2. Расстояние между

      Огни улиц размазывались по стеклу бледными желто-белыми полосами, отражаясь в темной поверхности окна вместе с тусклым светом кухни и мягким холодным свечением ноутбука, раскрытого на столе перед ним. Курсор мерцал на экране с издевательской методичностью. Спокойно. Терпеливо.       В отчете было два предложения.       Ровно два.       Первое было сухим настолько, что напоминало сам Афганистан и то испепеляющее солнце, оставляющее лишь выжженную пустоту и скребущую сухость горла. Во втором не было ничего конкретного, только попытка обозначить факт внедрения на территорию, не вдаваясь в подробности, того, как быстро губы двух агентов слились в ближайшем укрытии.       Все выглядело на экране так, будто он сел писать не официальный документ по биологической угрозе, который будут перечитывать и препарировать под микроскопом все высокопоставленные чины, а сообщение левому знакомому на день рождения.       Леон смотрел на эти строки уже несколько минут и с каждым мгновением, убеждался только в одном: текст был настолько бесполезен, что с таким же успехом можно было просто прийти и расплакаться в кабинете, прикинувшись контуженым.       Он откинулся на спинку стула, провел ладонью по лицу и на миг прикрыл глаза.       Неделя.       С того момента, как он в последний раз видел Шедоу, прошла ровно неделя.       Сначала все смазалось в привычную, слишком хорошо знакомую последовательность действий, в которой не оставалось места ни личным мыслям, ни лишним паузам. Раздельные медицинские осмотры. Забор крови. Контроль температуры, давления, сатурации. Вопросы, заданные одинаково ровным тоном. Карантин. Наблюдение. Еще один карантин, уже неофициальный, но не менее ощутимый. Тот, что начинался после формального допуска и продолжался в стенах главного здания, где Кеннеди, казалось, не давали даже толком вспомнить, что у обычных людей вообще-то существует дом, а не только брифинг-румы, кабинеты, лаборатории и бесконечные внутренние проверки.       Их развели сразу же.       Система всегда разводит людей после опасной операции: по разным кабинетам, разным врачам, разным лифтам внутри здания. Разное начальство, разные отделы.       Рации сданы. Временные каналы связи закрылись вместе с завершенной миссией. Все, что еще недавно было общим — маршрут, пыль, кровь, выжженный двор, душный вертолетный гул и та мертвая комната в Афганистане, где на несколько часов он чувствовал себя живее, чем гоняя ночью по городу на байке, все это вдруг оказалось отсечено, рассортировано и упаковано в папки с грифами доступа.       Официально их отпустили домой только сейчас, когда неделя уже успела осесть в теле тупой усталостью и раздражением. Но даже дома ничего не становилось проще. Наоборот. Именно здесь, в собственной квартире, в привычной темноте, под шум вечернего трафика и перед пустым экраном с двумя жалкими предложениями, на Леона наконец свалилась вся та тишина, которой не было последние семь дней. И вместе с ней мысли.       Мужчина открыл глаза и снова уставился в ноутбук.       Текст по-прежнему выглядел так, будто его писал не бывший коп и нынешний федеральный агент с многолетним опытом, а человек, которого разбудили среди ночи и велели в трех словах объяснить принцип работы пылесоса.       Леон хмыкнул себе под нос.       Написать отчет он, конечно, мог и сам, без нее. Без шуток про вдохновение, без ехидных замечаний, без ее невозмутимого лица, когда она, опершись плечом о стену, заранее объявляла себя пострадавшей стороной в вопросах бюрократии и официально перекладывала бумажную каторгу на него. Если уж на то пошло, он прекрасно понимал, что так все и будет. Он напишет. Сам. Полностью…       Но мысль, за которую зацепился его мозг, была не в этом.       Если Шедоу хотела, чтобы он написал отчет, значит, в ее представлении он каким-то образом должен был попасть к ней в руки.       Леон чуть нахмурился, неосознанно постучал пальцем по краю стола и снова откинул взгляд на темное окно, будто там, среди дорожных огней и смазанных отражений, мог скрываться хоть какой-то ответ.       Как именно?       На миссии все было просто. Каналы связи, рации, временные доступы, зашифрованные точки контакта, протоколы, которые включались только на время операции. В поле они всегда могли найти друг друга. По координатам, по голосу в наушнике, по короткому сухому приказу сверху, по ощущению, что где-то рядом движется тень. Но в обычной жизни, в городе, в мире огромной цивилизации без запаха крови и перегретого металла, без оправдания в виде общей цели, у них не было ничего.       Ни номеров, ни адресов. Ни даже этой нелепой формальной возможности написать что-то чисто по делу.       Только воспоминания.       Он вдруг представил, как заканчивает этот чертов отчет, ставит точку, тянется закрыть ноутбук, и в следующую секунду дверь его квартиры распахивается без стука, без предупреждения, без малейшего уважения к законам нормального мира. На пороге стоит рыжая с этой своей полуулыбкой, в которой всегда будто пряталось что-то одновременно ленивое и хищное, и говорит:       «О, ты наконец-то закончил? Дай сюда».       Леон невольно усмехнулся. Честно говоря, он бы не удивился. Потому, что в ее духе было появляться ровно там и ровно тогда, когда он уже почти успевал убедить себя, что больше ее сегодня не увидит.       Мысль о ней опустилась в комнату незаметно, как вечерняя тень.       Леон медленно выдохнул, разжал пальцы на краю стола и снова опустил взгляд на экран, хотя уже не видел ни курсора, ни этих двух бесполезных строчек. Вместо них перед внутренним взглядом вставало совсем другое.       Жар.       Не только афганское солнце, жесткое и беспощадное, давившее сверху на крыши, глиняные стены и дворы, где еще недавно можно было умереть за считаные секунды. Не только сухой раскаленный воздух, въедавшийся в кожу, в волосы, в швы одежды. Был и другой жар, тот, что они принесли с собой в ту комнату, уставшие до предела, до ломоты в теле, до скрипа в мышцах, до дрожи в руках после боя, и все равно каким-то образом слишком живые, слишком натянутые друг другом.       Вспомнил, как она шептала его имя.       «Леон…»       Шедоу всегда шептала это ни как в страстном бреду, а словно молитву. Лишь для него одного… Повторяла вновь и вновь, от чего у мужчины срывало голову лишь сильнее. В тот момент ему казалось, что короткий порыв страсти и вожделения мог вознести его именно в тот ранг, в который его возводила агент, хватаясь за крепкие плечи, когда он входил глубже.       Ее пальцы легкие и теплые, несмотря на пыль, на дрожь, на оружейный металл, который весь день был у них в руках. Как они касались его лица. Как задерживались на коже. Как, черт возьми, естественно это ощущалось в тот момент, когда неестественным вокруг было все.       Где-то внизу на улице кто-то резко нажал на клаксон. Звук полоснул по вечерней тишине и тут же растаял, но Леон даже не шелохнулся. Сидел неподвижно, глядя в экран и одновременно мимо него, чувствуя, как память неторопливо, лениво, но очень точно трогает все, слишком глубокие, нервные окончания, к которым лучше было бы не прикасаться.       Он знал ее в боях, тренировочных залах и в реальном действии. Всегда имел представление о том, какой гибкой была девушка, что попала под крыло правительства с раннего детства. Знал, как легко она могла втиснуться в маленькое пространство, в которое у него самого не пролазила и нога.       Но не это тревожило что-то внутри столь долгое время. Не восхищение тем, как высоко она могла поднять ногу, и как выгнуться в пояснице, когда кончала. А что-то иное…       Как ее взгляд менялся, когда между ними не оставалось ни оружия, ни дистанции, ни нужды притворяться, будто они не чувствуют этого проклятого притяжения, выросшего прямо посреди выжженной миссии, как что-то неправильное и потому еще более сильное.       Кеннеди медленно провел большим пальцем по нижней губе, сам не замечая этого жеста, и коротко качнул головой, словно пытаясь вернуть мысли в безопасное русло.       В конце концов, для агентов вроде них это и правда не было чем-то невозможным. Люди, которые раз за разом оказываются на грани жизни и смерти, которые вытаскивают друг друга из-под огня, дышат одним воздухом, делят адреналин, усталость, ранения и те несколько мгновений, когда после боя вдруг понимаешь, что еще живы…       Такие люди вообще редко остаются друг для друга просто коллегами в самом стерильном смысле понимания. Иногда это выливается в злость. Иногда в опасную привязанность. Иногда в нечто, что не стоит называть, пока оно не сожгло все до конца.       А иногда это было просто страстью. Вспышкой…       Леон снова посмотрел на экран, где мерцал одинокий курсор после второго предложения, и тихо усмехнулся, уже сам не понимая, то ли над отчетом, то ли над собой, то ли над тем, как легко одна рыжая тень сумела проскользнуть в его мысли и устроиться там так, будто всегда имела на это полное право.       На столе рядом с ноутбуком лежала его рука, спокойно, неподвижно.       Только пальцы чуть заметно дрогнули, когда в памяти снова прозвучало имя для него. Не «агент Кеннеди», не сухое «Леон, справа», не рабочее предупреждение сквозь помехи, а просто его имя, сказанное слишком близко, слишком тихо и потому теперь совершенно неуместно здесь, в квартире, над пустым отчетом, под мерцание городских огней и шум чужих машин за окном.       И, черт возьми, именно это мешало ему написать хотя бы третье предложение.       Мужчина, сам того не замечая, начинал по кругу возвращаться к каждой детали, к каждому движению, к каждой интонации. Словно не имея возможности коснуться чего-то снова в реальности, начинал, почти в лихорадочной агонии перебирать в памяти, боясь упустить хоть одну мелочь.       Перед взглядом упрямо всплывали не общие очертания и не смазанное впечатление от миссии, а именно то, что обычно застревает глубже всего: россыпь веснушек на ее плечах, неровная линия шрама на бедре, легкий изгиб губ перед тем, как она собиралась сказать что-то особенно ехидное, и те самые ямочки на щеках, которые в бою, в пыли, в спешке и в ее полусмешливом тоне раньше воспринимались, как очередной способ вывести его из себя, а теперь почему-то казались слишком мягкими, слишком живыми и слишком желанными для поцелуя.       И в памяти, будто подцепленная чем-то острым, всплыла ее фраза, брошенная в Афганистане: «Я просто даю тебе возможность проявить инициативу.»       В тот момент это звучало, как ее очередная шпилька, как мягкий, но точный укол, которыми она любила выводить его из равновесия, заставляя смотреть на самые простые вещи под другим углом. Сейчас же, в тишине квартиры, когда курсор остался мерцать на недописанном отчете, а пальцы сжимались уже почти нервно, в этой фразе вдруг обнаруживалось нечто, куда более приятное и честное.       Может быть, она и впрямь говорила не только об отчете. Может быть, дело вообще не в том, напишет он его или нет, а в том, что за эту неделю он ни разу даже не попытался всерьез ее найти, будто ждал, что Шедоу, как всегда, сама бесшумно возникнет где-то рядом.       От этой мысли вдруг накрыло неприятным жаром. Резкой горячей волной, поднимающейся изнутри так внезапно, что он зло оттолкнулся ногами от пола. Кресло на колесиках с тихим скрипом скользнуло назад по комнате, уходя от стола, от ноутбука, от мерцающего курсора, от этих двух бесполезных предложений в отчете, в которых не было ни Афганистана, ни вируса, ни выжженных дворов, ни той женщины, которая за последние года успела так прочно устроиться у него под кожей.       Кеннеди остановился напротив кровати, на краю которой лежал телефон, подключенный к зарядке. Потянулся к нему слишком быстро, слишком резко, с раздражением к самому себе, словно уже заранее понимал, насколько нелепо выглядит вся эта сцена со стороны.       Телефон лег в ладонь прохладным прямоугольником, чужеродным и обычным одновременно, и Леон, шумно выдохнув, несколько секунд просто смотрел на темный экран прежде, чем разблокировать его. Это была смешная пауза, короткое мгновение, в котором он еще мог притворяться, будто делает что-то разумное и строго практическое, хотя в глубине души уже прекрасно знал, что движет им не дисциплина, не служебная необходимость и даже не отчет, а самое банальное, самое человеческое желание найти ту, по которой он, черт возьми, успел соскучиться и не за одну-единственную неделю до такой степени, что пустая квартира вдруг стала невыносимо тесной.       Проблема, разумеется, оказалась ровно там, где он и ожидал ее увидеть.       Не было даже той формальной служебной ниточки, за которую можно было бы потянуть под благовидным предлогом и сделать вид, будто речь идет исключительно о документах, о рапорте, о каких-нибудь деталях миссии.       В обычной жизни, в этом мирном и раздражающе бытовом пространстве города, где за окном стояли пробки, а на кухне надо было мыть чашку из-под кофе, между ним и Шедоу внезапно обнаруживалась почти абсурдная пустота.       Он открыл поиск сначала почти машинально, потом уже внимательнее, пробуя ее имя, разные варианты написания, сокращения. Разумеется, ничего полезного это не дало.       Агент снова открыл контакты, потом сообщения, потом вызовы, принялся перебирать имена знакомых, друзей, коллег, всех, кто теоретически мог иметь хоть какую-то ниточку к ней, и уже через несколько минут у него на экране скопилась нелепая смесь из исходящих звонков, коротких сообщений и редких ответов, в которых полезного было до смешного мало.       Кто-то не брал трубку вовсе, потому что был занят или просто не слышал телефона. Кто-то отвечал спустя несколько минут, извиняясь и говоря, что вообще не в курсе, потому что Шедоу из другого подразделения, у нее другой начальник, другие люди, другие внутренние цепочки, и номера ее у них отродясь не было. Кто-то даже позволил себе коротко поддеть его, но и тот в итоге признался, что помочь не может.       Леон терпеливо проходил через все это, уже почти механически, не замечая, как напряжение в плечах постепенно меняется чем-то более странным. Не раздражением, а нервным, почти мальчишеским трепетом перед возможностью, которая все еще не была гарантирована, но вдруг уже начала казаться реальной.       Нужная мысль пришла не сразу, а выстроилась из случайной ассоциации, за которую Кеннеди уцепился с благодарностью. У него был приятель, а у приятеля — девушка, работавшая в лаборатории. Не в той, куда Шедоу входила постоянно, а в одной из смежных, но этого уже могло хватить.       На одной из прежних миссий она вскользь упоминала, что проходила там какое-то обучение по одному из ядов, который им показывали в работе. Говорила быстро, между делом, не называя ничего толком, и он, конечно, тогда не запомнил ни названия вещества, ни отдела, потому что в тот момент был занят совершенно другим. Сейчас эта полузабытая деталь вдруг стала выглядеть, как подарок.       Он написал приятелю сразу, не давая себе времени передумать. Взрослый мужчина, федеральный агент, человек, у которого под кроватью, если уж на то пошло, лежит не коробка со школьными тетрадями и лего, а оружие, сидел посреди темной квартиры и ждал, пока знакомый знакомого, возможно, поможет ему достать номер женщины, о которой он думал весь последний чертовски долгий кусок недели, а то и года. И чем яснее он это осознавал, тем сильнее хотелось одновременно рассмеяться и отвернуться от самого себя.       Ответ, к его удивлению, пришел довольно быстро. Приятель подтвердил, что его подруга сейчас на смене, но телефоны в лабораторию проносить нельзя, так что раньше окончания работы он ничего узнать не сможет. Смена заканчивается через сорок минут; если Леону не к спеху, он позвонит ей, как только та выйдет, и попробует что-то выяснить.       Сорок минут.       Леон перечитал сообщение дважды, словно за это время слова могли сложиться в нечто менее мучительно неопределенное, потом ответил, что будет ждать, и отбросил телефон на кровать. Но уже через секунду снова взял его в руки, покрутил, положил рядом с собой, вернулся к столу и уставился в ноутбук так, будто действительно собирался писать дальше.       На деле же все, на что его хватало, это смотреть на экран и периодически ловить себя на том, что на губах сама собой появляется улыбка. Иногда короткая и едва незаметная, иногда чуть более явная, с теплым, неприличным выражением, которое он тут же пытался стянуть с лица, хмурясь, проводя ладонью по подбородку и делая вид, будто все еще сосредоточен на документе.       Бесполезно.       Внутри уже жил приятный, нервный трепет.       Чтобы хоть как-то отвлечься, память, будто сговорившись с телом, подбросила сцену из одной из одних из первых миссий, и на этот раз воспоминание пришло не обрывком, а цельным, почти осязаемым эпизодом.       Тогда Кеннеди действительно угодил в ловушку, до обидного простую, почти бытовую по своей сути: какой-то примитивный замок, стоявший в таком неудобном положении, что прострелить его с точки, где оказался Леон, было невозможно, а возиться не было инструментов. И, как назло, именно в этот момент рядом оказалась она.       Шедоу сперва посмотрела на дверь, затем на него, потом снова на дверь, и этого молчания хватило в тот момент, чтобы он понял: сейчас начнется. Когда же девушка опустилась перед затвором на колени, легко и естественно, будто не в разгаре операции была, а занималась чем-то домашним, и в ее движениях появилось ленивое, струящееся удовольствие.       — Ну надо же, — протянула тогда с невинной мягкостью, за которой, впрочем, уже угадывался сарказм, — агент Кеннеди способен разнести полздания, снять врага с ходу через полкоридора, но проигрывает самому обычному замку.       И он до сих пор помнил, как сухо ответил ей что-то про неудобный угол, про ограниченную позицию и про то, что у них вообще-то нет времени на комментарии. Девушка, конечно, и не подумала проникнуться. Огненная коса скользнула вперед через плечо, пальцы быстро, уверенно пошли по механизму, а сама она чуть повернула голову в его сторону, и на ее щеках появились те самые ямочки. Мягкие, почти девичьи, совершенно не сочетающиеся ни с ножом на бедре, ни с тем, как легко она работала, ни с тем, как беспощадно могла его поддевать.       Тогда эта улыбка бесила.       Сейчас же, в полумраке квартиры, под шум машин за окном и в ожидании чужого ответа, Леон вдруг слишком отчетливо понял, что думает об этом совсем иначе. Не как о милой детали, не как о забавном штрихе к ее лицу, а как о чем-то телесно желанном, слишком близком и слишком живом, чтобы относиться к этому равнодушно.       Мысль о том, как было бы поцеловать эти ямочки, едва только они появятся снова, пришла так ясно, так просто и так не ко времени, что он тихо рассмеялся себе под нос, уронив взгляд на экран ноутбука, где курсор все так же продолжал мерцать после двух жалких предложений, словно издевался уже не над отчетом, а над всем его существом.       Телефон вздрогнул так внезапно, что Леон сам невольно дернулся вслед за ним, будто короткая вибрация аппарата, лежавшего рядом на столе, прошла не по пластику корпуса, а сразу по нервам. Экран, до этого темный, вспыхнул тускловатым голубым светом, чуть зернистым. На фоне темной комнаты свечение показалось слишком резким, и Кеннеди, только что сидевший неподвижно, в напряженном ожидании, которое постепенно делало тишину в квартире вязкой и тяжелой, подался вперед слишком быстро, жадно, будто боялся, что сообщение исчезнет, если дать ему хотя бы лишнюю секунду.       На экране не было ничего лишнего.       Номер телефона.       И короткая приписка под ним, брошенная с мужским, издевательски-будничным дружелюбием: «Удачи, бро :)»       Леон невольно цокнул языком, сам не понимая, что сильнее ощущает в этот миг. Облегчение, раздражение или глупое волнение, что снова неприятно сжало что-то под ребрами. Мужчина быстро отбил короткое: «спасибо», не давая себе времени начать перечитывать номер заново, будто это могло сделать его менее реальным, а потом, несколько секунд глядя на экран, все-таки нажал вызов.       Гудки потянулись дольше, чем ему хотелось.       С равнодушной, механической неторопливостью, которая не знает, что для одного человека на другом конце этой линии ожидание может растягиваться мучительно долго. Леон сидел, чуть ссутулившись над столом, с телефоном у уха и с другой рукой, бессознательно сжатой на краю столешницы, и только на третьем или четвертом длинном гудке вдруг поймал себя на том, что уже какое-то время кусает губу изнутри щеки.       Он даже не успел толком осознать, что линия сейчас, возможно, оборвется, что она может не ответить, может вообще быть занята или просто не захотеть брать трубку, когда в динамике вдруг раздалось яркое, слишком живое на фоне всей этой тишины:       — Алло?       Голос ударил по нему, словно физически.       Слишком бодрый, слишком резвый, с легким теплым звоном, который он и без того слишком хорошо помнил, и от неожиданности Леон так резко втянул воздух, что тут же поперхнулся им, закашлялся, опуская голову, и на мгновение сам себе показался до смешного жалким. Мужчина торопливо прикрыл рот ладонью, откашлялся, выпрямился на стуле и только потом, уже заметно тише, менее уверенно, чем собирался, выдал первое, что пришло в голову:       — Привет.       На другом конце воцарилась короткая пауза, а потом, уже чуть суше, но все еще с живостью в интонации, прозвучало:       — Кто это?       Кеннеди машинально качнул головой, будто она могла его видеть, и в следующую секунду, чувствуя, как глупо, как по-детски неуклюже все это сейчас выглядит, торопливо проговорил:       — Шедоу, это я. Леон.       Услышал ее вздох. Долгий и глубокий.       Нарочито тяжелый ровно настолько, чтобы он успел насторожиться и замер в ожидании того, что за ним последует. В тишине его кухни, на фоне далекого шума машин за окном и тихого гудения холодильника, молчание вдруг стало до странного ощутимым, как будто все пространство квартиры слегка сжалось вокруг него, прислушиваясь вместе с ним.       А потом девушка спросила, совершенно невозмутимо:       — Какой именно?       Леон моргнул.       На секунду ему показалось, что он ослышался, потом, что это просто неудачная попытка сбить его с толку, потом, что он, возможно, действительно заслужил это уже одним фактом своего звонка.       Но мысль не успела оформиться до конца, потому что ощущение топорной, странной неловкости уже расползалось внутри с такой скоростью, будто он вдруг снова стал на десять лет младше и теперь пытается разговаривать с девушкой, которая, конечно же, держит ситуацию в руках куда лучше него.       Молчание на другом конце затянулось ровно настолько, чтобы стать подозрительным, а потом оттуда донесся тихий смех мягкий, приглушенный, явно сдерживаемый, и от этого почему-то еще более живой.       — А ты уже дописал отчет?       Вот так, без перехода, без предупреждения, с легкостью, с какой Шедоу всегда умудрялась одним движением вернуть его туда, где ему одновременно хотелось быть и хотелось оттуда немедленно сбежать. Мужчина покачал головой, хотя она, разумеется, этого не видела, и позволил улыбке все-таки остаться на лице.       — Я как раз в процессе. — ответил, чуть откидываясь на спинку стула. — Но ты, кажется, говорила что-то про то, что такие вещи пишутся с баночкой пива. Или с двумя. Или, возможно, с количеством, слегка выходящим за рамки врачебных рекомендаций. Проблема только в том, что в магазине рядом с домом, как назло, ничего подходящего не нашлось…       Он услышал, как рыжая тихо хмыкнула себе под нос. Может быть, дело было в том, что теперь, когда Кеннеди слышал ее голос не по служебному каналу, не сквозь помехи, не на фоне выстрелов, а вот так, напрямую, в своей квартире, между ними внезапно возникла совсем другая дистанция, странно обнаженная в своей обычности.       — И что ты хочешь?       Леон выдохнул.       Он ведь вроде бы знал, зачем звонит. За весь час ожидания в его голове уже успело возникнуть достаточно внятных формулировок, достаточно нейтральных, достаточно осторожных, двусмысленных, чтобы, если что, можно было сделать шаг назад и сослаться на отчет, на координацию, на что угодно, кроме правды. Но теперь, когда она действительно была на линии, когда голос звучал так близко, будто все расстояние между ними внезапно сократилось до длины телефонного провода, все эти заранее продуманные слова почему-то рассыпались, оставляя после себя только неуклюжее:       — Было бы неплохо, если бы…       Мужчина осекся.       Пауза вышла короткой, но для него унизительно длинной. Кеннеди потер переносицу, чувствуя, как где-то под кожей снова поднимается это раздражающе теплое, нервное напряжение, и уже собирался начать заново, уже более внятно, когда Шедоу, не оставила ему шанса довести дело до конца самостоятельно.       — Ты что, хочешь, чтобы я принесла тебе пива? — спросила она с такой прямотой, что он на секунду даже замолчал от неожиданности, а потом невольно усмехнулся, отводя взгляд в сторону.       — Это была бы вполне разумная плата, — ответил, наконец возвращая голосу легкую сухость, за которой всегда прятал смущение, — за то, что я пишу отчет.       На другом конце вновь повисла пауза, но уже совсем иного рода, в которой он явно видел, как рыжая чуть склоняет голову, прищуривается и улыбается уголком рта, будто заранее знает, что выиграла этот раунд, и теперь просто дает ему еще секунду, чтобы осознать собственное положение.       Когда девушка заговорила снова, в голосе послышалась уже не только насмешка, но и что-то еще. Легкая, прячущаяся под интонацией мягкость, от которой у него почему-то мгновенно потеплели ладони.       — Кидай номер квартиры.       И вот после этих двух слов в бетонной коробке стало как-то иначе.       Шум машин за окном никуда не делся; курсор на экране ноутбука по-прежнему мигал, напоминая о недописанном отчете; где-то на кухне все так же монотонно гудел холодильник. Но все вдруг отступило, поблекло, словно окружающий мир на секунду потерял резкость, а на первый план это вышло только одно: она приедет.       Не когда-нибудь потом, не в теории, не в осторожных фантазиях, которыми он мучил себя последний час, а вполне реально, в этот самый вечер, в этот темный город, к нему.       Леон медленно опустил взгляд на телефон, хотя смысла в этом не было, и только потом понял, что все это время молчал.       — Кеннеди? — чуть протянула девушка в трубке. — Не заставляй меня думать, что у тебя и с собственным адресом проблемы посерьезнее, чем с головоломками.       Уголок его рта дернулся.       — Сейчас пришлю, — ответил он, и даже сам услышал, как голос стал ниже и тише, будто осторожнее, чем минуту назад.       — Хороший мальчик.       Девушка сбросила вызов прежде, чем он успел что-нибудь ответить, и несколько секунд Леон просто сидел, глядя на потухший экран телефона, как будто в нем еще могло остаться эхо ее смеха, ее дыхания, резвой, теплой интонации, которая так легко, без всякого усилия, сдвинула весь его вечер с места.