3. Все, что не было оговорено

      За каких-то десять минут квартира успела преобразиться. Свет в комнате был включен не везде, только лампа у дивана, да тусклая полоса из кухни, падавшая в коридор, и от этого легкий беспорядок, вместо того чтобы исчезать, будто только сильнее обозначал себя в полутенях.       На спинке стула висела куртка, на подлокотнике дивана футболка, на журнальном столике громоздились какие-то бумаги, ключи, пустой стакан и пара вещей, которые, по-хорошему, давно следовало убрать на место. Леон ходил по комнате из угла в угол с таким сосредоточенным видом, словно бытовая хаотичность внезапно стала самым опасным и непредсказуемым противником в его жизни.       Хотя сам прекрасно понимал, что дело вовсе не в квартире. Ему просто не удавалось усидеть на месте.       Ожидание, сперва почти приятное, постепенно стало ощутимым физически, поселилось под ребрами, горячее и беспокойное, не давая ни сесть, ни вернуться к ноутбуку, ни убедить себя, что этот вечер не входит в рамки особенного. Обычная встреча. Обычное пиво. Обычная Шедоу, которую он знал уже слишком давно, чтобы вести себя так, словно между ними могли возникнуть недопонимания.       И все же взмокшие пальцы сами хватались за вещи, перекладывали их, убирали, снова доставали обратно. Кеннеди открывал шкаф, заталкивал туда рубашки, тут же вытаскивал, потому что какая-то из них легла как-то слишком небрежно, проходил к окну, возвращался к дивану, поднимал с пола какую-то мелочь и клал ее не туда, где ей было место, а туда, где она хотя бы на несколько минут переставала мозолить глаза.       За окном ночь уже окончательно взяла город в объятья: машин стало меньше, но они все еще тянулись по улицам непрерывными огненными цепочками, вдалеке иногда прорывались короткие сигналы, а темное стекло отражало его самого.       Высокую, крепкую фигуру с едва отросшими светлыми прядями, весьма напряженными плечами и этой странной полу улыбкой, что в приглушенном свете точила скулы. Однако вопреки всему взгляд все равно оставался предельно серьезным, выискивая по пространству детали, что можно было бы еще запихнуть в шкаф.       Именно в тот момент, когда он, уже почти раздраженно, засунул на полку очередную футболку, решив, что на сегодня этого подобия порядка достаточно, в дверь громко постучали.       Леон мгновенно замер. Ожидая весь вечер ждал именно этого звука, по итогу оказался к нему не готов. Сердце споткнулось, ударило о ребра сильнее, чем требовала ситуация, и на несколько секунд мужчина просто застыл посреди комнаты, прислушиваясь к собственному дыханию. Потом опомнился, выдохнул и пошел к двери, стараясь двигаться спокойно, будто обычный шаг мог обмануть хотя бы самого себя.       — Кто там? — спросил он.       Снаружи, сразу, без малейшей паузы, раздался голос Шедоу:       — Ты мне откроеш, или я здесь должна умереть? — в ее интонации уже звенела знакомая полу насмешка. — А то пиво согреется, вот-вот вскипит.       Уголок его рта дернулся раньше, чем он успел удержать улыбку. Леон повернул замок и распахнул дверь, так и не успев придумать ни одной нормальной фразы на тот миг, когда девушка наконец окажется перед ним.       И вновь застыл.       Пожалуй, если бы кто-то спросил его позже, что именно выбило из него воздух в первую секунду, он бы не смог ответить точно.       Может быть, дело было в контрасте, слишком резком для того, кто привык видеть ее… Иной.       На заданиях Шедоу чаще всего носила черное: тактические штаны, майку под бронежилетом, и то бронежилет она надевала не всегда, если могла выбрать скорость вместо лишней защиты. В штабе ее стиль едва ли сильно менялся: темные джинсы, свободные кофты, лонгсливы, что-то удобное, сдержанно-спортивное.       Пару раз Леону доводилось видеть ее на миссиях, где агенту приходилось играть чужую роль, и тогда на ней появлялись платья. Дорогие, облегающие, безжалостно красивые, сидевшие так, словно ткань знала ее тело лучше, чем имела на это право, будто были сшиты из ее собственной кожи, чтобы подчеркнуть каждую линию — грудь, бедра, талию, изгиб шеи. В такие моменты мужчины в комнате забывали, куда смотреть, как дышать и зачем вообще пришли. Да и Кеннеди не был исключением.       Сейчас же перед ним стояла совсем другая версия Шедоу, и именно в этой разнице было что-то обезоруживающее.       Одетые черные спортивные штаны, едва держались на бедрах на завязке, перетянутой так туго, но все равно оставались свободными, потому что явно были ей велики на несколько размеров. На коленях ткань слегка поблекла и стерлась, словно бы они пережили не один вечер, в который Шедоу подражала рок звезде и скользила на коленях метры по полу.       На верху был лишь спортивный топ, который до неприличия стянул грудь, и открывал вид на острые ключицы и крепкий по-женски торс, с едва очерченными мышцами у бедер и полоской пресса. А по верх всего была накинута, непомерно большая синяя клетчатая рубашка, будто сорванная некогда с чьих-то широких, мужских плеч.       Огненные волосы, что обычно были убраны в косу или хвост, сейчас падали на плечи, стекали по спине, струясь ниже бедер, немного спутанные ветром и быстрой ходьбой, местами выбившиеся вперед, местами прилипшие к щеке, и от этого она казалась не менее красивой, а напротив, до опасного живой.       И, быть может, именно из-за этой небрежной, почти интимной простоты особенно резко бросался в глаза макияж.       Не тот легкий, почти незаметный штрих, который растворялся на лице и лишь смягчал черты, а жесткий, графичный, с темными стрелками, с более четко очерченными глазами и алыми губами.       Шедоу пришла так быстро, словно действительно была где-то неподалеку, когда он позвонил. И то ли не успела смыть следы дня, то ли намеренно оставила их, выходя за пивом, смешав в себе сразу две версии: домашнюю, небрежную, почти теплую, и ту, к которой Кеннеди привык на расстоянии вытянутой руки, оружия и приказа.       От этого ее синие глаза казались еще ярче. И сама она еще менее безопасной для мужского и без того пошатнувшегося равновесия.       Леон понял, что слишком долго молчит, только когда Шедоу шагнула вперед. Без церемоний, без разрешения, легко отодвинув его плечом в сторону, она прошла внутрь, поставила банки пива на пол и лишь потом обернулась к нему, окинув внимательным взглядом.       — Прошу прощения, — произнесла она с опасно невинной мягкостью, за которой он уже прекрасно научился различать готовность к нападению, — если я, конечно, не в привычном тебе виде. Я могу развернуться и уйти. Вдруг смущаю.       Кеннеди открыл рот почти сразу, но вместо связной фразы выдал что-то настолько неубедительное и смазанное, что, услышь себя со стороны, наверняка бы возненавидел этот звук. Шедоу вскинула брови, оперлась ладонью о косяк уже изнутри квартиры и выжидающе посмотрела на него.       — А как еще, по-твоему, я должна была прийти? — спросила она. — Я что, должна была побежать и срочно наряжаться ради похода через дорогу?       Только на словах «через дорогу» он, кажется, окончательно вынырнул из первичного оцепенения.       — Через… Дорогу? — переспросил мужчина.       Он все еще смотрел в эти синие глаза, в которых искрилось что-то странное и опасное, как лишний бокал шампанского. Смысл фразы, будто дошел до него по частям, но последняя деталь никак не хотела становиться на место.       Шедоу глянула на него с толикой жалости, хотя уголки губ дрогнули.       — Мы соседи, Кеннеди. — она чуть развела руками, и широкая клетчатая рубашка сдвинулась, падая чуть ниже, оголяя плечо покрытое веснушками. — Ты думал, я сейчас буду наряжаться, чтобы явиться к тебе с пивом? Мне казалось, что ты видел меня и в состояниях похуже.       — Нет, — слишком быстро сказал мужчина и наконец закрыл дверь. — Нет, ни в коем случае. Я не… Я не это имел в виду.       Кеннеди действительно не думал ничего подобного. По крайней мере, сознательно. Его сбило не то, что девушка пришла не собранной, не вооруженной, не в привычном образе, а наоборот, то, насколько естественной она оказалась. Эта домашняя небрежность, в которой не было ни попытки произвести впечатление, ни привычной брони, почему-то цепляла сильнее любого платья, сшитого для того, чтобы мужчины теряли мысль на середине предложения.       Но через секунду его догнало уже другое.       — В смысле, мы живем рядом? — Леон глупо усмехнулся, потерев затылок, привычно пытаясь отыскать в интонации девушки сарказм и издевку.       Вся его напряженная фигура внимательно следила, выжидая, когда дрогнет ее бровь, когда в глазах мелькнет знакомая дьявольская искра, когда она наконец выдаст, что это шутка.       Но Шедоу только моргнула. Сначала удивленно, потом почти победоносно.       — А ты не знал?       Леон медленно покачал головой.       — Нет.       Несколько секунд Шедоу смотрела на него, а потом вдруг подошла ближе, столь внезапно сократив дистанцию, что от ее волос, чуть пахнущих ночным воздухом, дорогой и чем-то теплым, домашним, у Леона на секунду сбилось дыхание.       — Ты серьезно? — спросила, и теперь в ее взгляде читалось уже не столько веселье, сколько почти оскорбленное недоумение. — Ты живешь здесь около пяти лет и не знаешь, что мы обитаем достаточно рядом друг с другом? Какой из тебя вообще агент, если ты не замечаешь, что мы зачастую ходим в одну и ту же кофейню?       Кеннеди окаменел от того, что все факты, что называла девушка были верны. Он смотрел на нее, не моргая, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. Утренний поток лиц, витрину, стаканчики, очередь, чужие плечи, случайные силуэты, и с каждой секундой понимал только одно: нет.       Он действительно не видел. Или, точнее, не узнавал. Возможно, потому что в обычной жизни он был не менее опасно слеп, чем в бою опасно внимателен; возможно, потому что никогда не искал ее там, где не должен был искать; возможно, потому что сама мысль о пересечении с ней вне работы до этого вечера просто не приходила ему в голову.       — Нет. — честно ответил он. — Не видел.       Улыбка, появившаяся на ее лице, сперва была недоверчивой, потом уже ласково-насмешливой. На щеках проступили ямочки, которые он и без того слишком детально вспоминал последние часы.       — Великолепно. Пять лет. Одна кофейня. Один район. Иногда одна и та же очередь. И мистер правительственный агент не видел меня ни разу.       — Я видел людей. — сухо ответил Леон, закрывая дверь окончательно. — Просто не всех допрашивал.       — Брось, Кеннеди, ты не силен в допросах. Мы это знаем. Просто кто-то не так внимателен в мире вне миссий. Да?       — Я… Э…       Шедоу улыбнулась и откинула пряди назад, но почти сразу спохватилась. Под внимательным, слишком задержавшимся взглядом мужчины на ее клетчатой рубашке, она чуть отвела глаза в сторону, легкая краска, едва различимая под макияжем, все-таки тронула скулы.       Леону это сразу же бросилось в глаза, как если бы по середине города он внезапно увидел дикого жирафа.       Румянец вырвался наружу сам, живой, чувственный и незащищенный.       Рыжая сделала шаг назад к двери, оставляя возможность отступить, и заговорила уже тише. В голосе еще держалась привычная насмешливая легкость, но теперь под ней проступало что-то неловкое и осторожное.       — Если тебе, все же, неприятно видеть меня в трениках, топе и рубашке, я могу сбегать домой переодеться. Или вообще уйти. — она пожала плечом, пытаясь придать этому то самое безразличие, которое обычно получалось у нее безупречно. Сейчас не получилось. — Никто никому ничего не обязан.       Леон, до этого стоявший, как вкопанный и пораженный несколькими неожиданностями подряд, наконец сделал то немногое, на что в принципе был способен. Мужчина шагнул к девушке ближе, качнул головой и заговорил спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле.       — Нет. Я не про это. Наоборот.       — Наоборот? — переспросила, и уголок рта чуть дрогнул, словно она заранее не доверяла ни одному его слову.       Леон выдохнул, уже понимая, что назад дороги нет, и, пожалуй, впервые за весь этот вечер сказал правду так прямо, как только умел.       — Я рад, — медленно ответил он, — что впервые вижу тебя вот так. Не на задании, не в пафосном платье. — Его взгляд сам собой снова скользнул по клетчатой рубашке, по потертым коленям спортивных штанов, по рассыпанным по плечам волосам, и только потом вернулся к ее лицу. — Я рад, что могу увидеть тебя… В более домашней обстановке.       Кеннеди наклонился, стараясь сбежать от какой-то внезапной неловкости, подхватил с пола банки с пивом и, выпрямившись, уже спокойнее, чем мгновение назад, сказал только одно:       — Проходи. — потом, кивнув в сторону кухни, добавил, уже на ходу, — Иди за мной.       Шедоу не ответила. Только молча скинула у порога шлепки и ступила следом, легко, бесшумно, но все же не совсем, и пока Леон нес пиво через короткий коридор, он с каким-то странным, почти теплым изумлением поймал себя на мысли, что тихий топот ее босых ног по полу его квартиры звучит неожиданно приятно.       В звуке не было ничего громкого, ничего, на что стоило бы обращать вообще внимание, и все же он вписывался в пространство так естественно, будто этой квартире давно не хватало именно такой живой, уютной нотки.       Мужчине даже пришлось коротко качнуть головой, словно в попытке сбросить с себя это ощущение, потому что оно шло вразрез со всем тем, что он привык позволять себе чувствовать дома.       — Я взяла две упаковки. — внезапно врезался в тишину девичий голос. — Надеюсь, тебе хватит. Если нет, могу еще раз быстро сгонять.              — Нет, этого хватит. У меня не было идеи напиваться. Просто… Приятная компания пиву не помешала бы.       На последних словах он, словно со стороны услышал собственную интонацию и осекся. И, судя по тому, как Шедоу тихо рассмеялась, подметил это не только он.       Девушка чуть прищурилась, и в кобальтовых глазах в то же мгновение промелькнуло отражение Кеннеди, что не смогло скрыть до боли знакомый азарт, от которого мужчина обычно заранее начинал жалеть, что вообще открыл рот.       — А, если компания нужна пиву, а не тебе, — протянула с наигранной задумчивостью, — то, в принципе…       Шедоу даже начала разворачиваться назад. Медленно, нарочито вальяжно, будто действительно собиралась сейчас уйти и оставить его наедине с двумя упаковками алкоголя, собственной неловкостью и кухней, которая вдруг стала слишком тесной.       Леон среагировал раньше, чем успел подумать. Шагнул вслед за ней, поймал руку чуть выше запястья и остановил, едва потянув на себя.       — Не смей выкидывать свои штучки.       Мягкий голос прозвучал тише и ниже, чем того требовала легкая перепалка, тут же обратив ситуацию в нечто более серьезное.       Шедоу замерла вполоборота. Сначала посмотрела на его руку, сомкнувшуюся вокруг ее запястья, потом медленно подняла выразительный взгляд на него…       И ничего не сказала.       За время их знакомства, Кеннеди уже привык к ее глупым шуткам, пререканиям и вечным попыткам его поддеть, поэтому молчание со стороны рыжей, сейчас прогремело ярче взрыва, лишив его возможности отбиться и вернуться в привычную, безопасную легкость.       Сердце сбилось с привычного ритма, а воздух на кухне словно стал плотнее, передавив горло. Леон открыл рот, чтобы что-то сказать, но так ничего стоящего не придумав, вновь его закрыл, осторожно разжав пальцы.       Он поспешно отступил на полшага и повел девушку дальше, цепляясь за привычные движения, за столешницу, за банки, за необходимость хоть чем-то занять руки, которые мгновение назад чувствовали чужой бешенный пульс.       — Здесь кухня, — произнес он, стараясь удержать голос спокойным. — Там комната. Ванна и туалет дальше по коридору. В общем… Располагайся. Мой дом — твой дом.       — Звучит так, будто ты предлагаешь съехаться, а не просто переспать вне смены. — заметила девушка лениво, но в уголках ее губ дрогнула улыбка.       Леон повернулся, собираясь ответить сразу — резко, уверенно, с остатками достоинства, которые еще можно было спасти после всех этих зависаний у двери и неловких пауз на кухне. Но вместо слов почувствовал, как по щекам слишком быстро, почти предательски поднимается тепло.       Взрослый, переживший не один биотеррор, федеральный агент Кеннеди, которого трудно было смутить в вопросах куда более прямых и неудобных, но Шедоу каким-то особым, несправедливым талантом умудрялась вытаскивать именно такие реакции, абсолютно поверхностными вещами. Словно бы читала все, как открытую книгу.       — У меня не было идеи… — начал Леон, чувствуя, как каждая следующая секунда делает слова только хуже, — провести ночь прям так…       — Все и так понятно. Ты можешь не вилять от правды.       Кеннеди уже открыл рот, собираясь ответить. Возможно, даже сказать что-то более внятное и честное, чем все, что у него выходило этим вечером, но Шедоу, будто нарочно не давая этой секунде стать чересчур серьезной, вдруг резко свернула разговор в сторону и почти невпопад заметила:       — Кстати, себе я взяла виски и газировку, потому что пиво не пью, и, если мы не хотим через десять минут получить кару в виде теплого алкоголя, лучше все это поставить в холодильник.       Сказано это было настолько буднично, нарочито легко, что Леон еще несколько секунд смотрел на нее, не до конца выбравшись из того состояния, в которое его загнал ее предыдущий взгляд.       Потом все-таки отвернулся к столешнице, начал убирать банки и бутылки в холодильник одну за другой, слушая, как металл и стекло негромко стукаются о полки. Оставил на столе только одну банку пива для себя, а для нее, уже без лишних вопросов, достал стакан, лед и обернулся через плечо:       — И как правильно?       Шедоу уже успела устроиться на стуле возле кухонного стола, поджав под себя одну ногу, локтем опершись о стол, она лениво смотрела, как мужчина двигается по кухне, открывает шкафчики, достает какие-то закуски, ищет взглядом открывашку.       — Пятьдесят на пятьдесят. — ответила она. — Без изысков. Я не настолько леди, как тебе могло показаться.       Леон тихо фыркнул себе под нос, кивнул еще раз и занялся делом, а Шедоу осталась сидеть за столом, следя за ним взглядом.       Мужчина, которого она привыкла знать собранным, жестким, точным до автоматизма, который не раз представал ей на совместных миссиях, как человек, который всегда знает, что делать, теперь ходил от холодильника к столешнице крутя в руках стакан и виски. На его губах все еще была странная, глупая ухмылка, а глаза почему-то сияли.       — Вообще, я до сих пор в шоке от того, что ты меня правда не замечал.       Кеннеди поставил бутылку, взял стакан, и, обернувшись, пожал плечом:       — Это правда, — сказал без попытки оправдаться. — Я действительно не замечал, что мы живем поблизости. И тем более не знал, что ходим в одну и ту же кофейню.       Девушка приняла у него стакан, медленно обхватила пальцами холодное стекло и чуть склонила голову набок, рассматривая алкоголь так, будто тот, только что стал для нее некоей странной, не до конца понятной загадкой.       — А ты, небось, и вообще не знаешь, кто я такая.       Леон, уже открывавший себе пиво, присмотрелся к ней внимательнее.       — В смысле?       Она пригубила коктейль, чуть поморщилась, оценивая пропорцию, одобрительно кивнула самой себе и только потом произнесла:       — Ну, ты, наверное, не в курсе, что я так-то больше, чем просто спецагент.       Леон чуть прищурился, опираясь бедром о край столешницы:       — Да ты прикалываешься. — в голосе не было полной уверенности, потому что последние полчаса Шедоу слишком последовательно доказывала, что даже ее самые абсурдные на первый взгляд фразы вполне могут оказаться правдой.       Рыжая медленно качнула стакан в руке, следя, как янтарная жидкость и пузырьки газировки переливаются в свете лампы.       — И зовут меня, между прочим, не Шедоу. — добавила она между делом. — Первое мое имя — Богиня смерти, а данное народом — Богиня любви.