Глава 15

      Воск не умеет плакать. Но он умеет помнить. И выбирать − даже когда выбор означает конец.       Гермиона посмотрела на себя в зеркало. Её лицо было восковым. Гладким. Чужим. Но в глазах за маской спокойствия горела решимость. Та самая, которая всегда вела её вперёд. Через троллей, через крестражи, через войну. И теперь через последний выбор, который она пока ещё могла сделать.       Как бы много любовь ни значила для неё, она не имела права выбрать её. Ради тех, кто уже стал воском. Ради тех, кто станет им, если она промолчит. И ради той версии себя, которой она была до того, как встретила Тео. Потому что, если она предаст саму себя − то, что выбрала, то, к чему стремилась, то, во что верила − тогда она станет воском не только снаружи, но и внутри.       А это страшнее, чем любая трансформация.       Теперь Грейнджер знала: как бы она ни сопротивлялась, как бы ни искала другие пути, всё расследование вело её к одному. К Гарри Поттеру.       Он был прав. Прав с самого начала. А она ошиблась. И не потому, что была глупа. А потому что не хотела видеть. Сначала – потому что думала, что умнее других. Потом – потому что чувства ослепили ее сильнее, чем любой свет.       Теперь же, когда пелена спала, она видела ясно: это не она проиграла другу. Это логика проиграла интуиции. Потому что как бы она ни пыталась убедить себя в обратном, сейчас она вдруг поняла: Гарри был на её стороне. Всегда. Он переживал за неё. Боялся. Хотел защитить. А она отвернулась.       Гермиона перевела взгляд на фотографию. Там были они втроём − она, Гарри и Рон в Хогвартсе. Тогда, где-то в другой жизни, их щёлкнул Криви. Смеющихся. Родных. Рядом была ещё одна. Они с Гарри в Аврорате, уже после того, как Рон уехал. Два человека, которые остались друг у друга.       И в голове каплями воска потекли воспоминания. Одно за другим. Как будто кто-то топил свечу, и воск стекал, обжигая её изнутри. Как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Как он пытался предупредить, прорваться через ее стену. Как она злилась, не слыша, как его голос срывается в мольбе и в отчаянии. Каждый чёртов раз.       В сердце болезненно кольнуло. Как легко непонимание и молчание стали между ними стеной. Как легко она стала ненавидеть его. Как легко отвернулась − потому что не могла поверить в его правду. Потому что возвести стену всегда легче, чем услышать.       Если бы она могла, она бы заплакала. Но слёз больше не было. Воск не умеет плакать.       Вместо это Гермиона надела белую рубашку. Брюки. Тяжёлые ботинки. Аврорскую мантию. Забрала волосы в хвост. Она выглядела так же, как и всегда…. перед битвой. И это была битва. Со стеной. С болью. С предательством. С самой собой. Ведь даже если её тело было восковым, то душа − нет. Душа была готова.       Она посмотрела в зеркало в последний раз. На своё гладкое, чужое лицо. И на глаза, которые всё ещё горели. Улыбнулась. Пусть и с задержкой. Плевать. Пока могла. Пока.       Потом шагнула в камин.       − Министерство. Кабинет Гарри Поттера.       Зелёное пламя объяло её. В воздухе остались только запах воска, духов и принятого решения. Она летела к нему. К Гарри. К тому, кто всегда был на её стороне.       ***       Гарри сидел в своём кабинете после встречи с Эйвери. До неё он был уверен, что знает, что будет делать, когда узнает имя мастера. Планировал. Готовился. Собирал себя по кускам. Но сейчас, когда имя лежало на столе, когда оно было написано на бумаге, которую он нервно крутил в пальцах, всё рухнуло. Как карточный домик. Как восковая фигура, которую слишком близко поднесли к огню.       Он любил Луну. Он любил Гермиону. А Нотт был мастером. Он забрал одну, превратив в воск. И украл сердце другой − пока она помогала ему расследовать собственное преступление.       И Любовь к Луне кричала в Гарри:       − Иди к нему. Убей его. Скажешь, что он погиб при задержании. Отомсти. За свою боль. За каждую из девушек. За неё.       Голос был громким. Настойчивым. Обжигающим. Он требовал крови. Но была и другая Любовь. Та, что жила дольше. Глубже. Тише. Но от этого не слабее.       − Ты должен поговорить с Гермионой. Рассказать ей всё, что узнал. Спросить у неё, что делать дальше. Потому что ты любишь её, а она любит Тео. Но если ты разрушишь её − ты никогда не простишь себя.       Гарри метался от одной мысли к другой. Как между двумя свечами, обжигаясь о каждую. Одна звала к мести. Другая − к спасению. И он не знал, какая из них сильнее. Или какая из них − его.       Он скинул аврорскую мантию. Она была непомерно тяжёлой для его плеч. Потому что он должен был действовать как аврор. Но выбрал путь, по которому шёл мастер. Выбрал, когда отдал из кармана этой мантии плату Эйвери. Выбрал, когда подписал договор. Выбрал, когда продал душу, чтобы узнать то, что уже знал.       Скинул галстук. Он душил так же, как молчание между ним и Гермионой. Он кричал о том, что было неважно. И молчал о самом важном. Пока между ними не выросла стена, к которой сейчас его приставили, чтобы расстрелять. Расстрелять его же оружием.       Гарри расстегнул пуговицы рубашки, впуская воздух к мокрой от пота шее. Но легче не стало.       − Я не выиграл, − понял он. − Интуиция у логики — да. Но не я у неё.       Потому что сейчас её не было рядом. И это был его проигрыш. Он не стал бороться за неё до конца. Даже если это означало бороться с ней самой. Да, он был прав. Но сейчас он больше всего хотел бы ошибаться.       Слёзы потекли по его лицу. Горячие. Обжигающие. Не восковые. Человеческие. Или уже нет? Потому что Гарри вдруг показалось, что он уже перестал быть человеком. Что грань, которую он так боялся перейти, исчезла. Что он стал тем, кого всегда ненавидел. Тем, кто готов на всё. Тем, кто потерял себя.       Он плакал. Долго. Пока слёзы не высохли, оставляя на коже солёные дорожки. И когда они закончились, он знал, что должен делать. Поговорить с Грейнджер. Он встал с кресла. Шатаясь от усталости, от бессонных ночей, от тяжести, которая давила на плечи сильнее любой мантии, сделал несколько шагов к камину, чтобы отправиться к ней.       Но камин вспыхнул зелёным. Она сама пришла к нему. Гарри замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Он смотрел на зелёное пламя, которое уже начало угасать, оставляя после себя запах воска и духов. И знал, что сейчас всё изменится.       ***       − Гарри, − голос Гермионы дрогнул, когда она увидела друга таким.       Разбитым. Уставшим. Со слезами в глазах и седыми прядями в волосах, которые она не заметила, когда появились. Когда он начал стареть. Когда он начал умирать вместе с ней.       − Гермиона, − Гарри посмотрел на Грейнджер с болью, которая не помещалась в груди. На её слишком идеальную кожу. На запаздывающую мимику. На грудь, которая вздымалась слишком резко, как будто каждое дыхание давалось ей с трудом. − Гермиона, ты... Ты?       Он не мог задать вопрос. Не мог произнести это вслух. Потому что если бы он спросил − и она ответила «да» − мир бы рухнул окончательно.       Но она ответила.       − Да, Гарри... − кивнула она с задержкой и печально улыбнулась. − Я становлюсь воском.       Слова упали между ними. Тяжёлые. Неподъёмные. Как капли расплавленного воска, которые застывают навсегда.       − Так... Так не должно быть, − прошептал он. − Это... Это не правда.       Но они оба знали, что это правда.       − Не должно, − выдохнула она. − Но это так, Гарри.       − Кто... − он запнулся, сглотнул ком в горле. − Кто это сделал с тобой? Ты знаешь?       Поттер сделал шаг навстречу. Сократил расстояние, которое они выстроили между собой за последние недели. Коснулся её руки − чужой, слишком гладкой, и всё же такой родной.       − Знаю. И ты знаешь это, − её голос дрогнул. − Скажи... Скажи это ещё раз.       − Я... Я не могу, − он смотрел своими зелёными глазами в её карие − те самые, которые так счастливо смотрели на того, кто стал её палачом. − Не могу назвать его имя.       − Тогда это сделаю я.       Гермиона сжала его руку. И сказала. Громко. Чётко. Имя того, кто показал ей любовь, чтобы потом сделать воском.       − Теодор Нотт, − сорвалось с её губ. Голос не дрогнул. − Но ты и так знаешь это. С самого начала.       − Да... − только и смог выдохнуть Гарри. − Знал... Почему-то знал...       − Прости, что не поверила, − вдруг сказала Грейнджер. − И не услышала.       Её взгляд упал на фотографии в его кабинете − те же, что и у неё на стене. Те же лица. Те же воспоминания. Она посмотрела на него − и увидела всю боль, которую она не замечала.       − Прости...       Слёзы снова потекли из зелёных глаз Поттера.       − Это ты... Это ты прости меня, − его голос сорвался. − Что не смог сказать так, чтобы ты услышала. Что только кричал вместо того, чтобы понять тебя. Что не защитил...       Рука Гермионы взметнулась вверх. Она хотела вытереть слёзы друга. Но они скатывались с её восковых пальцев на пол. Стеклянные капли, которые она не могла удержать.       Ей хотелось почувствовать тепло его кожи. Её неровности. Её живую, настоящую текстуру. Но она не чувствовала ничего... Кожей. Только душой.       − Я простила, − прошептала она.       − И я простил, − ответил он.       Теперь была очередь Гарри сорвать маску. И он это сделал вместе с кожей, оставляя только израненную плоть:       − Гермиона… Я пошёл на сделку… С Эйвери, Паркинсон меня свела с ним… Я отдал… Отдал ему воскрешающий камень…Чтобы узнать, кто мастер…       Грейнджер посмотрела на друга. Она вспомнила, как он вкладывал ей этот камень перед каждым заданием, чтобы спасти её… И сейчас отдал, чтобы защитить. Она бы поступила так же. Чуть заметно, она кивнула ему, принимая его выбор, понимая его, прощая.       Они стояли так друг напротив друга. Несколько минут. Чувствуя друг друга. Запоминая. Прощая и прощаясь. Без стены. Лицом к лицу. А потом Гарри вдруг протянул ей руку.       − Потанцуй со мной, пожалуйста, − его голос был хриплым, почти неслышным. − Как тогда в палатке. А что делать с тем, что мы знаем... Мы решим… решим через пять минут.       Она молчала. Смотрела на его руку − живую, тёплую, дрожащую. На его глаза − зелёные, мокрые, полные боли, любви и надежды. А он продолжил:       − Сейчас... Пожалуйста...       Гермиона вложила свою руку в его. Пронзительный взгляд. Глаза в глаза. Насквозь − в самое сердце, на поражение. И закружились в медленном танце. Без музыки. В ритме дыхания − его или её. Это было уже неважно. Они танцевали так пять минут. Недолгих. Но таких важных. Может быть − последний раз.       Она двигалась, закрыв глаза, положив голову на грудь Гарри. Он касался губами её кудрей, пока его слёзы за них двоих капали на её кожу. Слёзы, которых она не чувствовала. Но которые смывали с них всю грязь.       Они кружились в тишине его кабинета. Среди фотографий, воспоминаний, боли и прощения. Два человека, которые потеряли друг друга. И нашли заново. А потом Гермиона резко открыла глаза. И бросила взгляд на часы.       Четыре часа дня. Два часа до того, как Кингсли уйдёт.       − Нужно успеть к министру, − сказала она. Голос стал твёрже. − Нам нужно разрешение на обыск поместья и квартиры Нотта. Я в течение тридцати минут подготовлю документы. С этих пор он официально подозреваемый. Я выступлю истцом.       Она отстранилась от Гарри. Но не отпустила его руку.       − Ты уверена? − спросил он.       − Да, − она посмотрела ему в глаза. − Готовь оперативную группу. Завтра... Утром... Отправимся. Пока я ещё могу.       Гарри смотрел на неё. На восковую, но всё ещё такую Грейнджер, такую родную, такую его. И знал: завтра она будет с ним. И он будет рядом.       − Я всё сделаю, Гермиона, − сказал он тихо. − Я буду рядом. Завтра. Всегда.       − Спасибо, Гарри, − она улыбнулась. − Я знаю.       А потом развернулась и пошла к двери.       − А теперь... за работу.       Она принесла свои документы в кабинет Поттера, и комната наполнилась шорохом пергаментов. Гермиона склонилась над документами. Гарри − над списком оперативной группы. Они больше не смотрели друг на друга. Но чувствовали друг друга рядом. И это было главное.       ***       Тео сидел в полной темноте. Его глаза были прикрыты. Он вспоминал. Гермиону. Как она вошла в его квартиру. Как опустилась на колени в битое стекло. Как взяла розы. Как её белое платье скользило с восковой кожи.       И в голове всплыли слова, те самые, что когда-то читала Астория, те самые, что он знал наизусть. Он запел.       − И падали два башмачка       Со стуком на пол,       И воск слезами с ночника       На платье капал...       Голос отразился от стен. В нём было столько нежности и боли, что казалось − в нём можно задохнуться. И Тео задыхался. В своих чувствах к Грейнджер. В любви к ней − как к женщине, которая живёт, меняется, искренне смеётся и плачет. И в любви к ней − как к своему лучшему творению, к идеалу, к которому он стремился столько попыток.       − Кто же ты для меня, Грейнджер? − спрашивал он у темноты. − Любимая? Или произведение? Правильно ли я делаю, что спасаю тебя... Или это и правда не спасение?       Но Гермионы здесь не было. А темнота не ответила. И он снова запел. Тихо. Почти шёпотом.       − И всё терялось в этой мгле,       Седой и белой,       Свеча горела на столе,       Свеча горела...       Тео сделал глоток вина. Своего любимого. Но сейчас оно казалось ему отвратительным. Потому что её запах был более терпким. Её вкус − более сладким. Её стоны − более глубокими, чем гул мыслей в его голове.       Он вспомнил, как касался её языком. Кожа и воск. Любовь и вечность. Сплелись в одном. В совершенстве, которое он создал. И которое теперь терял.       Он сидел так достаточно долго. Тени дрожали на стенах, как живые. И вдруг − в тишине послышались шаги. Кто-то прошёл через гостиную, бесшумно опустился в соседнее кресло. Тео открыл глаза. В комнате было темно. Но он знал, кто пришёл. Потому что так появлялся только один человек.       − Чая с гибискусом нет, − сказал Тео, не глядя на гостя. − Но могу предложить вино.       Он протянул бутылку в темноту. Рука ловко подхватила её. Вино двинулось по чужому горлу − жадно, быстро. А через минуту бутылка вернулась Нотту.       Вместе с платком.       − Держи, − ухмыльнулся Эйвери по-кошачьи, сверкнув в полумраке зубами. − Ты был прав. Гарри выбрал отдать именно это.       Тео взял платок. Развернул. Коснулся камня пальцами − холодного, тяжёлого, чужого. Улыбнулся.       − Спасибо. Твой долг оплачен.       Он коснулся руки Джастина. Метка долга соскользнула с его запястья − холодная, маслянистая, как застывший воск. Растворилась в воздухе, не оставив следа.       − Гарри... − протянул Тео. − Гарри. Так предсказуем. Впрочем, как и всегда.       Эйвери откинулся глубже в кресле. Закинул ногу за ногу и посмотрел в темноту, где угадывался силуэт Нотта.       − А вот я нет, − сказал он. − Я рассказал Гарри правду. Что мастер − это ты.       Тео сделал глоток вина. И рассмеялся. Глубоко. Громко. Искренне.       − В этом ты прав. Сколько бы попыток я ни делал − ты всегда привносил в мои планы сюрпризы. Иногда я думал − может, проще было бы тебя убить.       Теперь настала очередь Эйвери рассмеяться. Скалясь. Не как кот. Как гиена.       − Каждый из твоих планов включал меня. Это раз. Без меня тебе было бы скучно. Это два.       − Может быть, − ухмыльнулся Тео. − Почему рассказал? Если бы не я, ты бы лишился дома, денег, всего. И всё равно ты меня предал.       − Тео, разве это предательство? − Эйвери пожал плечами. − Чтобы предать, нужно быть верным. А я верен только себе. И то − не уверен.       − Наверное, ты прав. Так расскажешь — почему?       Эйвери замолчал. Потом развёл руками.       − Ммм... Я мог бы соврать, что хотел убрать тебя как конкурента в сфере артефактов. Или Гарри − как слишком прыткого аврора. Но... − он улыбнулся, − мне просто интересно посмотреть, чем всё это закончится.       Тео тоже улыбнулся. Но в его голосе появилась странная, зловещая нота.       − Джастин... Ты забыл. Если смотреть на огонь слишком близко − есть шанс обжечься.       Улыбка сползла с лица Эйвери.       − Что... Что ты имеешь в виду?       − Что мы с тобой последнее время часто виделись. И ты выпил вино... − Тео сделал паузу. − Я рассказывал тебе, как происходит трансформация.       Эйвери побледнел. На его лбу выступила испарина.       − Нет... − прошептал он. − Нет... Ты не мог этого сделать со мной... Ты не мог...       Его глаза расширились от ужаса. Руки дрожали.       − Ты думал, что самый умный, − Тео говорил тихо, почти ласково. − Нет, Джастин. Я умнее. Я всегда был умнее. И это твоя плата. За сомнение. За игру. За то, что ты не удержался и рассказал правду.       Эйвери сполз с кресла. Теперь он стоял перед Тео на коленях. Весь трясясь. На его глазах выступили слёзы.       − Тео, Тео... − зашептал он. − Прошу... Останови это... Останови трансформацию... Я всё сделаю... Всё, что скажешь...       Тео только выдохнул − и в этом выдохе не было жалости.       − Трансформацию не остановить. А если бы и можно было − ты всё равно был бы последним, для кого я это сделал.       Плечи Джастина затряслись в истерике. Голос сорвался на рыдание. От того наглого паренька, который сидел в кафе с Поттером, не осталось и следа. Он был готов распластаться ниц перед Ноттом.       А Тео сидел и смотрел на него несколько минут, прежде чем бросить:       − Я пошутил. Ты... не станешь воском. Я не собирался тебя превращать. Лишь показал тебе, какое ты ничтожество.       − С… Спасибо... Спасибо... − зашептал Эйвери, всё ещё не веря.       Но Тео вновь закрыл глаза и лишь махнул рукой в сторону камина.       − Убирайся. Я устал. Завтра у меня сложный день. Я хочу отдохнуть.       Джастин поднялся. И так же бесшумно, как пришёл, растворился в зелёном пламени. Исчез. Оставив после себя только запах страха и гибискуса.       Тео остался один. В тишине. Он сжимал в руках артефакт − плату, которую Гарри отдал за правду. Нотт чувствовал его тяжесть и холод, как будто он впитал все чувства Поттера. А где-то в поместье, где стояли его скульптуры, на столе догорали свечи. И воск стекал по подсвечникам – медленно и неумолимо.       − Завтра, − подумал он. − Завтра они придут.       Тео это знал.