Глава 13

      Воск не спрашивает, сколько времени у него осталось. Он просто застывает – и ждёт, пока кто-то заметит, что он перестал быть живым. Но тот, кто ещё помнит тепло, может выбрать – смотреть или отвернуться.       Ночь сменилась утром, но в комнате Тео все ещё стоял полумрак. Тяжёлые шторы не пропускали свет, только редкие лучи пробивали сквозь щели, оставляя на стенах бледные, дрожащие полосы.       В его кровати, с разметавшимися по подушке кудрями, лежала Гермиона. Ее кожа стала ещё более гладкой. Ещё более совершенной. Ещё более мертвой. И холодный шёлк простыней, не сохранивших тепло ночи, был её обрамлением. Как обрамляет ткань, труп в ещё незакрытом гробе.       Нотт скользнул пальцем по ее позвонкам − аккуратно, чтобы не потревожить. Там, где ещё вчера была живая, тёплая кожа, теперь – гладкость. Он убрал руку и посмотрел на подушечку пальца: на ней остался глянцевый след.       Тео коснулся его языком. Ощутил вкус воска − такой знакомый, такой привычный вкус воска. Он склонился к Гермионе, вдохнул её запах там, где шея переходит в плечо. Пахло воском.       Нотт сжал простыни так, что побелели костяшки длинных пальцев. Ночью он целовал ее и чувствовал вкус ее тела. Ночью он вдыхал ее запах и чувствовал её сладость. А сейчас почти ничего не осталось. Только воск.       Его лицо снова исказила гримаса боли.       Странно. Всё было странным.       Он помнил, как это было с другими девушками. Как они менялись, как становились восковыми. Но тогда он не сомневался − всё правильно. Но теперь воск стекал со свечей и оставлял в его душе раны сомнений. И они не переставали кровоточить.       Медленно, чтобы случайно не скрипнуть кроватью, он встал с постели. Бесшумно ступая, прошел по комнате. На кресле все ещё лежал ханг, на которым он играл. Тео почти невесомо коснулся его, тот почти невесомо отозвался. Но не музыкой его души, а чужим холодным криком.       Он отдернул руку. Отшатнулся к комоду, где в медным подсвечниках стояли огарки. Свечи, от которых осталось лишь воспоминание, как они светили. Нотт коснулся меди − она еще помнила тепло, но он знал: скоро – остынет.       Эта мысль резанула его по живому. Он отошёл от комода.       Резко повернул голову − и встретился глазами с самим собой. Зеркало отразило его черты, искажённые ужасом. Он коснулся своего лица. Кожа была неидеальной. Нахмурил лоб − там сложились складки. Закрыл глаза, в голове всплыло, как вчера он стоял в осколках и из его рук текла кровь.       Вдруг резко открыв глаза. Посмотрел на Грейнджер.       Она лежала в постели, но не двигалась. Она улыбнулась во сне, но на её лице не появилось морщинок. А прикосновение к ее кожи теперь оставляло след. Он переводил взгляд с зеркала, где был он, живой, морщинистый, настоящий – на неё, гладкую, застывающую, уходящую.       Она вот-вот станет одной из фигур в его коллекции.       В груди больно кольнуло. Тео прижал руку к сердцу, пытаясь унять этот пронзительный спазм. Зубы впились в губу, не позволяя закричать. Пот крупными каплями выступил на лбу. Тело пошло дрожью.       Он знал: эти спазмы − плата за пользование Маховиком. Когда сердце разрывается между временами, чтобы склеиться в настоящем.       Медленно он осел на колени.       Вдох. Ещё один. Ещё вдох.       Удар сердца. Один. Два. Три. Четыре. Пять.       Мир закружился, то приближаясь, то вновь отдаляясь. Его тело ломалось вместе с этим миром. Пока все вокруг не погрузилось в темноту − чтобы через несколько секунд вновь стать его реальностью.       Нотт с трудом поднялся на ноги. На трясущихся ногах вышел из спальни, прикрывая дверь. Прошёл в ванну. Плеснул в лицо ледяную воду.       Она впиталась в кожу.       Грейнджер же не почувствует её уже никогда.       Никогда.       Это слово вновь ударило его пощечиной. Кровь потекла из носа − от удара. Или от души, которая ломалась между тем, кем он был, и тем, кем становился.       Тео стоял так. Минуту. Две. Три. А потом, наплевав, на кровь прошёл в свой кабинет. Достал Маховик времени с двумя шестерёнки − теми самыми, которые позволяли ему быть в двух временах одновременно. Теми самыми, которые стерли его лицо. Теми самыми, которые рвали его сердце.       Он знал: правую шестерёнку нужно повернуть на четыре поворота назад, а левую − на три вперёд. И Грейнджер станет снова самой собой. Станет живой. Настоящей. Но поймет ли она его в том другом времени? Отдаст ли ему своё сердце? Выберет ли его?       Тео не знал.       Шестеренки больно впились в ладонь. Последний подарок матери перед смертью. Последняя его связь с ней. Последний способ спасти Грейнджер. Последний шанс остановиться.       − Я могу всё вернуть, − подумал он. – Могу исчезнуть из её жизни. Подарить ей свободу. Эту чёртову свободу. Этот чёртов выбор.       Боль в груди снова пронзила все тело. Он чуть слышно вскрикнул, закрывая глаза. И увидел лица – всех девушек, которые стали восковыми. Лицо Гермионы – когда она была живой. Лицо матери – когда она улыбалась ему в последний раз.       − Что, если я никогда не был мастером? Что, если я просто боялся потерять? Что? Что?! ЧТО?!!       Он открыл глаза. Сделал глубокий вздох. И разжал пальцы.       Маховик времени полетел в камин. Металл ударился о камни – и рассыпался на десятки осколков. Пламя лизнуло их, уничтожая миллионы попыток. Миллионы «ещё раз». Миллионы «а что, если».       Тео стоял на коленях перед камином и смотрел, как его прошлое сгорает в огне. Вместе с Маховиком уходили все дороги назад. Все шансы исправить ошибки. Все возможности вернуть Гермиону туда, где она была жива.       Слёзы потекли по его щекам.       − Я выбрал, − тихо прошептал он. – Выбрал быть здесь и сейчас. В этом времени, где она превращается в воск.       И пусть Грейнджер больше никогда не почувствует холодной воды. Но она почувствует его руки. И, возможно, этого достаточно.       Нотт снова закрыл глаза. Его губы дрогнули в чуть заметной улыбке.       − Прости меня. Но я больше не хочу бежать.       Пламя всё ещё горело в камине. Но в нём больше не было прошлого или будущего. Только настоящее. И этот единственный раз, который он не пытается переписать.       ***       Когда Гермиона открыла глаза, Тео уже сидел рядом с ней на кровати. Он тепло улыбался, но она заметила под его глазами следы бессонной ночи. А во взгляде была странная смесь боли, усталости и безграничной нежности.       Она протянула руку, чтобы коснуться его руки.       – Плохо спал? - стараясь не нарушить мягкую тишину утра, спросила Грейнджер.       Тео переплел их пальцы. Его кожа была горячей – почти обжигающей. И ей, казалось, что она плавится от этого жара.       – Я часто плохо сплю, – выдохнул он, усмехаясь. Но смех не касался глаз. Они были влажные. – Кошмары. С детства, − дрогнул голос Нотта. − Доктор в Мунго сказал, что это из-за «из-за очень подвижной и впечатлительной психики».       Гермиона понимающе посмотрела на него. Она не знал, каким будет завтра. Не знала, что будет, когда она узнает правду. Но сейчас хотелось, чтобы все было по-настоящему. Особенно это утро.       – Мне тоже, – тихо ответила она, глядя на него.       Тёмные кудри. Россыпь родинок. Нежный взгляд, который обнимал ее за плечи. Гермиона старалась гнать прочь мысли о том, что это их первое и последнее утро. Вместо этого она улыбнулась – медленнее, чем должна была.       – Я вчера так быстро уснула. Прости.       Тео заметил эту задержку. Его ногти впились в ладонь. Всё внутри сжалось. Хотя внешне он был спокоен. Хотя его голос звучал, на удивление, ровно:       – Ты устала. Много работаешь. Но сейчас... Ты особенно красива...       – Кожа совсем гладкая, – чуть заметно кивнула Грейнджер.       Костяшки пальцев Нотта побелели. Сердце пропустило удары. Лёгкие отказывались делать вдох, но он старался держаться.       – Это… это все шёлковые простыни. Они... Очень хорошо... влияют на кожу... – сказал он полушёпотом, но даже в этом шёпоте слышались высокие ноты страха.       Гермиона услышала это. Внутри рвано, нервно, но всё равно слишком медленно ударилось сердце. Удар. Еще один. И вдруг странное спокойствие растеклось по венам.       Она знает правду. Она принимает ее. Но остается. Сегодня.       – Хорошо... Нужно будет купить и себе такие, – улыбнулась Грейнджер.       – Я подарю тебе, – тяжело выдохнул Тео, тоже всё понимая.       Еще несколько минут тишины и темноты. А потом Нотт взмахом палочки раздвинул шторы, впуская в свою квартиру новый день. Он протянул Гермионе халат вместо испачканного платья и скрылся на кухне − варить кофе.       Гермиона вошла в ванную комнату. Зашла в душ. Открыла воду. Встала под струи. Вода скатывалась с ее тела потоками – ни одна капля не задерживалась на коже. Она смотрела на свои ноги, которые теперь были слишком гладкими, настолько гладкими, что вода не оставляла следов. Она зажмурилась. Потом открыла глаза.       Нет. Не показалось. Все было правдой.       Гермиона выключила вода. Собрала с себя полотенцем остатки влаги и подошла к большому зеркалу.       Она смотрела на свое отражение − и не узнавала себя.       Кожа была искусственной. Чужой. Слишком гладкой. Ни одно морщинки у глаз, ни одной складки на лбу. Она провела пальцем по щеке − он легко скользнул, не встречая сопротивления. Как будто она была вся отлита из воска. Она и была.       Она посмотрела на свои руки. Отпечатки пальцев, линии на ладонях, все они исчезли. Странно, что именно они делают человека уникальным – и вот их больше нет.       − Выходит я больше не человек? – тихо прошептала она. − Кукла? Чья-то игрушка?       Гермиона долго смотрела сначала на свои пальцы. Потом − на незнакомку в зеркале. Она не плакала. Не боялась. Не отворачивалась. Внутри было странно. Внутри было спокойно.       − Я ещё могу улыбаться. Могу чувствовать запах кофе. Могу слышать его голос. Значит, я ещё жива.       Она сделала глубокий вдох — и пошла на кухню.       А на кухне горел огонь под туркой. Воздух наполнялся запахом бразильской арабики и голосом Нины Симон, которая иронично пела «I am feeling good». Тео подпевал ей в такт – и это было так естественно, что Гермиона на секунду забыла, что она – почти воск.       Она неспешно вошла, села на стул, подогнула ногу под себя. Пока она еще могла это сделать. Пока могла наслаждаться запахом кофе. Пока могла улыбаться ему − потому что ей нравилось, как он сосредоточенно смотрел на турку.       Гермиона чувствовала, как каждое ее движение запаздывает на доли секунды. Как ее дыхание становится реже. Как замедляется пульс. Как она реже моргает. Реже сглатывает       Она понимала, что это означает.       Но сейчас было утро. Тео был рядом. И пахло кофе.       И она позволяла этому быть.       Даже если все это было в последний раз.       ***       Гарри сидел за своим рабочим столом. Перед ним стоял остывший кофе − к которому он так и не прикоснулся. Он перебирал колдографии, и его пальцы едва заметно дрожали, когда он брал в руки очередной снимок.       Воспоминания оплавлялись каплями. Одна за другой. Как воск с догорающей свечи.       Первый курс. Он с Роном спасает Гермиону от тролля. Девочку с большими передними зубами, которая только что была его врагом, через минуту стала его другом. Спустя время они вместе подозревают Снейпа в том, что он украл философский камень. Идут в запретное крыло, спускаются в подземелье. Тогда они были детьми. И не знали, что через несколько лет война станет их реальностью.       Второй курс. Они втроём пытаются выяснить, что за тайная комната, кто её открыл и что за чудовище обитает в ней. Гарри вспомнил весь свой ужас, когда увидел окаменевшую Гермиону. Только тогда ее мог спасти корень мандрагоры. Сейчас она каменела вновь. Но теперь рядом не было Дамблдора и Помфри, и он не знал выход.       Тритий курс. Грейнджер была в нескольких местах одновременно – потому что слишком любила знания. Слишком хотела все узнать. А потом, пока Рон лежал в больничном крыле, они с ней спасали Сириуса Блэка. Сириус сказал, что она − умнейшая ведьма из всех, кого он знал. Тогда Гарри не был уверен. Но теперь был согласен с крёстным.       Четвёртый курс. Кубок огня. Он бегал за Чжоу Чанг, но почему-то, когда на балу увидел Грейнджер в ее небесно-голубом платье в объятиях Крама, внутри все перевернулось. Тогда он думал, что это обида за танец с его соперником. Но теперь Гарри понимал: он ревновал ее. Отчаянно и сильно. Просто не мог себе в этом признаться.       Пятый курс. Он познакомился с Луной. Она была такой нежной, утончённой, странной − и казалось, только она видела его настоящего. Он влюбился в девочку в очках-подзорниках, которая видела мозгошмыгов. В школе и когда они встречались после, Гарри не понимал о чем она говорила. Теперь же многое встало на свои места.       Но даже когда он был влюблён в Луну, часть его навсегда принадлежала Грейнджер.       Дальше воспоминания потекли одно за другим, как воск, наслаиваясь друг на друга, превращаясь в один сплошной тёплый болезненный ком.       Свадьба Билла – Гермиона в красном платье. Он тайком смотрел на неё, пока никто не видел.       Поход за крестражами – ее сосредоточенное лицо, когда она читала сказки, оставленные Дамблдором.       Малфой Мэнор – ее отчаянный крик, когда Белла вырезала ей проклятым клинком слово «Грязнокровка» на руке. Она кричала, а ему казалось, что с каждым порезом резали и его собственное сердце.       А потом Рон ушел. И был этот танец в палатке. Тишина, радио и её руки на его плечах. Поцелуй под звёздами − первый и последний. Тогда он ничего не сказал о том, что чувствовал. Потом они вернулись. Он стал снова встречаться с Луной, она − с Роном. А потом Уизли уехал, оставив Грейнджер одну.       Гарри думал, что он переживает за подругу. Но себе соврать не так просто. В его душе была тихая радость. Что теперь она снова его. Только Гермиона никогда не была его. Никогда.       Он любил Луну. Нежно, горячо, искренне, до дрожи. Но где-то в глубине его души всегда жило еще одно чувство. Любовь к Грейнджер − глубокая, неправильная, о которой он ей так и не смог сказать, но которой так и не смог противостоять.       И сейчас, когда на столе лежала записка, которую Эйвери прислал ему несколько часов назад, он понимал: потерять Луну было дня него, как потерять лучшую часть своего. Но потерять еще и Гермиону − равносильно тому, чтобы потерять все сердце.       «Завтра 9.00. Наше место. Я знаю, кто мастер. Помни про плату».       Гарри перечитал эти слова раз. Потом ещё. И ещё.       В голове вдруг пронеслась мысль, которую он боялся произнести вслух:       «Я готов заплатить любую цену, чтобы спасти любимого человека».       Но как только он подумал об этом, ему стало страшно. Потому что чем дальше продвигалось расследование, тем тоньше становилась грань между ним и мастером. И Гарри вдруг осознал: однажды она может стереться окончательно. И он не узнает, где заканчивается он – и начинается тот, кого он пытается поймать.       Рука, в которой Гарри сжимал перо, тряслась. Внутри все кричало остановиться. Но он окинул взглядом стол еще раз. Пробежал по каждой колдографии, по каждому своему воспоминанию − выворачивающему душу наружу.       И дрожащей рукой написал ответ Эйвери. Одно слово:       «Буду».       Потому стереть грань, казалось меня страшным, чем не узнать, кто же остался за ней.       Поттер отложил перо. Посмотрел на остывший кофе. Взял его. Сделал глоток – холодный и горький.       И стал ждать следующего дня.