Глава 3

      Воск − удивительный материал. Он меняет форму, не меняя своей сути. Способен создавать свою собственную, когда застывает капризными каплями на подсвечнике, или принимать ту, которую ему задаст художник. Он помнит каждое прикосновение, каждое движение, каждую эмоцию, застывая в причудливых узорах, которые не повторит никто и никогда. Воск терпелив. Воск ждёт. Воск хранит.       Гермиона знала: подозревать Долохова в этих преступлениях — всё равно что приписать авторство «Герники» учителю художественной школы, у которого есть немного мастерства, но нет истинного таланта и глубины, чтобы создать нечто, заставляющее мир замирать. Но у картины должен быть автор. Это правило. А у преступления − преступник. Это закон. Даже если чутье подсказывало ей, что они идут по ложному следу, процедуру нужно было соблюсти. Формальность. Галочка в отчёте. И возможность исключить из списка подозреваемых того, кто слишком очевидно не подходил на роль художника.       Надо отдать должное, чувства арестованного для допроса Антонина Долохова были весьма противоречивые. С одной стороны, ему льстило, что его обвинили в таком изящном преступлении. В своё время, когда он ещё был одним из любимчиков Тёмного Лорда, его ценили за грубую силу, за умение сеять смерть и разрушение, а не за тонкую работу. Теперь же даже ошибочно быть мастером, способным на нечто большее, чем просто убийство было почти приятно. С другой стороны, получить поцелуй дементора за то, чего не совершал, совершенно не хотелось. Как, впрочем, и снова оказаться в Азкабане. Он уже там был. Этого хватило с лихвой на несколько жизней вперёд.        Поэтому оставалось уповать на Грейнджер. В интеллектуальных талантах Поттера Долохов абсолютно не уверен — этот мальчишка всегда действовал эмоциями, а не головой, и годы в кресле главного аврора, кажется, ничего в этом не изменили. А вот Грейнджер… она была другой. С ней можно было говорить. С ней можно было договариваться. Она хотя бы слушала факты, а не только собственную ярость.       Антонин уже долго сидел в допросной − небольшом кабинете, пропахнувшем потом и старой кровью. Магические наручники, стягивающие запястья и одновременно прикованные к столу, впивались в кожу, царапая ее до красноты. Металлическое сиденье аврораторского стула больно врезалось в худое тело, заставляя спину ныть уже через первые полчаса. Горло пересохло, саднило, язык казался наждачной бумагой. «Я не виноват в этих преступлениях, но на их отношение это не влияет. Они притворяются праведниками. Носят мантию и значок и думают, что это делает их лучше. А по сути недалеко ушли от нас, от Пожирателей», — мелькнуло в голове Долохова как раз в тот момент, когда дверь с щелчком открылась и в допросную вошли Поттер и Грейнджер.       Гарри вошёл первым. Широким шагом пересек кабинет. Его челюсти были сжаты так плотно, что желваки ходили ходуном. Он посмотрел на Долохова, как хищник, который наконец выследил добычу и теперь был готов прыгнуть, чтобы разодрать ее на мясо. Гермиона зашла следом. Спокойнее. Размереннее. Но её лицо было бледным, под глазами лежали глубокие, синие тени. Она уже не помнила, когда спала больше трёх часов за ночь.       − Добрый день. Вас проинформировали в чем вы подозреваетесь? — Гермиона спокойно подошла к столу, положила на него тонкую папку с делом и только после этого села. В то время как Гарри тяжело плюхнулся на стул напротив Долохова, не сказав ни слова.       − Да, в использовании магии трансформации по отношению к четырем исчезнувшим девушкам, − выдохнул Долохов, чувствуя, как пересохшие губы готовы потрескаться при каждом слове. − А ещё в том, что сегодня дождь. Равносильно по абсурдности.       − Абсурд это или нет, здесь решаю я, − рявкнул Гарри, ударив ладонью по столу. Папка подскочила, несколько пергаментов упали на пол, но ни Долохов, ни Грейнджер не обратили на это внимания.       «Ты в кресле главного аврора — абсурд» − фыркнул про себя Долохов, но вслух ничего не сказал. Он перевел взгляд на Грейнджер, ища в её лице хоть каплю адекватности. Она молча подняла листы, сложила их аккуратной стопкой и только после этого посмотрела на него. В её взгляде не было ни жалости, ни враждебности. Усталая решимость. Всё.       − Выполните стандартные процедуры проверки и отпустите меня, − сказал Долохов, вспоминая рекомендации своего адвоката: спокойствие, факты, никакой агрессии. Не давать им повода. Не играть на их поле. − У меня вечером порт-ключ в Италию. Бизнес. Если меня не будет пострадают не только мои интересы, но и интересы людей, которые со мной работают. А они, знаете ли, имеют привычку задавать неудобные вопросы.       − Так и сделаем. Вы пройдете проверку легилименцией. Если всё чисто, вас отпустят. Под подписку об отслеживании ваших перемещений, − продолжила Гермиона, раскрывая оттуда папку и доставая оттуда пергамент, исписанный мелким почерком.       Долохов прищурился. Хорошо. С этим можно работать.       − Вы обязаны использовать Веритасерум по протоколу, − его голос звучал ровно, уверенно. За годы в Азкабане он научился этому — не показывать страх, не повышать голос, даже когда в груди разрастается холод, который нельзя прогнать. −У вас нет достаточных улик для легилеменции, а добровольного согласия, без которого вы не имеете право ее осуществлять, я не дам.       Он выдержал паузу, глядя в глаза Грейнджер. Несмотря на крайне неудобную позу и боль в руках, Антонин держался твёрдо. Спина прямая, плечи расправлены (насколько это возможно на этом гребаном стуле). Он не собирался показывать им, как сильно хочет пить. Не собирался умолять о пощаде. Это выводило Гарри ещё больше.       − Тогда я буду сидеть и пытать тебя. Лично, − зашипел Гарри, подаваясь вперёд так резко, что стул под ним жалобно скрипнул. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Долохова, в глазах — бешенство, которое он даже не пытался скрыть. − Клянусь тебе, Долохов. Ты прекрасно знаешь: если я сказал, я сделаю. И никто не посмеет меня остановить.       − Гарри, − голос Гермионы звучал тихо, но в нём явно слушали ноты, не терпящие возражений. Её пальцы сжались на плече друга, останавливая. — Не здесь. И не сейчас.       Гарри дёрнулся, пытаясь вырваться, но Гермиона вовремя усилила хватку. Поттер тяжело вздохнул. В нём боролась ярость и остатки разума. Ярость побеждала. Долохов смотрел на развернувшуюся сцену с любопытством. Забавно. Мальчик-который-выжил. Все считали, что именно он лидер, но лидером была Грейнджер. Всегда. Даже сейчас она с легкостью держала на поводке взбесившегося пса. Вот они их истинные лица.       − У меня есть согласие от министра Кингсли Бруствера и судебной комиссии на проведение легилименции, − ровно продолжила Гермиона, отпуская плечо Гарри и поворачиваясь к Долохову. Она говорила так, как будто читала лекцию в Министерстве, а не допрашивала бывшего Пожирателя смерти. − Ваше решение не требуется. Если предположить, что вы действительно преступник, то с вашим уровнем зельеварения вы легко обойдете Веритасерум. Это не первое ваше дело, Антонин. И мы оба знаем это.       Она замолчала, давая Долохову время осознать сказанное ею.       − В состав выполняющих процедуру войду я, Анджелина Джонсон, ведущий специалист по легилименции Аврората и Теодор Нотт как независимый специалист.       − Какого черта ты распинаешься перед ним? — Гарри резко обернулся к ней, в его глазах были горечь и непонимание, смешанные с чем-то, похожим на ревность. − И какого черта Нотт в составе легилиментов? Ты же сама говорила…       −Потому что Драко Малфой отсутствует, а Нотт − единственный независимый эксперт с лицензией, которого мы можем найти до вечера, Гарри, − спокойно ответила Гермиона, но в её взгляде мелькнула какая-то тень. Или может Антонину только так показалось.       Она снова повернулась к Долохову. Её лицо снова была непроницаемым:       − Вам наденут специальный артефакт, блокирующий окклюменцию. Его воздействие может иметь последствия: тошнота, головокружение, временные проблемы с аппарацией. В редких случаях, кратковременная потеря памяти. Мы предупреждаем вас об этом в соответствии с протоколом.       Долохов тяжело усмехнулся. Он провёл языком по пересохшим губам, чувствуя, как к горлу подступает какая-то горечь с привкусом истеричного смеха.       − Отлично. В мою башку полезут Золотая девочка, звезда квидичча и помешанный на книгах и артефактах сынок Пожирателя, который так и не нашёл в себе смелости взять Метку, − он выдержал паузу, давая словам осесть. − Надеюсь, вы понимаете: если что-то пойдет не так, я дойду до Международной конфедерации магов. А если вы что-то найдете, чего там быть не должно… − он перевёл взгляд на Гарри, − я найму лучших адвокатов, которые существуют на том и этом свете. И поверьте, Поттер, я выиграю этот процесс. Чего бы мне это не стоило.       Гермиона склонила голову, и в уголке её губ появился намёк на улыбку, но глаза были холодные как вода Чёрного озера в феврале.       − Надеюсь, вы понимаете, что, если мы что-то найдем, вас ждет поцелуй дементора?       Антонин посмотрел на свои руки в наручниках. Тонкие полоски крови на запястьях. Он не заметил, когда кожа начала кровоточить. Потом поднял взгляд на Грейнджер. Она смотрела на него спокойно, без страха, без ненависти. Просто ждала.       − Тогда не будем терять время, − сказал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на уважение. − Я хочу знать, кто из нас ошибётся.       Тео сидел за рабочим столом, сгорбившись над артефактом. Его длинные пальцы сжимал тонкую кисть, которой он с хирургической точностью покрывал старинный медальон воском. Под рукой на специальной подставке горела свеча, не давая воску загустеть раньше времени, поддерживая его оптимальную температуру. После же нанесения тончайшего, почти невесомого слоя Нотт обдувал его прибором, чтобы воск не рассохся, не пошёл трещинами, а лёг идеально, второй кожей, как говорят мастера.       В комнате было достаточно темно. Этот медальон не любил света. По преданию, он поглощал чистую магию, а в тепле или на свету начинал таять, выделяя ядовитые пары. Почти как ртуть у магглов. Поэтому в комнате царили холод и полумрак, только свеча мерцала жёлтым язычком пламени, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.       Тео сидел так уже который час, когда наконец поднял голову, и взгляд его упал на часы. Половина пятого.       В пять ему нужно быть в Аврорате. На допросе Долохова.       Он тяжело вздохнул, откладывая кисть. Нет, ему, конечно, нравилось быть единственным, уникальным, незаменимым специалистом, без которого не обходится ни одно сложное расследование. Но такими темпами у него совсем не оставалось времени на работу. И на хобби. А хобби, как известно, требуют не меньше внимания, чем долги, которые висели на Ноттах, как память о папаше.       Тео аккуратно убрал медальон в защитный контейнер. Вытер кисть от воска мягкой тканью. Протёр стол, собирая каждую крошку застывшего материала. Порядок. Всё должно быть на своих местах. Хаос в инструментах — хаос в голове. Он потушил свечу. В кабинет тотчас вползла густая темнота, и только слабый отсвет лондонского неба пробивался сквозь щели в тяжёлых портьерах.       Оставалось двадцать минут.       Он быстро, но крайне тщательно вымыл лицо и руки, холодной водой, смывая въевшийся запах воска и трав. Переодел рубашку — свежую, белую, с идеально заглаженными манжетами. Накинул на себя диагностические чары, проверяя, не проникли ли пары медальона в организм. Чисто. Никакой интоксикации. Расчесал спутавшиеся после долгих часов работы тёмные кудри, пригладил их руками — всё равно через пять минут будут торчать, но хотя бы попытаться стоило. Выпил стакан воды с лимоном и огурцом — маггловский рецепт, который он перенял у соседки снизу, и который действительно помогал освежиться и собраться с мыслями.       Когда до допроса оставалось десять минут, он шагнул в камин, пробормотав себе под нос:       − Раз, два, три, четыре, пять        В Министерство нужно рвать.        Опоздания не люблю,        В камин вовремя войду.              Зелёное пламя взметнулось, поглощая его фигуру.       Ровно в пять он вошёл в допросную.       Грейнджер, Анджелина, стенографист Майкл, сам Гарри Поттер − все были уже в сборе. Гермиона сидела на краю стола, перелистывая папку с делом. Гарри мерил комнату шагами зверька, закрытого в клетке, который отчаянно ищет выход, а выхода нет. Анджелина раскладывала на столе артефакты для легилименции, сверяясь с каким-то свитком. Майкл, молодой парень с бледным лицом и вечно испуганными глазами, сидел в углу, приготовив быстро-пишущее перо.       Тео занял своё место у стены, скрестив руки на груди. Он чувствовал на себе взгляд Поттера − тяжёлый, испепеляющий. Но проигнорировал. Скажи слово, и они останутся тут до утра. Нет, Грейнджер и Поттер и так живут здесь. Но у него планы. На этот вечер. На эту ночь. На эту жизнь.       − Итак, я применю заклинание разблокировки скрытых мыслей, а затем заклинание поиска, − заговорила Анджелина, скорее проговаривая протокол для самой себя, чем для остальных. Гермиона идеально знала правила, а Тео было глубоко плевать − он прочитал эти регламенты ещё в прошлом году, когда впервые согласился работать с Авроратом. Но Анджелина продолжала, её голос звучал ровно и профессионально: − Вы должны осматриваться вокруг, искать любые аномалии: чужое вмешательство, склейки воспоминаний, швы в сознании, несостыковки. Остальное за нас сделает магия. Идёмте.       «Идёмте», — мысленно буркнул Нотт, отталкиваясь от стены.       Они потянулись к двери гуськом: Поттер возглавлял процессию, за ним − Анджелина с артефактами, потом Гермиона, потом стенографист, который никак не мог унять дрожь в пальцах. Тео замыкал. Он всегда замыкал. Сзади виднее.       Уже в кабинете, когда дверь за ними закрылась с глухим щелчком, Гарри резко развернулся к Теодору. В его глазах горело то самое бешенство, которое Нотт уже успел изучить за время их совместной работы.       − Не дай Мерлин, ты, чертов ублюдок, в этом замешан, − прошипел он, понизив голос так, чтобы не слышали остальные. Но слышали все. В тесной допросной каждое слово разносилось, как по воде круги.       Тео с трудом удержался не закатить глаза. Он смотрел на Поттера с тем же холодным любопытством, с каким рассматривал бы занятный, но неопасный экспонат.       − Я могу уйти, − фыркнул он, поправляя манжету. − У меня точно есть дела поважнее. Я, знаешь ли, хотел на выставку сходить. Хотя бы в Музей мадам Тюссо. А не искать этот Музей в голове у Долохова, который, скорее всего, так же невиновен, как и я.       − Работай, − рявкнул Гарри, делая шаг вперёд, но недовольный взгляд Гермионы, не предвещающий ничего хорошего, кроме очередной ссоры, и время, которое на всё про всё было дороже золота, заставили его отступить.       Тео молча прошёл к своему месту. Он сел за стол рядом со стенографистом, который отодвинулся от него на несколько дюймов, словно боялся, что Нотт может заразить его своим безумием? гениальностью? ни то, ни другое Майклу не грозило.       Анджелина подошла к Долохову. Тот сидел, прикованный к столу, но держался с достоинством, которое было почти забавным в его положении. Магические наручники впивались в запястья, металлический стул явно не способствовал комфорту, но Антонин сидел прямо, расправив плечи, и смотрел на бывшую звезду квидичча без страха.       − Добрый вечер, − начала Анджелина. Её голос звучал спокойно, тихо, располагающе. Особенно, если слышать его при других обстоятельствах. − Я Анджелина Джонсон, ведущий специалист Аврората в области легилименции. Буду проводить данную процедуру. Ассистировать будут Гермиона Грейнджер, заместитель главы Аврората, и Теодор Нотт, независимый приглашённый специалист, − она вдохнула и продолжила. − Мы постараемся сделать всё максимально безболезненно и аккуратно. Если вы не будете сопротивляться, это будет ощущаться как лёгкий дискомфорт. Есть ли у вас вопросы по процедуре?       Долохов усмехнулся. Медленно, с расстановкой, не сводя глаз с троицы напротив.       − Нет, − сказал он, и в этом коротком слове прозвучало столько презрения, сколько хватило бы на целую речь.       − Отлично. Тогда начнём, − Анджелина подняла палочку. − Дышите ровно. Не думайте ни о чём.       «Да уж, − ругался про себя Нотт, занимая позицию сбоку от Долохова. − Такими темпами они никогда не найдут преступника. Протокольные авроры. Забавно. Хоть бы Поттер ввалил ему как следует или приложил сектусемпрой для устрашения. Но нет. Такими темпами родственникам пропавших девушек лучше обращаться в частное детективное агентство. Там показания, если не получают так, то выбивают. А здесь — «дышите ровно, не думайте ни о чём».       Он бросил быстрый взгляд на Гермиону. Она стояла с другой стороны от Антонина, сосредоточенная, напряжённая. Её лицо было бледным, но руки были твердые. Никакой дрожи. Тео отметил это с неожиданным для самого себя уважением. Грейнджер умела держать себя в руках. В отличие от некоторых.       «Но кто я такой, чтобы спорить с Министерством? −продолжил он свою мысленную тираду. − Аккуратно так аккуратно. Главное, чтобы процедура прошла, галочки в отчёте появились, а там хоть трава не расти. Поттер, конечно, будет рвать и метать, но кого это волнует? Дело закроют за недостатком улик, и через месяц появится пятая жертва. А я буду сидеть в своей квартире и смотреть, как воск стекает по подсвечнику, и гадать, когда же эти идиоты наконец поймут, что преступник − не тот, за кем они охотятся с таким рвением».       Анджелина подняла палочку. Воздух в комнате сгустился, стал тягучим, почти осязаемым.       − Начинаем, − произнесла она.       И Тео, отбросив ненужные сейчас мысли, шагнул в сознание Долохова вслед за Гермионой и Анджелиной, на ходу шепча себе под нос строки, которые складывались сами собой:       — День прошёл, мы опять        Должны мысли прочитать.        Что же скрыл от нас Антонио,        Пожирателей бывший сеньорио?       У каждого мозг устроен по-своему. Как нет двух волшебников с абсолютно одинаковыми палочками, как нет двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев, так нет и двоих с одинаковым сознанием.       У кого-то сознание похоже на библиотеку, полную книг, где каждая полка — прожитой год, а каждый том — принятое решение. У кого-то — на шумный базар с диковинными товарами, где правда и ложь торгуют плечом к плечу. У кого-то — на свалку, куда годами скидывают ненужные воспоминания, пока они не начинают прорастать сквозь землю сорняками.       У Долохова мозг оказался кабинетом.       Старым, захламлённым кабинетом, где за массивным письменным столом когда-то сидел человек, принимающий решения, а теперь царил беспорядок. По углам разлит виски, а на полу − пятна, которые лучше не рассматривать, в воздухе — запах дешёвых духов и дорогого табака. Иногда в этот кабинет врывались убийства — грубые, кровавые, оставляющие рваные раны на стенах сознания. Иногда — алкоголь, разлитый по памяти мутными пятнами. Иногда — женщины, чьи лица стерлись, оставив только смутные очертания и чувство брезгливости на утро.       Но ничего. Ничего конкретного. Ничего по делу о пропавших девушках.       Они лазили по его голове уже который час. Анджелина работала молча, её лицо было сосредоточенным, почти отрешённым. Она вела основную нить, пробиваясь сквозь ментальные блоки, которые Долохов выстроил за годы службы Тёмному Лорду. Гермиона шла следом, фиксируя, запоминая, анализируя. Тео замыкал, скользя по краям, как тень, и отмечая то, что другие могли пропустить.       И ничего.       Да, Долохов заходил во «Флориш и Блотс» несколькими днями ранее исчезновения Астории. Забирал заказ, старинный фолиант о защитных ритуалах, который заказал ещё месяц назад. Но в сам день исчезновения, а также за день до и после, отдыхал на яхте с Блейзом Забини и девушками древнейшей профессии. Забини подтвердил. Девушки подтвердили. Магический след на яхте — чистая хронология.       Да, он заходил в Министерство в день исчезновения Лоры. Но по повестке. Отсидел допрос по другому делу, вышел и через два часа порт-ключом был уже в Мадриде, где его ждал ужин с испанскими торговцами. Испанские авроры подтвердили. Отели подтвердили. Камеры наблюдения — тоже.       Да, он был в городской библиотеке, где видели Софи Тёрнер. Но он был там как спонсор — встречался с директором, обсуждал пожертвование. А в то время, когда Софи исчезла, Долохов был на сделке в другом конце города. Свидетели. Документы. Подписи.       И он никогда — НИКОГДА — не был ни в одном маггловском баре. Ни в «Короле и Шуте», ни в каком другом. Он презирал магглов настолько, что даже их алкоголь считал ниже своего достоинства.       Алиби были железные. Это понимали все.       Но продолжали искать. Гарри требовал. Он не мог остановиться. Каждый раз, когда они выныривали из сознания Долохова, он смотрел на них так, что у Гермионы замирало сердце от жалости, а у Тео сводила скулы от напряжения. И каждый раз, когда Грейнджер качала головой, надежда в глазах Гарри умирала, чтобы через несколько секунд воскреснуть снова.       Тео работал и старался не подавать виду, как его это утомляет. Только иногда, когда ему становилось особенно скучно или когда, чужие мысли начинали давить на его собственные, он напевал себе под нос, едва шевеля губами:       − Утро, ночь, утро, ночь,        Как себя мне превозмочь,        Досмотреть до точки,        Эти глупые, глупые мыслёчки.              Гермиона слышала. Один раз она обернулась и посмотрела на него, и в её взгляде мелькало понимание. В его тихом бормотании было тоже самое, что чувствовала она сама. Но она ничего не сказала. Отвернулась и продолжила работать.       Из всего интересного, что они нашли в голове Долохова, не было ничего, что касалось бы пропавших девушек. Зато было другое.       Он отмывал деньги через благотворительный фонд, созданный Пэнси Паркинсон. Пэнси, которая после войны неожиданно оказалась талантливым инвестором (или просто умела находить нужных людей в нужное время, впрочем, неважно). Пэнси, которая теперь носила дорогие костюмы, курила длинные сигареты и смотрела на мир прищуренными глазами человека, который всё про всех уже понял.       Долохов не только проводил деньги через её фонд. Он иногда трахал её. Прямо в кабинете. На столе среди отчётов и бухгалтерских книг. Воспоминания были яркие, маслянистые, пропитанные потом и односолодовым виски. Тео поморщился, когда наткнулся на одно из них. Гермиона, которая плыла рядом в сознании, перехватила его реакцию и отвела взгляд. Ей тоже было противно.       А Пэнси Паркинсон, как выяснилось была весьма интересной и амбициозной женщиной. Она предпочитала быть не просто пешкой в чужой шахматной игре, а минимум офицером, а то и ферзём в нескольких весьма сомнительных схемах. Отмывание денег, подставные фирмы, фиктивный брак для получения магического гражданства в другой стране. Целая паутина, и Долохов был в ней лишь одной из нитей.       В другой раз Гарри и Гермиона наверняка зацепились бы за это. Устроили бы расследование. Докопались бы до истины. Но сейчас пропавшие девушки интересовали их куда сильнее, чем тайна украденных галлеонов.       − Я ещё вернусь к вам, ублюдки, − пробормотала Гермиона, когда они наткнулись на очередную финансовую махинацию. Её голос в чужом сознании звучал глухо, как под толщей воды, но даже так в нём была ярость. — Обязательно. Мы найдем эту мразь, которая трансформирует девушек, и я вернусь в ваш гадюшник. Лично. С обыском.       Она сказала это, и Тео почувствовал, как по его позвоночнику пополз холодок. В голосе Гермионы была такая абсолютная уверенность, что впереди целая жизнь, что ему вдруг стало не по себе. Он посмотрел на неё всего мгновение, и она не заметила вопрос, мелькнувший в этом взгляде: «А что, если нет»?       Грейнджер открыла глаза первой. Поморгала, привыкая к тусклому свету допросной. Ее голова гудела, в висках пульсировала тупая боль. Анджелина вынырнула следом, бледная, с мелкими капельками пота на лбу. Тео — последним, как всегда.       Гарри смотрел на них. Он сидел на стуле, костяшки пальцев, которыми он вцепился в край стола, побелели. Его глаза, красные от бессонницы, с тёмными кругами внизу, метались от Гермионы к Анджелине, от Анджелины назад к Гермионе, пытаюсь уловить каждое движение, каждый вдох. Он надеялся. Отчаянно. Болезненно. Как тонущий, который хватается за тонкую соломинку в бурной реке.       Гермиона посмотрела на него, и к горлу подступил ком.       Она знала, что он сейчас чувствует. Она чувствовала то же самое. Каждое исчезновение было ударом. Каждое пустое алиби — ещё одним гвоздём в крышку гроба, в котором лежала надежда найти девушек живыми. И каждый раз, когда они возвращались из очередной бессмысленной проверки, ей приходилось смотреть в эти глаза и говорить:       − Нет, Гарри. Это не он.       Она медленно покачала головой. Разочарованно. Устало. Беспомощно.       − Ничего. У него железные алиби, и легилименция подтверждает непричастность. Он не наш преступник.       Гарри закрыл глаза. Его плечи опустились, как будто кто-то невидимый снял с них тяжёлый груз и тут же навалил новый, ещё тяжелее. Он не сказал ни слова, только кивнул. Один раз. Резко.       − Долохова можно отпустить, − сказала Анджелина, убирая артефакты. − Подпишет бумаги об отслеживании перемещений и будет свободен до окончания расследования.       Тео молчал. Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел на Гарри. На Гермиону. На Долохова, который уже потягивался, массируя затекшие запястья, и криво ухмылялся.       «А ты, Грейнджер, − подумал Тео, глядя, как она собирает документы, как поправляет выбившуюся прядь волос, как устало трёт переносицу, − ты обещаешь вернуться. Ты строишь планы. Ты думаешь, что у тебя впереди − годы».       Он перевёл взгляд на пустой стул, на котором только что сидел Долохов.       «Но воск помнит прикосновения. И он не прощает тех, кто слишком близко подходит к истине».