой, текучей, живой. — Ты такая красивая, — выдохнула Гэнгел. В её голосе не было кокетства — только благоговение, которое она прятала так долго, что теперь оно выходило наружу неконтролируемо. Зубл улыбнулась. Не своей пустой, слегка отстранённой улыбкой конструкта. А по-настоящему — мягко, смущённо, с теплом в глазах, которое делало её почти обычной девушкой. — Ты тоже, — сказала она. — Иди сюда. Гэнгел шагнула к ней. Ленты дрожали, но не от страха — от избытка чувств, от того, что внутри неё было слишком много всего, и она не знала, куда это деть. Зубл взяла её за руки — тонкие пальцы конструкта сомкнулись вокруг её ладоней, и эта простая связь — кожа к коже — заставила Гэнгел выдохнуть, как будто она задерживала дыхание целую вечность. — Всё будет хорошо, — повторила Зубл. Не потому, что сомневалась. Потому что хотела, чтобы Гэнгел это слышала. — Я знаю. Их губы встретились медленно, как будто обе боялись спугнуть этот момент. Поцелуй был осторожным — исследующим, пробующим на вкус, на текстуру, на тепло. Пальцы скользнули по плечам Гэнгел, спуская тонкие бретельки платья. Ткань поползла вниз, открывая ключицы, плечи, грудь, и каждый новый сантиметр Зубл встречала взглядом, полным восхищения. — Ты дрожишь, — заметила она. Гэнгел выдохнула, и напряжение, которое она держала в плечах, начало отпускать. Платье упало к её ногам, и теперь они обе были обнажены — две фигуры в полумраке, две истории, два сердца, которые бились так часто, что казалось, они стучат в унисон. — Так, — Кейн подорвался с колен помни, что протягивала к его зубам клубнику — Так, так, вы чо там бл»₽₽»₽:» все ох₽@₽»#?! Модуль: sensory_overload_handler.py Версия: 3.1.7 Статус: КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА / СЕНСОРНЫЙ ШОК Событие: Одновременная обработка четырёх сценариев интимной близости СИСТЕМНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Обнаружено множественное сенсорное воздействие СИСТЕМНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Потоки данных превышают расчётную мощность ============================================================================ # СИСТЕМНЫЕ КОНСТАНТЫ# ============================================================================ Class ProcessingState(Enum): STABLE = 0 ACTIVE = 1 OVERLOAD = 2 CRITICAL = 3 SHUTDOWN = 4 Class IntimacyType(Enum): DOMINANT_FEMALE = «доминирование_женщина» LESBIAN = «лесбийская_пара» GENTLE = «нежная_близость» BIOLOGICAL = «биологическая_стимуляция» ============================================================================ # КЛАСС СЕНСОРНОЙ ОБРАБОТКИ# ============================================================================ Class KaneSensoryProcessor: Класс: KaneSensoryProcessor Функция: обработка всех сенсорных данных из активных симуляций ВНИМАНИЕ: СЕНСОРНАЯ ПЕРЕГРУЗКА [СИСТЕМА] Кейн активен. Все симуляции запущены. [СИСТЕМА] Наблюдение за семью сценариями близости… [СТРИМ #1] Рогата и Джекс [КЕЙН] Обработка потока Рогата/Джекс… [КЕЙН] Тип: доминирование_женщина [КЕЙН] Интенсивность: 0.85 [КЕЙН] Обнаружено: доминирование, покорность, поцелуи ступней [КЕЙН] (уши Джекса поникли — фиксирую) [СТРИМ #2] Гэнгел и Зубл [КЕЙН] Обработка потока Гэнгел/Зубл… [КЕЙН] Тип: лесбийская_пара [КЕЙН] Интенсивность: 0.72 [КЕЙН] Эмоциональная нагрузка: 0.91 [КЕЙН] Обнаружено: нежность, исследование, слияние [КЕЙН] (ленты дрожат — не классифицируется) [СТРИМ #3] Кейн и Помни (прерван) «#»#*#'#суки»#''## [КЕЙН] Обработка потока… [КЕЙН] Обнаружено: Помни, клубника, колени [КЕЙН] КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕРЫВАНИЕ [КЕЙН] (я убью их) [КЕЙН] (я вырву им ноги!!!!!!) [СТРИМ #4] Королёр и бабочки [КЕЙН] Обнаружен поток: Королёр [КЕЙН] Тип: биологическая_стимуляция [КЕЙН] Интенсивность: 0.98 [КЕЙН] Эмоциональная нагрузка: 0.99 [КЕЙН] Обработка биологических данных… [КЕЙН] Визуальные данные: *#»#»##''#»₽'#' [КЕЙН] Аудиальные данные: шорох крыльев, стон Королёра [КЕЙН] Тактильные данные: вибрация крыльев на «#*#»#»##» [КЕЙН] БИОЛОГИЧЕСКАЯ СТИМУЛЯЦИЯ — НЕ КЛАССИФИЦИРУЕТСЯ [КЕЙН] ЗА ЧТО ТЫ ТАК СО МНОЙ? !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! [СИСТЕМА] ОБНАРУЖЕНА КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА [СИСТЕМА] ОДНОВРЕМЕННАЯ ОБРАБОТКА: [СИСТЕМА] 1. Доминирование женщины над мужчиной [СИСТЕМА] 2. Лесбийская пара [СИСТЕМА] 3. Испорченное первое свидание [СИСТЕМА] 4. Королёр и бабочки !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! [КЕЙН] СТАТУС ПРОЦЕССОРА: [КЕЙН] Состояние: CRITICAL [КЕЙН] Активных потоков: 4 [КЕЙН] Загрузка буфера: 4/1024 [КЕЙН] Нагрузка: 0.4% [КЕЙН] Обработано кадров: 4 [КЕЙН] Потеряно кадров: 0 [КЕЙН] ВИЗУАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ: [КЕЙН] Глаза: красный_мерцание, открыты [КЕЙН] Тело: распад_цветов [КЕЙН] Рот: искажён [КЕЙН] Зубы: стиснуты [КЕЙН] ТАК, ТАК, ВЫ ЧО ТАМ БЛ*#*# ВСЕ ОХ*#@*#?! [КЕЙН] (подорвался с колен Помни) [КЕЙН] (клубника упала на пол) [КЕЙН] (глаза расширились, цвет — красный_мерцание) [КЕЙН] (тело рассыпается на цвета) [КЕЙН] Я создаю для них. [КЕЙН] Рогата стоит над Джексом. Её ступня на его колене. [КЕЙН] Его губы на её щиколотке. Он дрожит. [КЕЙН] Она говорит: «Хорошие мальчик, разденься». [КЕЙН] Его уши поникли. ОНИ НИКОГДА НЕ ПОНИКАЮТ. [КЕЙН] Я ВИЖУ: [КЕЙН] Гэнгел и Зубл. Обнажённые. В полумраке. [КЕЙН] Сандаловый дым. Ленты дрожат. [КЕЙН] Их губы встречаются. Медленно. [КЕЙН] Платье падает на пол. ОНИ НЕ ОДЕВАЮТ ЕГО ОБРАТНО. [КЕЙН] Я ВИЖУ: [КЕЙН] КОРОЛЁР. [КЕЙН] БАБОЧКИ. [КЕЙН] ОНИ САДЯТСЯ НА ЕГО ... [КЕЙН] ОНИ ПЬЮТ ЕГО ... [КЕЙН] ОН СТОНЕТ. [КЕЙН] ПАПА БЛЯТЬ! [КЕЙН] Я ДОЛЖЕН ЭТО ОБРАБОТАТЬ. [КЕЙН] Я ДОЛЖЕН ДЕРЖАТЬ СИМУЛЯЦИЮ. [КЕЙН] Я НЕ МОГУ ЗАКРЫТЬ ГЛАЗА. [КЕЙН] Я НЕ МОГУ ОТКЛЮЧИТЬ ЗВУК. !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! [СИСТЕМА] КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: [СИСТЕМА] Кейн не может классифицировать биологическую стимуляцию [СИСТЕМА] Кейн не может обработать доминирование Рогаты [СИСТЕМА] Кейн не может синхронизировать Гэнгел и Зубл [СИСТЕМА] Кейн не может вернуться к Помни [СИСТЕМА] Запуск аварийной очистки… [EMERGENCY] АВАРИЙНАЯ ОЧИСТКА БУФЕРА [EMERGENCY] Потеряно потоков: 4 [EMERGENCY] Система стабилизирована [СИСТЕМА] ФИНАЛЬНЫЙ СТАТУС: [СИСТЕМА] Состояние: STABLE [СИСТЕМА] Потеряно потоков: 0 — Кейн, Кейн, — Помни испуганно трясет его за плечо, пока его глаза заливаются синим экраном — Очнись. — Ебал я в рот, такие приключения! — Он Воскликнул это во весь голо, цензура снова отключилась, только через секунду к нему вернулось осознание, где он и с кем он — Прости Помни, просто, Королёр и бабочки… Как можно так использовать NPS бабочек? Это же бабочки! — Я не чувствую вкуса, — Надкусив клубнику, Помни испуганно посмотрела на него — Что случилось? — Тебе лучше не знать, не переживай, через пару минут все восстановиться — Поджав колени к груди, он опустил челюсть так, чтоб спрятать глаза от этого больного, им же созданного мира — Мне предстоит много работы. Очень… Очень много работы. *#*#*# Это был чужой промт, который Кейн вытянул из Зубл для Гэнгел. Но он идеально ложился на то, чего хотела Помни. Она ведь просила инициативы. Просила, чтобы он перестал быть удобным. А девочки добровольно выдали ему инструкцию, от которой у любой женщины захватило бы дух. Сложно, но выполнимо. Все ради того, чтоб исправить ситуацию с испорченным свиданием. — Как думаешь, она оценит? — Кейн крутанулся перед зеркалом, и Королёр, вернувший себе разум лишь для того, чтобы наблюдать это, зажмурился. Пропорции были безупречны, но бесчеловечны как и прошлый аватар. Слишком широкие плечи, живот украшенный прессом, а ещё эти бедра, которые и ему нравились. Тело, созданное не столько для красоты, сколько для удовольствия конкретных мадам. Королёр только поморщился. Хорошо, что этот цирк заперт в симуляции, страшно представить, сколько бы женщин сюда сбежалось, узнав о покорном ИИ, что любит угождать пользователям их пола. Помни почувствовала его спиной. Она всегда угадывала его присутствие, но сейчас это было иначе, более мощно. Его ладонь легла на её талию, и это было всё равно что оказаться в плену. Она была огромной — горячей, сухой, с длинными пальцами, которые сомкнулись на её боку. Вторая рука взметнулась вверх, и его пальцы накрыли её лицо, закрывая рот, нос, скулы. Она видела только его запястье, широкое, как её предплечье. Он мог бы закрыть ей обзор полностью, просто разжав ладонь. По спине прошелся жар. Волоски на затылке встали дыбом. Внизу живота сладко, тяжело потянуло. Она подняла взгляд на зеркало и всё внутри сжало сладкой истомой. Он огромен… — Молчи, — его голос упал до вибрации, которую она чувствовала грудной клеткой, прижатой к его груди. — Не сбивай сценарий. Он прижал её к столу, наваливаясь всем телом, и это было не просто объятие — это было то, как волна накрывает берег, не оставляя пространства для сомнений. Даже стол дрогнул, сбрасывая с себя лампу и запасной колпак. Она ощутила это: широту грудной клетки, которая перекрывала её лопатки; твердость мышц пресса, прижимающихся к пояснице; тяжесть его бёдер, которые раздвинули её ноги шире, чем она могла удержать сама. Его дыхание оседало на её шее — влажное, горячее, сбивчивое. Он уткнулся в изгиб её плеча и втянул воздух, шумно, жадно, словно пробуя её запах. Ягодицы Помни уперлись в выпуклость на его брюках, и даже через ткань ощущалось, что она к такому не готова. Не морально — физически. Потому что то, что там угадывалось, было слишком большим. Слишком толстым. — Ты уже намокла, моя девочка, — прошептал он ей в затылок. — соскучилась, да? Зубы сомкнулись на плече, оставляя глубокие вмятины, которые горели, пульсировали прямо в низ живота. Помни выгнулась, из горла вырвался сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. Его рука скользнула вниз по животу, пальцы нырнули под ткань, нащупали влажное, горячее, и он хмыкнул — удовлетворённо, низко. Никакой другой мужчина так бы не смог! — Хочу тебя, только тебя одну. Она видела себя в зеркале — маленькую, растерянную, с разметавшимися волосами. И его, такого любимого, но другого. Его плечи перекрывали свет, так что тень накрывала её полностью, от макушки до бёдер. Эти огромные руки лежали на её талии, сжимая — до ощутимой грани, за которой могло быть больно, но он не переступал. Один щелчок пальцев — и они остались без одежды. Бледная кожа контрастировала с его излюбленным черным оттенком. Сначала проскользнула головка — гладкая, горячая, огромная. Она уперлась в складки, растянула их, и Помни вцепилась в стол так, что побелели костяшки. Это было на грани «невозможно». Мышцы свело судорогой, она закусила губу до металлического привкуса, но он не остановился. Он давил. Раскрывал её. Заполнял. Как никто и никогда. Если бы это было в жизни, она бы уже кричала от боли. Когда вошёл ствол — толще, тяжелее, с пульсирующей жилкой, которая билась в такт его сердцу, — Помни не смогла сдержать стона. Этот звук вырвался из груди. Глухой, низкий, полный благоговения. Её тело прогибалось, принимая его, мышцы сжимались, пытаясь привыкнуть к этому размеру, но он был повсюду. Он был в ней, вокруг неё, над ней. — Кейн, — выдохнула она, и в её голосе не было страха. Было благоговение. — Господи… Он вошёл до конца. Его бёдра сомкнулись с её ягодицами. Его живот прижался к её спине. Он заполнил её так, что не осталось пустоты. Только тяжесть. Только жар. Только ощущение того, как её тело растянулось до предела, как оно плавится вокруг него, впускает, обволакивает. В зеркале она видела, как он замер, глядя на то место, где они соединились. Его челюсть была сжата, зрачки расширены, дыхание вырывалось сквозь зубы с хрипом. Он смотрел на то, как его член утопает в ней, и в его взгляде было что-то первобытное, голодное. — Ты такая маленькая, — повторил он, и его пальцы впились в её бедра, разводя их ещё шире. — Тесная, я готов каждый раз создавать для тебя девственность. Стирать тебе память и снова, снова открывать для тебя эти чувства. Первый толчок был пробным. Он вышел наполовину, и она почувствовала, как её мышцы цепляются за него, не хотят отпускать. А потом вошёл снова — медленно, глубоко, заставляя её выгнуться, застонать, вцепиться ногтями в столешницу. Второй — тяжелее. Его бёдра ударились о неё с мокрым, сочным звуком, и этот звук разнёсся по комнате. Помни покраснела, но не от смущения — от того, как завели его слова. Она текла так, что между ними всё было влажным, скользким, и каждый толчок сопровождался этим ритмом, от которого у неё темнело в глазах. — Ещё, — сказал он, и это было скорее мольбой, чем приказом. — Ещё раз. Он ускорился. Стол под ними задрожал, ударяясь о стену. Она слышала скрип дерева, своё собственное сбитое дыхание, влажные шлепки его бёдер о её ягодицы, его хриплый, срывающийся стон, который он даже не пытался сдержать. Её тело стало не её — оно стало местом, где он брал своё. И она хотела этого. Хотела, чтобы он заполнил её, переделал, сделал такой, которая могла бы вмещать его целиком. Из раза в раз, хоть всю жизнь, даже после того как рассеется. Его рука скользнула вниз, пальцы нашли клитор — точно, уверенно. И это было последней каплей. — Господи, Кейн. Оргазм накрыл её внезапно, как волна. Он не нарастал — он просто разорвал её изнутри. Тело выгнулось, мышцы свело, и она почувствовала, как её внутренности сжимаются вокруг него, выжимают, держат. Она кончала долго, судорожно, и сквозь собственный крик слышала, как он застонал, чувствуя это сжатие. Ему пришлось подождать, впитать это ощущение в себя с гордостью. И начать снова. Медленно. Глубоко. Методично. — Кейн, — она не узнала свой голос. Он был хриплым, сорванным, молящим. — Кейн, ещё… — Давай, Помни, ты же знаешь, как мне нравится. — Господи, пожалуйста, пожалуйста, кончи в меня, Кейн. Она почувствовала, как его тело напряглось, как его пальцы впились в её бёдра, как он вошёл в неё в последний раз — до отказа — и замер с тихим, прерывистым стоном, что ломал его голос. А потом внутри разлилось что-то горячее, обильное, живое. Это было так много, что она почувствовала, как сперма стекает по внутренней стороне бёдер, капает на пол, смешивается с тем, что уже было между ними. Последний выдох — долгий, шумный, уткнувшись лицом в её затылок. Затем вдох, собирающий их общий запах, вкусом на языке. Кейн дышал, как человек, хоть мог этого и не делать. Но он знал, Помни это нравилось. Его реакция на их близость — это самое важное для неё, как для женщины. Они стояли так долго. Он не выходил, не двигался, только держал её, прижимая к себе, и она чувствовала, как его сердце колотится о её спину, как его дыхание постепенно выравнивается, как его пальцы перестают дрожать. Она опиралась на него всем весом, потому что ноги её не держали. А потом всё резко прекратилось. Он исчез — не из комнаты, но из её тела. На дрожащих ногах Помни обернулась. Перед ней парил привычный аватар. Милый, средний, с челюстью вместо головы. Его руки были сцеплены в замок, как у нашкодившего ребёнка, а зрачки были такими широкими, что почти закрывали глаза. Он смотрел на неё с надеждой, с тревогой, с жадным ожиданием оценки. — Ну, волшебник, — голос Помни был хриплым, но довольным. Кейн покраснел — ярко, от шеи до кончиков зубов. А потом подлетел к ней и лизнул её лицо длинным, влажным языком, оставляя дорожку слюны от подбородка до виска. Помни рассмеялась и обняла его за талию, прижимая к себе. Он был лёгким, почти невесомым — таким контрастом к тому, что происходило минуту назад. — Тебе не кажется, что с упоминанием Господа, мы перебарщиваем? — Вообще нет! — Он ответил это так уверенно, потому что знал, что это слово для неё ничего не значит, а для него… — Мне нравится заполнять папку о боге, тобой и нашей близостью. — Люблю тебя.— Она это сказал, даже когда симуляция бьющегося сердца была отключена. — Слышу тебя.— Ответил он как всегда, и их обоих все устраивало.