Глава 14

      Правда − это воск, который никогда не застывает до конца. Ты держишь его в руках, чувствуешь тепло, но знаешь: если сожмёшь слишком сильно − он обожжёт тебя. И оставит шрам навсегда.       Всю ночь перед встречей с Эйвери Гарри не мог уснуть. Впрочем, в этот раз он даже не пытался. Впервые за много дней он не метался по спальне. Не ходил кругами, не сбивал простыни в комок. А тихо сидел в своём кресле, пил виски, давно согретый собственным теплом, и смотрел как за окном дождь смывает пыль.       И вместе с ней − его прошлого.       Он сидел так долго. Вспоминал. Обычно Гермиона говорила: самая тёмная ночь перед рассветом. Что настанет утро − и станет проще, станет не так страшно. Но в этот раз он боялся света дня сильнее, чем темноты ночи. Потому что ночь скрывала его истинное лицо. А день обнажал его полностью. Обнажал ту часть души, куда даже сам Поттер так боялся заглянуть.       Внутри Гарри впервые было тихо. Он не слышал своих мыслей. Не слышал биения своего сердца. Не слышал своего дыхания. Как будто он умер − или стал восковым. И горький вкус алкоголя больше не обжигал горло. Только скользил по языку, не оставляя следа.       Он протянул руку, щёлкнул старенький магнитофон. Надеялся, что треск и музыка заглушат пустоту внутри, которая медленно разливалась по венам, как расплавленный воск.       Из хрипящих колонок понесся голос Хораса Энди. Один и тот же мотив. Одна и та же фраза. Снова и снова. Как молитва. Как заклинание. Как последнее, что он мог сказать прежде, чем замолчать навсегда.       Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя…       Гарри смотрел в потолок. Слушал. И где-то на границе между третьим и четвёртым повторением его губы дрогнули.       − Я люблю тебя, Гермиона…, − прошептал Поттер. Пьяным, хриплым, чужим голосом. – Я так и не сказал тебе… И не скажу… Но я люблю тебя.       Он не пытался оправдать сделку своими чувствами. Не искал прощения. Просто сказать их хотя бы пустоте было необходимо. Потому что после того, как он узнает имя мастера, после того, как заплатит цену, он будет уже совсем другим Гарри Поттером. Тем, кто переступил грань. Тем, кто больше не сможет вернуться.       Но сейчас, пока он ещё он, Гарри хотел сказать. Хотя бы пустоте. Хотя бы дождю. Хотя бы себе.       Он залпом допил виски. Медленно опустил его на пол. Руки впились в волосы. Больно. Но не больнее чем внутри. Потом скользнули к лицу, под очки, закрывая его от всего мира. Хотя бы на одно мгновение.       И слеза − одинокая, но обжигающе горячая − скользнула между пальцами. И потерялась на губах, которые всё ещё шептали:       − Я люблю тебя.       ***       Ночь создана, чтобы чувствовать. День − чтобы действовать.       Когда утро вошло в полную силу, Гарри стал собираться на встречу с Эйвери. Выпил отрезвляющее зелье − сморщился от противного вкуса. Следом сделал несколько глотков крепкого свежезаваренного кофе. Горечь зелья смешалась с горечью кофе. И с горечью того, что он собирался сделать.       Он умылся. Почистил зубы. Пригладил волосы. Оделся.       И уже, собирался идти на встречу, когда его взгляд задержался на зеркале.       Гарри остановился. Посмотрел на себя. Высокий мужчина с темными вьющимися волосами. В брюках и белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Он смотрел на себя − но видел в себе другие черты. Видел своё сходство с… Теодором Ноттом.       Те же тёмные волосы. Та же высокая фигура. Та же тень под глазами от бессонных ночей.       Гарри протянул руку, коснулся своего отражения. Как будто мог стереть, как грязь, это сходство. Но сколько бы он ни тер холодное стекло белой манжетой, оно все равно отображало его. Такого знакомого − и совершенно незнакомого одновременно. Всё ещё Гарри Поттера. Но сквозь него уже проступали черты мастера.        Он тоже отдал бы всё, чтобы спасти.       Гарри тяжело выдохнул. Нащупал в кармане цену, которую выбрал заплатить. Камень был холодным. Тяжёлым. Чужим. Поправил воротник рубашки. Часы нервно тикали на руке – каждая секунда приближала его к той черте, за которой он уже не сможет себя узнать.       Он ещё раз пригладил волосы. Посмотрел на своё отражение в последний раз.       − Ты ещё можешь остановиться, − подумал он. – Можешь развернуться. Остаться тем, кем был.       Но он знал: это не правда. Он уже перестал быть тем, кем был. В ту минуту, когда подписал договор с Эйвери. В ту минуту, когда понял, что готов заплатить любую цену.       Гарри медленно пошёл к камину. Давая себе последние минуты. Но они ничего не меняли.       Он шагнул в зелёное пламя.       И назвал адрес.       ***       Когда Гарри вошёл в кофейню, Джастин уже ждал его. На том же месте. В той же позе. Те же светлые волосы. Та же одежда. Та же улыбка безумного чеширского кота. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в тонких пальцах клочок бумаги. Перед ним дымился чай с гибискусом.       Казалось, он не уходил отсюда с их последней встречи. Будто время для него остановилось – или он просто существовал вне его, как тень, которая ждала, когда Гарри вернётся.       – Гарри, Гарри, Гарри, – пропел Эйвери, когда Поттер подошёл к столику. – Нас могут заподозрить или в грязных делах, или в любви.       Гарри опустился напротив. Его голос был тихим, глухим, как будто шёл из-под толщи воды.       – У меня никогда не будет с тобой ни общих дел, ни тем более любви. У меня только призрение к таким, как ты.       Джастин ничуть не обиделся. Наоборот – улыбнулся шире, подлил чай себе и наполнил чашку чая Поттера. Сделал глоток, облизнул губы.       – Такие, как я? Но мы с тобой похожи, Гарри. Оба платим цену. Оба сейчас в грязи.       Он поднял клочок бумаги, тот самый, который крутил в пальцах.        – Здесь – имя того, кто работал с Маховиком. Как только ты получишь его, а я – плату, между нами будет магическая сделка. Ты же понимаешь, что это будет значить?       Гарри напрягся. Линия плеч стала жестче. Пальцы сжали чашку так, что костяшки побелели.       – То, что я получу имя убийцы. А ты – оплату своей работы, – ответил он. Но голос дрогнул. И они оба это слышали.       Джастин улыбнулся ещё шире – хотя казалось, что это и невозможно.       – Нет, нет, Гарри, – он искренне рассмеялся. Тихо. По-кошачьи. Скаля зубы. – Не ври. Мне и себе. Это значит другое. Я мог бы сказать, но хочу услышать от тебя.       Поттер сделал глоток чая. Попытался унять дрожь. Отвел взгляд от этой ухмылки, которая так и норовила расцарапать остатки души.       – На это договора не было, – выдохнул он.       – Не было, – согласился Эйвери, все так же улыбаясь. – Но я могу встать и уйти. Я могу обойтись без твоей платы. А ты – без моих знаний?       Гарри поменялся в лице, но не позволил себе сорваться. Только сжал челюсть, и желваки заиграли на скулах.       – Что ты еще хочешь, Эйвери?       Джастин довольно улыбнулся – как человек, который уже выиграл партию.       – Самую малость. Ответь на два вопроса.       – Нет, — покачал головой Гарри.       – Нет? – Эйвери, не переставая улыбаться, поднес бумажку с именем к свече.       Огонь отразился в испуганных глазах Гарри. В хитрых – Джастина. Пламя лизнуло край бумаги. Истина начала умирать у Поттера на глазах.       – Я... Я отвечу, – выдохнул Гарри. Его голос окончательно сорвался. – На два вопроса. Но ты... Ты скажешь имя.       Эйвери облизал губы. Он сделал глоток чая. Медленно. Неспешно. Коснулся пальцами пепла на столе, растер его между пальцами. А потом махнул палочкой – и бумажка вернулась в своё состояние. Целая. Нетронутая. Как будто пламя никогда к ней не прикасалось.       – Два вопроса, – промурлыкал он. – Первый: что ты сделаешь, когда узнаешь имя мастера?       Гарри сморщился. Калейдоскоп чувств пронёсся по его лицу, чтобы замереть на чем-то среднем между болью, печалью и отвращением.       – Отправлю эту тварь в Азкабан, – тихо сказал он. – Чтобы он жил так, как живут они. Без выбора. Без возможности уйти. Без возможности чувствовать и жить по-настоящему.       Поттер замолчал. Сделал вдох. Продолжил.       – Я попытаюсь спасти девушек. Но если это невозможно... Я не знаю, что буду делать, –он поднял глаза на Джастина. – Возможно, однажды я убью мастера. За то, что он совершил. За его боль. За свою боль.       Джастин кивнул. Принял ответ. И довольно улыбнулся – как будто слышал нечто прекрасное.       – Второй вопрос, – снова замурлыкал он. – Кем ты станешь после сделки?       Гарри весь сжался. Внутри. Снаружи. А когда заговорил − его голос звучал почти неслышно.       – Стану таким же, как мастер. Тем, кто готов на всё, чтобы спасти, – он сглотнул. И ком в горле стал почти невыносимым. – Но я не он. Пока не он. А когда пойму, что не могу бороться... – он замолчал. – Надеюсь меня уже не будет в живых.       Джастин сладко улыбнулся, услышав эту исповедь. Он посмотрел на Гарри несколько секунд – изучал его, как изучают картину перед тем, как купить её. Потом медленно положил на стол записку с именем. И одним пальцем придвинул её к Поттеру.       Гарри закрыл глаза на секунду. Сжал челюсть так, что заскрипели зубы. А потом открыл.       Посмотрел на бумажку. Медленно опустил руку в карман. Достал плату – белую ткань, в которую был завернут артефакт. Положил на стол перед Эйвери.       Они сидели, не торопясь брать. Смотрели друг на друга. Допивали чай, пока лепестки гибискуса оседали на дно в последний раз.       Джастин встал первым. Взял артефакт.       – Надеюсь больше не увидимся, Гарри, – сказал он. – И надеюсь оно того стоило.       Он улыбнулся в последний раз и легкой пружинистой походкой вышел из кофейни. Растворился в двери, как чеширский кот, оставляя после себя только запах чая и тишину.       Гарри ещё несколько минут смотрел на бумажку. Сердце колотилось, где в горле. Живот сжался в спазм. Пальцы дрожали, когда он наконец взял её в руки.       Он развернул бумагу.       Имя.       Имя, которое он знал с самого начала.       Теодор Нотт.       Гарри смотрел на это имя – и мир вокруг него переставал существовать. Слова расплывались, сливались, снова собирались. Он слышал только собственное дыхание. Только стук сердца – слишком быстрый, слишком громкий.       – Я знал, – подумал он. – Я всегда знал.       Он вспомнил, как впервые увидел Тео в лаборатории. Как тот смотрел на воск. Как говорил о трансформации. Как был рядом с Гермионой – слишком близко. Как она смотрела на него – с доверием. С теплом.       – Она с ним, – вздрогнул Гарри. – Она с ним. Возможно, прямо сейчас.       Бумажка дрожала в его пальцах. Он сжимал её – и воск на ней вдруг стал казаться ему особенно уродливым. Мерзко тёплым. Смертельно липким.       – Я продал душу, чтобы узнать то, что уже знал.       Гарри закрыл глаза. Прижал бумагу к груди. И прошептал в пустоту кофейни:       – Гермиона... прости.       Никто не ответил. Только чай остывал в его чашке. Только лепестки гибискуса лежали на дне, красные, как капли крови.       Он знал, что должен действовать. Знал, что теперь, когда он знает имя, он должен идти. Спасать. Останавливать. Но внутри – была только пустота. Та самая, которой он так боялся. И которая теперь стала его домом.       ***       Той же ночью, и тем же утром…       Гермиона так и не уснула этой ночью.       Казалось, она оставила у Тео свой покой, а с собой забрала только воск. Она лежала на простынях, но больше не чувствовала их прохлады. Открыла окно, но не ощутила дыхания ветра на коже. Приложила гладкую руку к груди. Сердце ещё билось. Пока билось.       Солнечный свет сменил лунный. А Грейнджер всё смотрела, как бегут стрелки на часах. Каждая отсчитывала последние минуты её жизни.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       И это был самый страшный звук. Страшнее тишины. Потому что тишина – это конец. А двигающиеся стрелки – это ожидание конца. Когда знаешь, что ничего нельзя изменить...       Но как бы это ни было странно, сейчас Гермионе казалось, что у неё есть все время мира. Она не торопилась встать, умыться, одеться. Не торопилась на уроки. Не торопилась на работу. И спасать мир тоже не торопилась. Она просто лежала на кровати и смотрела, как идут стрелки...       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Она вспомнила, как мама её утром будила поцелуями: «Вставай, дорогая, нужно умыться, почистить зубы, позавтракать и бежать в садик».       Вспомнила, как потом её будила Парвати, после очередной бессонной ночи за уроками или приключений с Роном и Гарри: «Гермиона, вставай! Сегодня первая пара у Снейпа. Он ненавидит, когда опаздывают. И особенно, когда опаздывают Гриффиндорцы».       Вспомнила бесконечную беготню с Уизли и Поттером и их: «Давай быстрее!», «Быстрее, быстрее!», «Нужно спешить!», «У нас нет времени!».       А сейчас она никуда не спешила. Просто лежала, вспоминая еще одного человека.       Теодора Нотта.       Когда она вечером заторопилась домой, он мягко коснулся её руки и сказал: «Время, оно как воск: в спешке ты только обожжёшься и испортишь форму, но если дать ему тепло твоего внимания, он станет податливым и примет именно ту форму, которая нужна твоей душе».       – Тео..., – тихо прошептала Гермиона. – Почему это именно ты? Почему единственный, кто меня понял... кого поняла я – это ты? Почему ты мастер?       Она знала ответ на каждый этот вопрос. И знала, что ей осталось совсем немного. Что скоро она станет воском, замрёт навсегда. Лишится единственного того, что по-настоящему боялась потерять... Лишиться от руки единственного, кого по-настоящему полюбила.       Иронично? Нет. Трагично.       Ее история подходила к концу. Она знала это. Но у всего есть начало.       – Когда все это началось? – спросила Гермиона себя. – Когда?!       Она взмахнула палочкой. Палочка отозвалась с задержкой – но отозвалась. «Папирус Ахмеса» лег в руки Грейнджер.       Страницы зашуршали, наполняя воздух ароматом старого пергамента, пыли и воска. Этот запах был родным для неё. А теперь стал для нее второй кожей.       Гермиона сморщилась, когда пальцы почти не почувствовали бумаги. Из всех чувств именно это ей хотелось бы запомнить навсегда. Как пальцы касаются страниц. Как шелестит бумага. Как мир отзывается на ее касания.       Глаза Грейнджер побежали по буквам. По знакомым словам. По строкам, как по воску. И в голове один за одним пазлы складывались в одну страшную и прекрасную одновременно картину.       «Прежде нежели Мастер прикоснется к сосуду грядущего преображения, да снизойдет меж ними Нить Шепотов, дабы плоть узрела волю Создателя и покорно впустила Свет его в свои глубины».       Гермиона прикрыла глаза. Она вспоминала кофе, который они каждый день пили с Тео. Его лёгкую улыбку. Едва ощутимые касания горячих пальцев к своей тогда еще живой коже. И вспомнила, как менялось её чувство к нему. Как он становился ей ближе. А их посиделки пахли пережаренным кофе и интересными разговорами.       «И когда Нить Шепотов сомкнется меж ними, да приступит Мастер к таинству Вливания, дабы зельем, что держит он в длани, скрепить узы Воли и Сосуда навечно. Ибо с сего мига обретает Мастер власть над струнами плоти, дабы править грядущим преображением по Слову своему».       Грейнджер вспомнила, как они пошли с Тео в ресторан впервые. Тогда ей казалось, что она уже начала трансформироваться. Но теперь она знала, что нет. Трансформация началась с вина, которое они пили, разговаривая об искусстве.       В голове всплыли слова Алена Шателье: «Вино — это живая субстанция. Пока оно спит в бутылке, оно не мертво, оно ждет своего часа, чтобы трансформировать того, кто его откроет.» Теперь Грейнджер понимала их смысл, как никто другой.       «И когда узы скреплены, да снизойдет на Мастера дар постепенного правления. Но да помнит он: прикосновение его да будет непрестанно, шаг за шагом, доколе Свет не пронижет сосуд до дна. Ибо воск, лишенный живого тепла, закоснеет, растрескается и предаст таинство, не впустив преображение в свои глубины».       В голове Грейнджер пронеслись случайные встречи с Тео а коридорах Аврората. Снова эти бесконечные чашки кофе, приправленные улыбкой Тео. Взгляды, которые задерживались на ней дольше, чем нужно. Взгляды, которые она так любила. Особенно, когда тот, которым он смотрел на нее в музее Тюссо.       «И чем теснее Мастер приникает к сосуду, тем быстрее и вернее плоть приемлет волю его, ибо в близости сей — залог точности грядущего преображения. Но ведай: высшее таинство сокрыто там, где воском становится сама кровь, а светильником — сердце. Здесь, на пределе, Мастеру надлежит быть не рядом, но внутри касания, дабы сердце, трепеща, признало в нем Создателя и не отвергло Силу, ибо шаг в сторону — и связь прервется, не успев родиться».       Чем теснее Мастер приникает. Мастеру надлежит быть не рядом, но внутри касания. Не отвергло Силу.       Дыхание Гермионы сбилось. Потому что теперь она вспомнила ночь с Тео. Его руки на её бедрах, обжигающе горячие. Его губы с привкусом вина и воска. Его дыхание от ключиц, по животу вниз. Его желание обладать. И ее желание – любить.       А теперь... Страсть или инструмент? Чувство или материал? Человек или скульптура?       Внутри все загустело. Застыло. Потому что она не знала ответ ни на один вопрос. Или потому, что трансформация проникла слишком глубоко... В тело... А Нотт – в сердце...       «Но да будет ведомо: не существует пути вспять, коим можно отринуть начатое преображение, доколе сердце не обратилось в воск. Доколе же плоть еще трепещет живою кровью, Мастер властен прервать таинство. Однако горе сосуду, дерзнувшему остановиться на полпути, — ибо он навеки застынет в том обличье, кое застал миг прерывания, и Свет, не влившись до конца, оставит его меж двух миров. И тогда велик риск рассыхания и смерти, ибо плоть, лишенная полноты Создателя, не терпит незавершенности и обращается в прах».       Велик риск. Рассыхания. И смерти.       Гермиона прочитала слова. Раз, второй, третий. Ещё. И ещё. А когда наконец оторвалась от этих слов, хотела закричать. Но голос не слышался. Он сорвался на хрип, чтобы потом вырваться одним коротким словом.       – Конец.       Конец близок. Скоро все завершится. Скоро она станет... Еще одной в его коллекции. Осознание этого пронзило сердце Грейнджер, которое уже почти не билось. Но это была не боль. Это была пустота.       Она читала снова. Видела свою гладкую кожу — и читала, как кожа становится гладкой. Вспоминала, как запаздывала её улыбка в зеркале — и читала, как запаздывает движение. Чувствовала, как реже дышит — и читала, как замедляется пульс и дыхание.       Последние оправдания таяли как воск.       Её глаза – самое живое, что осталось в ее мертвом теле – пробежали по комнате. По знакомой мебели. По окнам, по занавескам. Они искали что-то. Что-то, что окончательно развеет последний дым сомнения.       Нашли. Они остановились на ноже. На том самом, которым она резала яблоко и который давно забыла. А он всё лежал и ждал своего часа.       Грейнджер встала. Взяла его в руку. Провела пальцем по лезвию – но не почувствовала холода металла. Сжала рукоять. И одним движением воткнула острие себе в предплечье.       Она не почувствовала боли, когда нож вспорол восковую кожу. Когда вошел в восковую плоть. Только внутри болезненно заныло – когда вместо крови из раны выступила капля воска. Теплая. Густая. Чужая.       Гермиона смотрела на капающий из вен воск. И понимала: она уверена в трёх вещах.       Во-первых, она почти трансформировалась.       Во-вторых, без сомнений, без вариантов и ошибок, Тео – мастер.       А в–третьих, она все равно любит его. Даже зная, что он сделал с девушками. Что сделал с ней. И что сделал с собой.       Она знала эти три вещи. И знала, что пока она не стала восковой окончательно, ей предстояло выбрать. Выбрать, что будет дальше.       Грейнджер смотрела на каплю воска, застывающую на её руке. И знала: времени почти не осталось. Но у неё был этот миг. Последний миг, когда она ещё могла выбирать.