Глава 2

      Воск помнит прикосновения. Наверное, именно поэтому стоит быть особенно осторожным с тем, чье сердце плавится от тепла твоих рук.       Тео любил работать с воском. Ему нравилось наблюдать, как он плавится, как застывает в причудливых формах, нравилась его гладкая, немного маслянистая текстура и этот странный, но такой знакомый запах. Он работал с ним достаточно часто − многие магические артефакты можно было сохранить, лишь используя воск. Он защищал от влаги, от лишнего воздействия, становился для магических предметов словно кожа для человека.       А ещё Тео Нотт обожал загадки. В равной степени – загадывать и отгадывать. Загадать и отгадать − в этом большая разница, но оттого всегда интереснее. Чтобы загадать загадку, нужно заглянуть в суть, вывернуть её и упаковать в новую форму. Чтобы разгадать – нужно заглянуть в голову того, кто ее загадал, чтобы понять, как он это сделал, что увидел, выворачивая, и какую форму предусмотрел.       Сейчас он стоял в лаборатории. Серый лондонский день заглядывал в окно, наблюдая, как он работает. Впрочем, наблюдал не только день, но и Гермиона, которая сидела на стуле у стены, докуривая очередную сигарету.       У Тео всегда была слабость к загадкам. У Гермионы всегда была слабость к людям, которые отлично знают и выполняют свою работу. Она наблюдала за ним, как человек наблюдает природное явление − принимая его суть и не пытаясь оспорить. В его движениях не было суеты, только точность. Каждое движение палочки – выверено, каждый жест – осмыслен. Она видела таких мастеров всего несколько раз в жизни, и каждый раз это завораживало.       Нотт медленно водит палочкой над препаратом − тем самым куском воска, который нашли там, где последний раз была Луна. Его палочка вычерчивает древние глифы, символ за символом. Кусочек начинает мерцать − сначала чуть заметным голубым, потом глубоким синим, а потом ускользающим фиолетовым. И воск разделяется на слои, как эпидермис человеческой кожи, где у каждого слоя свое назначение.       Тонкие пальцы Тео взяли пинцет и погрузили каждый кусок слоя воска в мутную, цвета сгнившей листвы жидкость. Как фотографии в проявитель − чтобы потом достать и узнать, что же в себе хранит каждый кадр. Он работал точно, методично, как будто делал это сотни раз. Может, так и было.       Наблюдать это было по-настоящему захватывающее.       Чуть заметная улыбка изогнула его губы, когда он начал доставать фрагменты из зелья.       − Это по-настоящему потрясающая работа, − голос, хриплый от долгого молчания и паров зелий, разрезал тишину. – Грейнджер, иди сюда. Посмотри, какой занятный случай.       Гермиона затушила сигарету о край стеклянной банки, которая явно не предназначалась для них, и всё же стала пепельницей. В лаборатории вообще было запрещено курить, но Грейнджер уже давно была не та, кто следует правилам. Нотт не сказал ей ни слова, когда она зажгла первую. Только приоткрыл тогда окна.       − Ты что-то нашел? – девушка в три быстрых шага подошла к нему и теперь с интересом смотрела на кусочки воска, на которых выступили формулы.       − Что-то действительно удивительное, − Тео указал пинцетом на первый фрагмент. – Смотри: этот кусочек содержит формулу, схожую с формулой зелья успокоения. А этот – с формулой зелья счастья. А вот такие зелья используют для консервации органических препаратов.       Он замолчал, давая ей время рассмотреть.       − Но это не самое интересное, − снова заговорил он спустя несколько секунд.       − А что? Что самое интересное?       − Посмотри, что ты здесь видишь?       Гермиона наклонилась ближе, вглядываясь в структуру воска под увеличивающим кристаллом. Её пальцы сжали край стола. Там, в глубине слоёв, проступали нити – тонкие, золотистые, вплетённые в саму структуру, как в ткань.       − Это похоже на… на ДНК, − выдохнула она.       − Именно, − Тео отложил пинцет и повернулся к ней. В свете лабораторной лампы его глаза казались почти черными, но в них горел живой, острый интерес. − Но это совсем не так, как когда человек касается поверхности и на ней остаются отпечатки. Здесь ДНК вплетено в воск. Сращено с ним. На молекулярном уровне.       − А как… как это возможно?       − Я не знаю, − признал Тео, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. – Но думаю, что это не обыкновенное убийство. Нет. Мы имеем дело с чем-то… более сложным.       Глаза Тео блеснули, и в этом блеске Гермионе на мгновение показалось не холодное любопытство ученого, а что-то личное. Как будто он узнал в этом воске что-то знакомое.       − Это… трансформация, − медленно произнесла Грейнджер, её голос дрогнул.       Слова повисли в воздухе. Гермиона смотрела на фрагмент воска широко распахнутыми глазами, и в них отражалось мерцание голубых глифов. Она вдруг остро почувствовала, что стоит слишком близко к Нотту – их плечи почти касались. Но она не отодвинулась.       − Остается узнать – принадлежит ли эта ДНК Луне, − Тео повернулся к ней, и теперь между ними было совсем мало пространства. – Нам нужен её предмет. Личная вещь. Волосы. Что-то, что даст образец для сравнения.       − У Гарри… − Гермиона отвела взгляд, сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь. − У Гарри наверняка есть. Они… они были вместе.       − Были, − тихо повторил Тео.       «А теперь она принадлежит кому-то другому». Тео не сказал это вслух, но слова повисли в воздухе между ними. Грейнджер подняла на него глаза, и в этом её взгляде смешались ужас, решимость и что-то ещё. Что-то, что Тео не смог разобрать. Она искала в его лице ответ, но он не мог ей дать его. Только усталость проступила на нём.       − Я свяжусь с Гарри, − сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. − Попрошу принести что-нибудь.       − Хорошо, − Тео отступил на шаг, возвращаясь к рабочему столу. – Я пока зафиксирую образцы. Когда получим ДНК для сравнения, сможем подтвердить.       Гермиона кивнула и направилась к выходу, и Тео тут же снова склонился над препаратами, его пальцы бережно держали стеклянную пластинку с воском. Свет падал на лицо, высвечивая резкие скулы, спокойный, сосредоточенный взгляд. Он выглядел, как человек, который делает то, что умеет лучше всего. Это было гипнотически.              Не прошло и десяти минут, как Гарри влетел в лабораторию.       Он сжимал в руках белокурую прядь волос − ту самую, которую срезал у Луны, перед тем как отправиться за крестражами. Тогда это был просто жест, ритуал на удачу, маленькая частичка её, которую он носил в кармане в самые тёмные дни. Теперь она стала уликой.       Поттер метался по лаборатории как раненый зверь, который только искал повода, чтобы сорваться и перегрызть кому-нибудь глотку. Желательно Нотту, который с жестокой педантичностью копался в улике, ища ДНК той, кого Гарри любил больше всего на свете.       Гермиона, которая пришла следом за другом, теперь стояла у стены, наблюдая за ним с тревогой. Она знала это состояние – когда Гарри загонял себя в угол, когда горечь и вина превращались в ярость. Она уже подняла руку, чтобы остановить его, но он пронесся мимо, не замечая.       Но Тео было плевать на мечущегося Поттера, он даже не поднимал головы, когда тот проносился рядом. Его пальцы продолжали работать с образцами, палочка выводила глифы, а лицо было безмятежно спокойным. Только губы чуть заметно сжались – единственный признак, что присутствие Поттера его раздражало.       Не прошло и получаса методичной, точной работы Тео, прежде чем он тихо, почти равнодушно вынес свой вердикт.       − Да, так и есть, − он отложил пинцет и поднял голову. Сейчас его лицо, казалось, выточенным из того же воска, с которым он работал. Он молчал несколько секунд, а потом задумчиво продолжил. − В воске ДНК Полумны Лавгуд. Скорее всего, её трансформация уже завершена.       Гарри замер. В его глазах мелькал калейдоскоп чувств – отрицание, ужас, гнев. Он шагнул к Тео, нарушая его личное пространство, вторгаясь в него с той слепой агрессией, которая всегда прорывалась наружу, когда мир ранил его слишком сильно.       − Что ещё за трансформации? – прорычал он.       Тео не отстранился. Только чуть склонил голову, рассматривая Гарри с тем же холодным любопытством, с каким изучал препарат под увеличивающим кристаллом. В его глазах мелькнула усмешка. Не злая. Нет. Скорее усталая, как у человека, который слишком часто вынужден всё объяснять.       − Твоя подружка умнее, − сказал он спокойно, бросив короткий взгляд на Гермиону. − Столько лет прошло со школы, а ничего не меняется. Ты – сила, она – интеллект.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       − Ладно. Я сегодня добрый. Проведу тебе ликбез.       − Хватит играть, Нотт, − Гарри шагнул ещё ближе, а в его голосе теперь звенела сталь. − Ты расскажешь мне всё, что знаешь и предоставишь это в отчётах. И не дай Мерлин тебе ошибиться.       −Гарри, − голос Гермионы разрезал напряженный до предела воздух, как лезвие. Она шагнула между ними, вставая так, чтобы заслонить Тео – или чтобы остановить Гарри, она и сама не поняла. − Теодор проделал огромную работу. Вряд ли наши бы специалисты смогли провести такое исследование.       Гарри перевёл взгляд на подругу. В его глазах блеснуло разочарование, смешанное с недоумением. Он смотрел на неё так каждый раз, когда ждал, что она всегда, безоговорочно будет на его стороне, а она выбирала независимость. И эта независимость ранила его.       − Защищаешь Нотта? – спросил он, и в этом тоне была обида, которую он даже не пытался скрыть.       − Гарри, ты потерял любимую. Я потеряла подругу. Но сейчас не следует продолжать эту никому ненужную эскалацию конфликта, − она посмотрела на Нотта, и её голос стал чуть тише, но не потеряв свой твёрдости. − Тео, расскажи нам, всё что знаешь об этом.       Он выдержал паузу. Посмотрел на них обоих – на Гарри, который дышал тяжело и часто, как загнанный зверь, на Гермиону, которая стояла прямо, сцепив руки, чтобы скрыть дрожь в них. А потом Тео подошел к столу. Длинные тонкие пальцы легли на столешницу, он перенёс часть своего веса на них и замер − точь-в-точь как лектор какого-нибудь престижного университета. Который знает, что его слова будут слушать. Темные волосы падали ему на лицо, отбрасывая тени.       − Магия трансформации зародилась в Древнем Египте, − начал он, и его голос обрёл ту особую, текучую интонацию, которая появлялась у него, когда он говорил о том, что действительно любит. − После смерти фараона вместе с ними было принято хоронить одну из его супруг, чтобы она сопровождала его в загробный мир.       Он замолчал, давая словам впитаться в слушателей.       − Изначально женщин замуровывали живыми в пирамидах-гробницах. Но они, умирая, теряли свою красоту. Когда еды, питья и света становилось недостаточно, их кожа серела. Когда они умирали − она уродовалась. А потом начинался процесс разложения, тоже не самый эстетичный.       Тео говорил спокойно, почти безразлично, но Гермиона заметила, как его пальцы чуть сжались на краю стола.       − Так было достаточно долго, пока один из фараонов…       − Владыка Обеих Земель, Усермаатра-Сетепенра, сын Ра, Рамосе-Мериамун, − прошептала Гермиона.       Тео посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло, что-то похожее на уважение. А может узнавание. Он чуть склонил голову.       − Именно. Он возжелал, чтобы красота его возлюбленной Анхесенпаатон была сохранена. Но при этом чтобы чувства ее остались неизменными, чтобы каждая мысль жила в ее душе, пока тело ее вечно прекрасно. Долго никто не мог придумать, как это сделать…       Гермиона слушала, и где-то глубоко в сознании зашевелилось воспоминание. Он читала об этом. В запретной секции Хогвартса, в пыльном фолианте, который никто не открывал до неё. Тогда она восприняла это как легенду – красивую, жуткую, но совершенно нереальную.       − А потом из пустыни пришёл Сетнахт, − тихо продолжила она, проверяя свои знания. − Тёмный волшебник, который пообещал за золото и власть выполнить желание фараона.       − Да, − кивнул Тео. Его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. − Ты читала «Папирус Ахмеса». Конечно. Это же ты. Ты не могла его не прочитать.       − Это… это была легенда, − голос Гермионы дрогнул, и она не смогла это скрыть. – Я думала, что это миф. О том, что желание сохранить красоту может быть жестоким. Не больше.       Тео повернулся к ней. В свете лампы в его глазах блеснуло понимание того, что сейчас для Грейнджер рушится нечто важное.       − А теперь? – спросил он тихо.       Гермиона смотрела на воск, на золотые нити ДНК, вплетённые в него, на слои, которые разделялись под глифами. Она вспомнила, как читала о трансформации, как отложила книгу, решив, что древние египтяне просто не понимали химии и биологии, что это их поэтическое описание бальзамирования, искажённое веками переписывания.       − Теперь… я не знаю, но тогда фараон согласился, − выдавила из себя Грейнджер, её голос звучал так, будто она всё ещё уговаривала себя, что это лишь история. − Тогда Сетнахт начал трансформацию Анхесенпаатон. По сути, ее кожа заменялась воском. Внутренности, органы, кровь − все становилось воском. Неизменным должен был оставаться только рассудок.       − Ты помнишь, − кивнул Тео. – И ты помнишь, что случилось дальше?       − Процесс был… слишком болезненным, − Гермиона почувствовала, как капля пота катится по спине. − Она сошла с ума. Не выдержала. А ещё мастер должен был находиться рядом постоянно, чтобы настраивать воск, иначе…       − Иначе она рассохлась бы и умерла, − закончил за неё Тео.       В тишине лаборатории было слышно, как гудит вентиляция, как потрескивает лампа.       − Она, частично лишенная рассудка, была куклой в гробнице фараона, − продолжил Нотт. – Но куклой, которая способна на чувства. Куклой способной видеть, слышать, думать. Но не двигаться. Не говорить. Не умирать.       Гарри стоял, сжав руки в кулаки. Его лицо было белым, как мел.       − С Луной… − голос Поттера отчаянно дрожал. − С Луной сделали то же самое?       Гермиона хотела сказать «нет». Хотела сказать «это всего лишь миф, Гарри, это не может быть правдой». Но она смотрела на воск, на доказательства, которые Тео разложил перед ними, и слова застревали в горле.       − Никто… никто не знает точно, − выдавила она, но её голос прозвучал слабо, неуверенно. Она сама не верила в то, что говорила.       − Скорее всего, − подтвердил Тео.       Гарри дёрнулся, будто его ударили. Но Нотт продолжал, не повышая голоса:       – Судя по доработкам, это была не болезненная трансформация. Луна чувствовала себя спокойной и даже счастливой, пока этот процесс длился.       − Не смей! – Гарри рванулся вперёд, и только рука Гермионы, вцепившаяся в его плечо, остановила его. − Не смей так говорить! Не смей в таком тоне говорить о Луне!       − Гарри, − Гермиона почувствовала, как ее голос стал твёрже, потому иначе она бы сломалась. – Остановись.       Она сама не знала, кого она просит остановиться − Гарри, который рвался в бой, или Тео, который спокойно разбирал на части всю её картину мира.       − Ты думала, это миф, − сказал Тео, глядя на неё, в его голосе не было торжества или насмешки, только голый факт. – А теперь?       Гермиона посмотрела на него. На его лицо, выточенное светом и тенью, на его руки, которые только что держали воск, который был кожей ее подруги.       − Теперь я знаю, что ошиблась.       Тео кивнул, принимая ее слова, потом отступил на шаг, давая себе пространства.       − Я рассказал, что знаю, − выдохнул Нотт. − Составлю отчет. На этом моя миссия на сегодня здесь закончена.       Он уже повернулся, чтобы убрать препараты, когда Гермиона тихо спросила:       − Тео, а получается, у мастера − у того, кто это сделал, все это время был доступ к ней?       Нотт замер. На секунду его пальцы задержались над стеклянной пластинкой с воском.       − Или он очень талантлив, − сказал он, не оборачиваясь.       Гермиона стояла у стола, глядя на остатки воска, которые Тео оставил для дальнейшего анализа. В её голове крутились строки из «Папируса Ахмеса» — те самые, которые она когда-то прочитала и отложила как выдумку.       «И стала она прекрасна, как в день первой встречи, и не было на лице её ни морщины, ни следа страдания. Но глаза её смотрели, и губы её шептали, и никто не слышал её, ибо стала она воском, а воск не говорит. Только смотрит. Только помнит».       − Это не миф, − прошептала она себе под нос.       Тео, который уже собирал свои инструменты, услышал. Он поднял голову, посмотрел на неё.       − Нет, − сказал он просто. − Не миф.       И в этом «нет» было что-то, от чего Гермионе захотелось выйти из лаборатории и больше никогда сюда не возвращаться.