Глава 16

      Воск не выбирает, где ему застыть. Он просто ждёт, пока кто-нибудь найдёт его. И когда это происходит, он уже не может изменить форму. Только помнить.       Было раннее утро. Первые солнечные лучи проникли в кабинет Гарри в Аврорате. Они осветили лица Гермионы и Гарри, которые снова были вместе. Два человека. Две судьбы. Две правды, которые наконец встретились.       Его лицо было живым. Неровным, но живым. С морщинами, со складками, которые оставили годы войны, потерь и бессонных ночей. Её лицо − идеальным. Гладким. Восковым.       Они стояли в этот кабинете плечом к плечу. Возможно, в последний раз. А перед ними на столе лежал подписанный Кингсли ордер. Бумага, которая решала всё.       − Начнём с квартиры, − сказал Гарри, показывая на доску с планом действий.       − Нет, Гарри. С поместья, − Гермиона взяла красный маркер и нарисовала жирную стрелку.       − Но... За ним следили. Он редко бывает в поместье. А в квартире − регулярно.       − Нет, − качнула головой Гермиона. Её голос был твёрдым, но в нём слышалась усталость. − Он не убийца. Он — мастер. Восковые девушки − его творения. Ему нужна галерея. Место, где можно расставить их. Сделать для них обрамление. Как для картин.       Гарри внимательно выслушал. Потом кивнул.       − Да. Ты права. Ему нужна галерея. Квартиру теперь нельзя расширить без магического отслеживания. Он не смог бы это скрыть.       Они двинулись дальше. Гермиона открепила лист с утверждённым составом группы.       − Шесть человек, включая нас. Так мало, − выдохнула она.       − Он помогал нам в расследовании. И при этом у нас под носом продолжал обращать девушек в воск, − в глазах Гарри блеснула привычная ярость. − Я не знаю, кого эта тварь могла купить.       Но искра не успела разгореться в пламя. Восковая рука Гермионы легла на его руку. Чуть сжала.       − Не надо так о нём, Гарри. Мне... Мне его жаль.       Поттер посмотрел на неё. Как будто его с ног до головы облили кипятком. Кожа теперь сходила с него лоскутами, оставляя оголённые нервы и душу.       − Почему? − дрогнул его голос. − Гермиона... Почему?       − Он болен, Гарри.       − Болен?       − Да. Он не понимает, что делает. Он искренне считает, что спасает их. Я говорила с ним. Он одинок. И он боится... Потерять. Боится так сильно, что готов превратить их в воск.       Гарри посмотрел в окно. Долго. На редкое лондонское солнце. Слова оседали вместе с пылью.       − Гермиона... Наш мир так устроен. Мы все иногда одиноки. Даже когда рядом есть те, кого любим. И мы все кого-то теряем. Но не все забираем души ради того, чтобы не чувствовать боль.       Гермиона посмотрела на друга. Карие глаза пронзили зелёные. В них не было осуждения. Была только правда. Жёсткая. Болезненная. Неопровержимая.       − Не все, Гарри, забирают души, − сказала она тихо. − Некоторые продают свои. Ты − Эйвери за правду. Я − Тео за чувства. Так такая ли большая между нами разница?       Они замолчали. Оба знали: она права. Слова повисли в воздухе − тяжёлые, как расплавленный воск, который уже начал застывать.       Дальше работали молча. Ждали, когда прибудут остальные. Готовились. И когда звонок известил, что группа готова, Гермиона подошла к Гарри. Поправила воротник его рубашки. Жест был таким привычным − и таким чужим сейчас.       − Гарри, − сказала она тихо. − Я хочу попросить тебя.       − О чём хочешь, Гермиона. Я всё сделаю для тебя.       Грейнджер посмотрела на него. Где-то глубоко внутри она была благодарна, что не может плакать. Потому что, если бы могла − слёзы бы хлынули рекой.       − Обещай, что, если я попрошу тебя о чём-то на этом задержании − ты сделаешь.       Гарри напрягся. Натянулся как струна. По спине пробежала дрожь. Почему-то сейчас эта просьба казалась ему особенно страшной.       − Гермиона... Я... Я...       − Гарри, я прошу тебя, − в её голосе была мольба. − Тебя. Потому что верю тебе. Потому что верю в тебя. Потому что ты... самый важный для меня человек.       В живых глазах Гермионы было столько тепла, что Поттеру на миг показалось: всё это − её восковое тело, расследование, боль − лишь плохой сон. Но пелена спала, когда он почувствовал запах кожи. Она пахла воском.       Он взял её руку. И красная линия непреложного обета обвила их запястья.       − Я клянусь, Гермиона Грейнджер, − голос Гарри дрожал, но слова были твёрдыми, − что исполню твою просьбу на этом задержании.       − Я принимаю твою клятву, Гарри Поттер, − ответила она. − И становлюсь единственным свидетелем клятвы. Ибо будет мне смерть, если ты нарушишь обет.       Из глаз Гарри покатились слёзы. Он хотел разорвать связь. Но нити уже связали их. Приняли клятву. Навсегда.       − Спасибо... − прошептала Гермиона. − И... прости.—       − Я не знаю, что ты задумала, Грейнджер, − Гарри посмотрел на неё испуганно и устало. − Но... мне... мне это не нравится.       Она подошла и крепко обняла его. Восковые руки сомкнулись на его плечах − и он почувствовал, как они трясутся:       − Я знаю, Гарри. Но так правильно, − она отстранилась. Посмотрела ему в глаза. − Идём. Группа ждёт.       Он смотрел на неё пронзительно. Долгую секунду. Искра между ними − последняя, живая, настоящая. А потом они пошли. Пошли к ребятам. К оперативной группе. К точкам аппариции. Чтобы через несколько минут они оказались в Нотт-мэноре.       И хотя Поттер не знал, что Гермиона задумала. Но знал: он дал клятву. И теперь назад пути − нет.       После войны величественное поместье Ноттов утратило свой лоск. Теодор отказался от наследства, а Министерству оно было не нужно, чтобы содержать его просто так. Но даже в своем увядании камень помнил хозяина по крови. И они это знали.       − Защитные артефакты и антиаппарационный барьер активированы, − раздался в утренней тишине голос Гарри. − Макклаген, Джексон − проверить периметр. Мерфи − следи за работой артефактов. Лиен − остаёшься прикрывать. Я с Грейнджер начну заход.       Бойцы кивнули. Рассредоточились по позициям. Бесшумно. Профессионально.       Гермиона чуть ближе подошла к Гарри. Её магия едва отзывалась на зов. И теперь она знала: настало время Гарри сражаться за них двоих.       − Ты как? − тихо спросил он, не глядя на неё.       − Держусь, − ответила она. − Пока. Держусь.       Рука к руке они подошли к стенам поместья, по которым теперь шли трещины. Поднялись по осыпавшемуся крыльцу. Гарри уже был готов использовать самые сложные артефакты, чтобы открыть массивную кованую дверь с гравировкой «Нотт-мэнор». Но вопреки ожиданиям дверь поддалась простому «Алохомора».       − Нас ждут, − сказала Гермиона.       − Знаю, − кивнул Гарри. – И, твою мать, это напрягает больше, чем если бы дверь была заперта.       Они вошли внутрь.       Внутри всё напоминало руины. Комнаты были перевёрнуты вверх дном после обыска Министерства. Множество антикварных статуй и картин уничтожено. Фамильный гобелен Ноттов сожжён до тла. Кроме одного лица. Лица матери Тео. Оно единственное было кем-то бережно восстановлено. Скорее всего − самим Ноттом-младшим.       − Он сохранил её, − тихо сказала Гермиона. − Единственное, что ему было дорого.       − Или единственное, что он не смог превратить в воск, − мрачно ответил Гарри.       Они пошли дальше. Не опуская палочек.       На первом этаже были: гостиные с каминами и столами, гостевые спальни, не хранящие памяти о своих гостях. Кабинет Нотта-старшего − покрытый слоем пыли и паутины. В него явно давно не заходили. Всё здесь было в запустении. Но пугало не это.       Пугало отсутствие души. На такой огромной площади. И отсутствие того, что могло бы зацепить − хоть какого-то намёка на человека. Или на присутствие мастера и его скульптур.       − Здесь пусто, − сказал Гарри. − Слишком пусто.       − Может, он и правда не здесь, − ответила Гермиона. – Хотя в любом случае, здесь есть то, что объяснит, почему он стал тем, кем стал.       Они поднялись на второй этаж. Туда, где когда-то жили хозяева. Где жил и Тео.       Огромная библиотека с тысячами книг. Гермиона заметила читательский дневник Нотта. Открыла его − и по её позвоночнику прошлась эта привычная тень восхищения и какой-то зависти. Она и сама прочитала немало. Но он прочитал в десятки, в сотни раз больше.       − Он знал всё, − прошептала она. − С самого начала. И просто… просто ждал, когда мы всё поймем.       −И мы поняли, − выдохнул Гарри. − Теперь мы здесь.       После библиотеки они вошли в спальню его родителей. Точнее − отца. Холодный, безжизненный интерьер. Задёрнутые шторы. Воздух, насквозь пропитанный табаком. И письмо от с гравировкой Тёмного Лорда. Гарри поднял его. Прочитал вслух:       − «Если у кобеля и суки − убогие щенки, то зачем их держать? Сука уже мертва. И когда ты, Нотт, отправишься за ней, никто не спасёт твоего ублюдка. Только я и метка».       Гарри поморщился. От письма пахло виски и страхом.       − Он боялся за сына, − сказала Гермиона. − Но не защитил его.       − Или не смог, − ответил Гарри.       Они вышли оттуда. Устало переглянулись. Там тоже ничего не было − ничего, что могло бы намекнуть на Тео.       − Куда дальше? − спросил Гарри.       − В комнату его матери, − едва слышно прошептала Гермиона.       Они зашли в будуар миссис Нотт. И почему-то Гермиона невольно сжалась. Как будто хозяйка была жива и могла выйти в любую минуту. Там ещё пахло приторными духами. В вазе под чарами стазиса стояли белые розы. На зеркале были две колдографии. На одной она с мужем и новорождённым Тео. Счастливые. Любящие. На другой − она одна, поздней ночью на балконе Мэнора. Красивая. Утончённая. И по этому снимку было видно: тот, кто сделал его − любил её.       − Она была его всем, − тихо начала Гермиона. − Когда её не стало, он потерял себя.       − И начал искать замену, − закончил Гарри.       Они вышли. И пошли в последнюю спальню. Комнату Тео. Она поразительно отличалась от его квартиры в Лондоне. Высокие потолки. Светлые стены. Огромные окна. И десятки вечногорящих свечей, наполняющих её светом. И всё же здесь было по-домашнему уютно. Пледы, подушки, десятки статуэток кошек, расставленных на полках. И на тумбе у кровати фотография − не тронутая Министерством. На ней маленький Тео прижимал к себе кота.       Гермиона долго смотрела на этот невинный детский снимок. Ребёнок, умеющий любить. Ребёнок, боящийся потерять. Ребёнок, жаждущий тепла. И вдруг − из рамки выпал листок. Она подняла его. На бумажке, сложенной вдвое, детским почерком было выведено:       «Жил был кот по кличке Джос,       У него был мокрый нос.       Но загрыз его Портос,       Чертов злой убогий пёс.       У меня возник вопрос:       Если б с воска был кот Джос,       То тогда б его Портос –       Не сожрал, паршивый пёс?».       Гермиона прочитала стихотворение вслух. А потом… потом выронила рамку. Она упала на пол. К ней под ноги. Разбиваясь на осколки, в каждом из которых она видела своё восковое отражение.       − С детства, − прошептала она. − Он с детства думал так. Если бы кот был восковым − его бы не убили. Он не мог защитить то, что любил. И решил, что воск − это спасение.       − И он не остановится, − посмотрел на неё Гарри. − Сам не остановится.       − Поэтому мы должны найти его, − кивнула ему головой Грейнджер. − Найти галерею.       Но и на втором этаже не было ни намёка на то, где он мог быть. К ним давно присоединилась и остальная группа. Поиск продолжался до самого вечера. Они ходили по поместью кругами − в поисках потайных комнат, подвалов, чердаков. Но ничего не было.       − Мы всё обыскали, − наконец устало сказал Макклаген.       − Да, здесь пусто, − подтвердил Гарри. − Собираемся.       И Гермиона уже повернулась к выходу. И вдруг замерла. Её взгляд упал на ковёр.       − Подождите, − сказала она. − Ковёр лежит иначе.       Она подошла. Посмотрела на пол. Солнце зашло, и в угасающем свете стало заметно: выгоревший паркет был закрыт не полностью. Ковёр сдвинули − и оставили на новом месте. Это была карта. Карта для неё. Тео знал, что она заметит и поймет.       − Гарри, − тихо позвала она. − Сюда.       Он подошёл. Посмотрел. Понял.       − Кормак, − позвал он. − Помоги сдвинуть.       Когда ковёр отодвинули, под ним блеснул люк. Металлическая крышка с едва заметными рунами. Гарри открыл её. И увидел винтовую лестницу, уходившую глубоко вниз.       − Гарри, − тихо сказала Гермиона. − Пойдём вдвоём. Остальные пусть ждут здесь. И будут начеку − если он попытается уйти.       Она сделала первый шаг к лестнице.       − Я пойду вперёд, − раздались её слова в повисшей тишине. − Мне... Мне нечего терять.       − Нет, − голос Гарри дрогнул. − Нет, Гермиона. Мне есть что терять. Я не могу потерять тебя.       Она остановилась. Повернулась к нему. Посмотрела в глаза. Карие в зёленые. Насквозь.       − Гарри, мы оба знаем − меня не спасти.       − Нет! Нет! Нет! − его голос сорвался почти на плач. − Пожалуйста, Гермиона, нет.       Но она уже сделала первый шаг вниз по лестнице. Во тьму. К нему. К Тео. К концу. Гарри стоял наверху. Секунду смотрел, как она исчезает в темноте. А потом… потом шагнул следом.       Гермиона и Гарри шли по крутой винтовой лестнице. И чем ниже спускались, тем больше света становилось. Но не электрического. А живого, тёплого, дрожащего. Такого какой бывает только от настоящего огня.       Сотни ступенек. И наконец…       Зал, в который они вышли, и правда был похож на галерею. Высокие потолки. Стены цвета айвори с изящной лепниной. И мягкий свет от тысячи свечей. Не схваченные стазисом, истекающих воском, они образовывали причудливые сталактиты. Капля за каплей. Год за годом.       В галерее пахло розами, сандалом, воском и табаком. Но это был не удушающий запах, а скорее шлейф от дорогого парфюма. Который оставался надолго. Въедался под кожу. И заставлял его вдыхать снова и снова.        Где-то в старом проигрывателе крутилась пластинка. Игла задевала царапины, оставленные временем. И старый блюз переставал быть просто музыкой, он становился историей, рассказанной умелым рассказчиков. Историей о воске, мастере и любви.       И Гарри и Гермиона медленно продвигались в ней, в самую вглубь, к развязке. Это могло бы быть похоже на утонченный иммерсивный спектакль − если бы входной билет в него не стоил чьей-то жизни и свободы.       Первой, кого они встретили в этой галерее, была Астория.       Она сидела в элегантной позе в кресле. Бордовое атласное платье струилось по её идеальной коже. Светлые кудри стекали по плечам. В руках она держала томик Оскара Уайльда − самого живого и чувствующего автора Англии.       Его истории дышали, а она − нет.       Гарри и Гермиона долго смотрели на неё, прежде чем смогли пройти дальше.       − Она похожа на ту, кто слишком глубоко погрузился в роман, − прошептала Гермиона.       − Она и погрузилась, − ответил Гарри. – И больше никогда не вернутся оттуда.       Дальше была Лора Блэквуд.       Чёрное кружевное платье. Рыжие волосы, забранные в высокую причёску. В руках − веер. А перед ней играл мим. Он был живым − показывал ей фокусы, доставая из шляпы кролика. Кланялся в шутовских поклонах. И широко улыбался её красоте.       Но она не улыбалась ему.       − Он нанял для неё актёра, − сказала Гермиона. − Чтобы она не скучала.       − Чтобы он сам не чувствовал себя одиноким, − поправил Гарри.       Они заставили себя пойти к следующей девушке. К Софи Тёрнер.       Розовые брюки с разрезами до середины бедра. Изящный корсет, украшенный кристаллами. Волосы убраны в гладкую элегантную шишку. А перед ней висел большой экран, на котором шла запись новейшей лекции целителя Мунго.       Она смотрела, как лечить живых. Но сама… даже не моргала.       Гарри и Гермиона переглянулись. Эти девушки могли бы быть такими, но живыми. Они могли смотреть это, потому что выбрали. А так они были лишь куклами в руках кукловода. Который, хоть и любил, но лишил главного: возможности управлять своим телом, желаниями, интересами, душой.       И это было настолько же страшно, насколько прекрасно.       Он заботился о них. Тратил галлеоны, чтобы у них было всё. И всё же − у них не было ничего.       Они сделали ещё несколько шагов. Прежде чем увидели её… Луну.       Гарри зажал рот рукой, чтобы не закричать от боли. Он стоял, не в силах пошевелиться. Не в силах подбежать к ней, коснуться, упасть на колени − попросить прощения. Он просто стоял, глядя на неё, зажимая рот ладонью.       А она стояла в окружении живых бабочек, которые кружились вокруг неё, садились на неё, как живые украшения. Платье цвета мха, ленты, вплетённые в волосы. Она была похожа на прекрасную нимфу, сошедшую с картины.       Но бабочки могли летать. А Луна − нет. Тео пришпилил её к этому месту. Как ещё одну в своей коллекции.       − Гарри, − тихо сказала Гермиона, касаясь его плеча. − Гарри, мы должны идти дальше.       Но он не слышал. Он смотрел на Луну. На девушку, которую любил. Которая улыбалась ему с колдофотографий. Которая теперь стояла здесь − восковая, неподвижная, вечная.       − Прости, − прошептал он. − Прости меня, Луна. Я не смог тебя спасти.       Бабочка села на её плечо. Луна не моргнула. И Гермиона смотрела на неё. И понимала: уже скоро она станет такой же.       Одной из.       Она только подумала об этом, когда голос Тео, низкий и хриплый, пронзил галерею.       − Я знаю о чём ты думаешь, Грейнджер. Но ты не одна из, − сказал он, разрезая тишину скальпелем. − Ты − совершенство.       И Гермиона и Гарри одновременно посмотрели вглубь зала.       Там, в единственном тёмном месте, в старом истёртом кресле сидел Тео. Настоящий. Тот, кто заплатит цену за бесконечные попытки. Он был худым − слишком худым для живого. Тонкая серая кожа обтягивала кости. Тёмные кудри падали на лицо, создавая страшные тени. Губы были бескровными. А синие глаза − пустыми.       − У всего есть своя цена, Грейнджер, − прохрипел он. − И кто сказал, что я не плачу свою?       Нотт смотрел на неё. Только на неё. Мимо Гарри. Мимо бабочек. Мимо всего. И Грейнджер сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она шла к нему − медленно, как по воде. Сердце билось − но не так, как раньше. Слишком редко. Слишком тихо.       − Ты ждал меня, − с какой-то болезненной нежностью прошептала она.       − Я всегда ждал тебя, − чуть слышно ответил он, − даже когда умирал в попытках и терялся отчаянии, думая, что ты не дойдешь.       Теперь они были друг напротив друга. В своём восковом мире. А всё остальное – галерея, Авроры, были лишь декорации и зрители в этой пьесе. Гарри стоял позади. Смотрел на них. На двух людей, которые любили друг друга. Один – почти не живой, сломленный. Другая − почти восковая, но всё ещё горящая.       И знал: финал близко.