Хочу сказать тебе нечто опасное, вроде: «Я люблю тебя»

      Она наблюдала за ним всё своё детство. Пряталась в темных, пыльных углах библиотеки, следя за тем, как бесшумно шелестят страницы древних фолиантов под его изящными, длинными пальцами. Смотрела издали, как он галантно и непринужденно ведет светские беседы с дамами и лордами, и всегда, даже мельком, подмечала, как незаметно расслабляются его плечи в те редкие мгновения, когда он остается наедине со своей семьей — с женой и детьми. Она всегда тихо, почти благоговейно восхищалась дядей — мужчиной, что двигался по жизни с той врожденной уверенностью и спокойствием, которых так отчаянно не хватало в их замковом мире, где они существовали бок о бок долгие-долгие годы. Бейлор, сам того не сознавая и не прилагая к этому никаких усилий, стал для юной племянницы не просто родственником, а примером для подражания. Он и представить себе тогда не мог, что на самом деле готовило им обоим грядущее.       А госпожа Судьба тем временем не сидела сложа руки: она шалила и кудесничала, исподтишка скрепляя их общими, невидимыми узами, о существовании которых ни она, ни он даже не подозревали.       Внезапно, словно вихрь, налетела беда: Неведомый забрал жизнь прелестной Джены Дондаррион в одночасье, оставив Бейлора в полном одиночестве нести непомерный груз — воспитывать детей и управлять государством, справляясь с собственным горем. А принцесса, которой на тот минуло всего десять и пять лет, почему-то с удивительной, жгучей ясностью ощутила непреодолимую потребность находиться подле дяди в этот период его глубокой скорби. Она точно не знала, не могла знать, царила ли между супругами истинная, всепоглощающая любовь, но наследный принц определенно питал к покойной жене самые теплые и нежные чувства. Горе его было искренним.       И она была рядом. Появлялась тенью, молча садилась в кресле у камина в его покоях, приносила прохладную воду, когда он забывал поесть, стараясь приободрить мужчину если не уместным словом, то хотя бы своим тихим, сочувственным присутствием. И Бейлор бесконечно ценил племянницу за эту не по годам проявленную чуткость. Принц не знал, не догадывался, что уже тогда, в эти траурные дни, в девичьем сердце зародилось нечто большее, чем простая родственная привязанность. То была влюбленность. Самая первая, хрупкая и трепетная влюбленность, что начала пышно цвести в лучах его благодарности за заботу, проявленную в самый непростой период его жизни, когда помимо смерти жены на него градом обрушились еще и неотложные государственные дела. Король Дейрон, чувствуя приближение старости, постепенно передавал все свои обязанности и тяготы правления старшему сыну, но сам Бейлор этого не желал. Душа его не лежала к трону. Ему приходилось с покорностью, стиснув зубы, принимать свою неумолимую судьбу наследника.       И кто же мог знать, что неожиданная помощь придет со стороны этой юной, почти ребенка, племянницы? Да, она была развита не по годам, была даже по-своему мудра, пускай ей подчас и недоставало личного, выстраданного опыта. Но, к его огромному удивлению, она всегда интуитивно знала, что именно сказать и что сделать, какой совет дать, а какого поступка совершать уж точно не стоит. Иногда, глядя на нее, Бейлор отчетливо видел перед собой не юную девушку, а взрослую, умудренную жизнью женщину, прожившую столько же лет, сколько и он сам. Но точно не ту молодую принцессу драконьей крови, которую должны интересовать лишь новые ткани из Вольных городов да долгие, томные вечера, проведенные за вышиванием и пустыми разговорами с подругами. Принцесса словно была не от мира сего — так ему изредка, но очень явственно казалось. И Бейлор получал тому новые подтверждения в те моменты, когда случайно заставал ее в полном одиночестве и оглушающей тишине. Она могла подолгу, не моргая, смотреть в одну и ту же точку на стене или в окно, совершенно не шевелясь и не замечая звуков окружающего мира. Его всегда терзало любопытство: о чем может думать эта юная дева с белыми, словно лунный свет, волосами? Какие мысли, какие тайны могут озаботить его любимую племянницу? Но он так ни разу и не осмелился спросить, предпочитая оставаться безмолвной тенью за ее спиной.       Шли годы. Месяцы сменяли друг друга, и та первая, трепетная влюбленность, которую принцесса по наивности считала лишь мимолетным наваждением, что растает без следа спустя пару лун, только крепла с каждым новым днем, проведенным в обществе Бейлора. Они оба не заметили, как неприметно пролетело время, и юная девушка превратилась в красивую, статную прелестницу с острым и подвижным умом. Юношеская мягкость и пухлость окончательно сошли с ее тела, обнажая истинную, совершенную драконью красу. И ни один лорд при дворе, ни один заезжий гость не мог оставить эту перемену без жадного, восхищенного внимания.       Но принцессу не интересовал брак как таковой. Ее сердце окончательно и бесповоротно попало в плен к Бейлору, в тот самый искусный капкан, который он выставил сам того не ведая. Это случилось тогда, когда она, несмотря на всю свою умственную зрелость, всё же безоглядно поддалась первому проникновенному чувству. Ей до дрожи нравилось ощущать трепет в груди при одном лишь виде дяди, нравилось ловить каждое его слово, нравилось получать от него скупую, но такую желанную похвалу. Особенно когда она, невзначай обсуждая с ним какое-то на первый взгляд незначительное государственное дело, вдруг уводила свои мысли в верном направлении, искренне радуя принца своим здравомыслием.       Однажды, во время одной из таких бесед у камина, когда за окнами выл ветер, а в комнате было тепло и уютно, дядя сказал ей нечто, что она запомнила на всю жизнь. Он сказал, что из нее вышел бы превосходный правитель — мудрый, справедливый и дальновидный. И если память ей не изменяла и не мешалась с воображением, Бейлор тогда ласково погладил ее по голове, убирая прядь серебряных волос со лба.        — Возможно и так, — согласилась она тогда, не в силах сдержать широкой, счастливой улыбки, вызванной его неожиданным и таким ценным комплиментом. — Жаль только, что родилась я женщиной…       Она ясно помнила это мгновение: как нахмурился тогда дядя — словно тяжелые грозовые тучи внезапно набежали на его всегда такое открытое и доброе лицо. Ему очень не понравились ее слова, пропитанные горечью принятой в мире несправедливости. Он дал ей это понять сразу же, не побоявшись поднимать скользкую и опасную тему. Он отложил свиток, который держал в руках, и повернулся к ней всем корпусом.       — Не смей так говорить, — тихо, но с неожиданной сталью в голосе произнес Бейлор. — Твой ум острее, чем у многих лордов, заседающих в Малом совете. Твоя кровь — кровь Завоевателя. Неужели ты и вправду веришь, что пол определяет ценность твоих будущих решений?       Принцесса замерла, не ожидая такой горячности. В его глазах плескалось что-то новое, незнакомое ей доселе — не просто жалость или попытка приободрить, а настоящая убежденность. Это вызвало в ней самой нечто новое — возбуждение, еще большую тягу к мужчине, что сейчас защищал ее от самой себя.       — Но таков порядок, дядя, — тихо ответила она, опуская глаза. — Женщина — это пешка. Её удел — рожать наследников и быть красивой тенью мужа.       — Глупости, — отрезал Бейлор резче, чем, вероятно, сам планировал. Он взял её ладонь в свою, не отрывая взора от племянницы. — Порядки пишут люди. А люди, как известно, ошибаются. Ты… ты не просто моя племянница, — он запнулся, словно слова давались ему с трудом, подбирая верное определение. — Ты мой самый верный и мудрый советник. И я хочу, чтобы ты знала: рядом со мной у тебя всегда будет голос. Ты поняла?       В камине громко треснуло полено, выбив сноп искр. В образовавшейся тишине принцесса смотрела на их сплетенные пальцы и чувствовала, как в груди разрастается что-то горячее и огромное, готовое вот-вот разорвать ее изнутри.       После того памятного вечера, когда она едва не разбила себе сердце о его непреклонность, принцесса словно сбросила невидимые оковы. Если раньше она тщательно прятала свои чувства за маской почтительной племянницы, то теперь, отчаявшись, позволяла себе всё больше вольностей. Ей казалось: если суждено сгореть в этом огне, так пусть пламя будет ярким. Она искала любого предлога, чтобы оказаться рядом.       Мимолётное прикосновение их рук, когда она подавала ему кубок с вином, заставляло её сердце биться быстрее, а его — замирать в нерешительности. Взгляды через весь стол на каком-нибудь банкете — она ловила его глаза, даже когда он отворачивался, и в этих взглядах было столько невысказанного, что воздух между ними, казалось, искрил. Она обвивала его локоть, прижимаясь чуть ближе, чем позволял этикет, вдыхая знакомый запах старого дерева, чернил и тонких благовоний, которыми пропахла его одежда. Однажды, когда они остались вдвоём в малой гостиной, она, словно невзначай, подошла поправить брошь Десницы на его груди — пальцы её дрожали, касаясь холодного металла. А в следующее мгновение она, повинуясь внезапному порыву, скользнула ладонью выше и игриво дёрнула его за короткую бороду, в которой серебрилось всё больше седых нитей. Бейлор тогда замер, не зная, как реагировать, а она рассмеялась — звонко и отчаянно, чтобы скрыть слёзы, подступившие к горлу от собственной дерзости.       Скрывать свои чувства становилось труднее с каждым месяцем. Принцесса всё чаще впадала в меланхоличную грусть, стоило ей остаться одной. Она боялась заговорить с дядей напрямую — страх быть отвергнутой парализовал волю. Она была уверена: для него она лишь дорогая племянница, ценный собеседник, может быть, друг. Но не больше. Он не примет её любви, он откажется, отвернётся — слишком правильный, слишком верный долгу, слишком напуганный тем, что могут подумать другие. Она знала Бейлора достаточно хорошо, чтобы предугадать его реакцию: сначала неверие, затем холодная вежливость и окончательное отдаление. И это отдаление, которое она уже начала ощущать, казалось ей предвестником катастрофы.       Бейлор догадывался. Начал догадываться задолго до того, как позволил себе признаться в этом. Слишком явными стали её взгляды, слишком нежными прикосновения, слишком много времени она проводила подле него, забывая о других. Он видел, как она расцветает в его присутствии и как гаснет, когда он уходит. И это осознание обрушилось на него, придавив и без того истерзанное сомнениями сердце. Он не мог, не имел права отвечать взаимностью — ни возраст, ни его положение наследника не позволяли и думать об этом. И он принял самое жестокое, но, как ему казалось, единственно правильное решение — отстраниться. Оградить их обоих от падения в ту бездонную пропасть, из которой уже не выбраться. Лучше сделать это сейчас, пока не стало совсем поздно.       Но принц не понимал одного: это «поздно» уже наступило. Оно наступило в тот самый миг, когда он впервые поймал себя на мысли, что ищет её глазами в толпе. Когда его рука замерла в дюйме от её волос, но так и не посмела коснуться. Когда он понял, что его решение отстраниться причиняет боль не только ей, но и ему самому.       Дни потянулись невыносимо долго и мучительно для них обоих. Конечно, она заметила его отстранённость. Она не была бы собой, если бы не обратила внимания на то, как беспощадно дядя отворачивается от неё, как перестаёт звать в библиотеку для тех долгих, насыщенных, будоражащих ум дискуссий, которые стали смыслом её существования. Больше не было записок с намёком на интересную книгу, не было приглашений прогуляться по саду, не было тех тёплых, полуофициальных ужинов в узком кругу, где она чувствовала себя нужной. Дни сменялись серой чередой, она перестала чувствовать связь с внешним миром, с каждым часом погружаясь всё глубже в пучину собственных эмоций, обволакивающих душу непроглядной тьмой. Она неосознанно впивалась ногтями в ладони каждый раз, когда оставалась проигнорированной. Она задыхалась, находясь с ним в одном пространстве, но не получая ни взгляда, ни слова.       На одном из банкетов их рассадили по разные стороны зала — то ли воля короля, то ли случайность, но ни ей, ни ему это не облегчило жизни. Они стали невольными участниками чужих бесед, окружённые лордами, леди, братьями и кузенами. Бейлор, не в силах противиться некой невидимой силе, то и дело ловил себя на том, что ищет её взор. И когда ему это наконец удалось, он пожалел. Её глаза, всегда такие живые, понимающие, искрящиеся умом, сейчас были пусты. Пусты и безразличны — так смотрят на вещи, которые больше не имеют значения. В этой пустоте таилась такая острая боль, что у Бейлора перехватило дыхание. Обида тоже присутствовала, но принцесса прятала её даже от себя, считая это чувство недостойным. Она не могла понять: за что? Что она сделала не так? Когда успела сказать грубость или оплошать? Ей думалось, не было в её жизни места таким низостям. Она всегда старалась контролировать себя, чтобы ни словом, ни действием не выдать истинных эмоций, но с каждым разом, с каждой пустой беседой становилось всё труднее держать в узде дракона.       Пир тянулся бесконечной чередой тостов, смеха и пустых светских бесед. Принцесса давно научилась существовать в этом шумном водовороте, не погружаясь в него — улыбаться, когда нужно, кивать, когда уместно, и не вслушиваться в то, что говорят. Мысли её были далеко — точнее, там, где за высоким столом, в окружении лордов и советников, сидел он.       Бейлор не смотрел в её сторону. Уже который месяц не смотрел. Она привыкла, хотя привыкнуть к такой боли было невозможно — просто научилась прятать её глубоко внутри, за маской безразличия. И удавалось ей это мастерски, потому как никто так и не спросил у нее, что стряслось и почему вдруг ее перестали видеть в компании наследного принца. Она притворялась вечно занятой, чтобы избегать вопросов и слухов, хотя едва ли ей было до них дело, когда внутри все изнывало от тоски.       — …а я говорю ему: милорд, если вы ищете невесту, вам стоит смотреть не на меня, а в книгу с древами знатных родов, там все имена записаны, — закончил свою речь лорд Маллистер и рассмеялся собственной шутке.       Она улыбнулась — вежливо, как учили. Лорд был молод, богат и, кажется, всерьёз нацелился на её руку. Второй за этот месяц и, должно быть, десятый за этот год — принцесса не наблюдала за собой привычки считать количество ухажеров. Она давно перестала запоминать даже их имена, потому что сердце принадлежало иному Таргариену.       — Вы жестоки, принцесса, — вдруг произнес лорд Маллистер и придвинулся ближе, касаясь её локтя. — Кажется, ваши мысли занимает что-то другое. Скажите, о чем же может беспокоиться принцесса драконьей крови?       Она хотела ответить что-то колкое, потому как захмелевший лорд порядком переступил грань, но не успела. Краем глаза она уловила движение, и из гула толпы возник знакомый голос — такой родной, такой желанный, что сердце пропустило удар — произнёс:       — Прошу простить меня, лорд Маллистер. Мне нужно поговорить с племянницей.       Бейлор стоял в шаге от неё, хотя всего пару минут назад сидел за столом с другими лордами и своим королем-отцом. Он протянул ей руку — жест официальный, положенный этикетом, когда кавалер приглашает даму. Но когда её пальцы легли на его ладонь, он сжал их чуть крепче, чем следовало. На секунду она прикрыла глаза, чувствуя долгожданное тепло его кожи, которое отогнало от нее цепкие пальцы тьмы и отчаяния.       Он вёл её через зал — не быстро, не медленно, ровно так, чтобы не привлекать излишнего внимания. Но рука его не отпускала её пальцы даже тогда, когда они вышли в прохладу полупустой галереи, миновали анфиладу комнат и оказались на балконе, где только звёзды и осенний сад внизу могли стать свидетелями их разговора.       — Бейлор? — её голос прозвучал тихо, растерянно. — Что случилось?       Он молчал. Стоял к ней вполоборота, глядя куда-то в темноту сада, и ветер чуть трепал его тёмные волосы, в которых сверкала красивая седина. Рука его всё ещё сжимала её пальцы — и вдруг, словно опомнившись и вернув самобладание, он разжал хватку. Но не отпустил полностью. Провёл большим пальцем по её костяшкам — легко, почти невесомо — и замер.       — Тот лорд, — наконец заговорил он, хотя причина его действий казалась теперь ничтожной, недостойной наследного принца, известного своим благородством. — Маллистер.       Она замерла, боясь дышать.       — Что с ним?       — Он… — Бейлор запнулся. Повернул голову, взглянул на неё пронзительно. Как же давно они не стояли так близко, не разговаривали наедине… В груди заныло — должно быть, сердце подало признаки жизни. — Он неподходящая для тебя партия.       Она хотела спросить: почему? Хотела сказать, что ей всё равно, что она не собирается замуж, что единственный мужчина, которого она хочет видеть рядом — это он сам. Но слова застряли в горле, потому что Бейлор вдруг шагнул ближе, пресекая любые попытки продолжить диалог с ее стороны. Он встал совсем близко. Так близко, что она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела, как пульсирует жилка на его виске.       Он наклонился к ней — медленно, словно давая время отступить, неосознанно проверяя, позволит ли она. И она не отступила, неверяще застыла, глядя в его глаза, которые сейчас казались почти чёрными в свете луны. Она бы все отдала, лишь бы услышать сейчас заветные, такие желанные ее сердцем и разумом слова. Зачем он иначе так себя ведет?       — Ты заслуживаешь лучшего, — прошептал он. — Чем этот… чем любой из них.       Его рука поднялась к её лицу — и замерла в дюйме от щеки. Она впилась зубами в нижнюю губу, чувствовуя жар его ладони, почти касание. Но он не решался довести дело до конца. Всего лишь одно, одно единственное прикосновение — это все, чего она желала. Палец очертил в воздухе линию её скулы — не прикасаясь, но по коже побежали мурашки.       — Бейлор… — выдохнула она и в голосе послышалась дрожь.       Он отдёрнул руку, словно ошпарившись о ее слова и отступил на шаг. Провёл ладонью по лицу, словно прогоняя наваждение. Он более на нее не смотрел, но лицо ее по прежнему сияло перед глазами в луном свете, делая ее лик пьяняюще прекрасным, а глаза невероятно большими и оттого понимающими, вбирающими в себя все.       — Прости. Я не должен был… — голос его сел. Он корил себя за допущенную слабость, за необдуманное действие и тот единственный порыв, заставивший его подняться со своего места и настигнуть племянницу и лорда, который ей докучал своим присутсвием и глупыми шутками. — Мне показалось, что этот лорд слишком навязчив. Твоя репутация…       — Моя репутация в порядке, — перебила она. В груди всё дрожало от его близости, от этого почти-касания, от того, как он смотрел на неё. — И ты прекрасно знаешь, что я не собираюсь замуж.       Он взглянул на неё чуть прищурившись, испытующе. Слова почему-то вызвали в нем волну удовлетворения:       — Почему?       Вопрос повис в воздухе, потому что она могла бы ответить. Могла бы сказать правду — сейчас, здесь, под звёздами, когда он стоял так близко и смотрел на нее. Но страх сковал горло.       — Потому что не вижу достойных, — сказала она. И слова ее были отчасти правдивы, Бейлору лишь оставалось догадаться о том, что единственный, достойный ее мужчина это он сам и есть.       Она видела как он кивнул, словно ожидал этого ответа. В глазах его мелькнуло что-то — облегчение? разочарование? — и тут же исчезло.       — Тебе пора возвращаться, — сказал он ровно, возвращая себе невозмутимый вид Десницы короля.       — А ты? — спросила она, не двигаясь с места.       — Я приду позже. Мне нужно… — он не договорил, только махнул рукой куда-то в темноту.       Все что ему нужно было сейчас — так это прижать ее прямо к стене, смять ее губы — в последнее время такие неулыбчивые — в поцелуе, и стереть все возведенные им между ними границы, оставляя только жар чувств.       Она медленно развернулась, сделала шаг к арке, откуда они пришли. Остановилась, оглянулась.       Он стоял там же, где она его оставила — неподвижный, как статуя, и смотрел на неё, молча провожая.       — Бейлор, — позвала она тихо, но у слов этих не было продолжения.       Он же только сжал перила балкона так, что костяшки побелели.       И она ушла. А в груди её с каждым неувереным шагом разрасталось что-то тёплое, трепетное, пугающее. Он пришёл за ней. Он увёл её от того лорда. Он смотрел на неё так, как не смотрел уже месяцы. Он почти коснулся её лица. Он…       Что это значило?       Она пока не знала. Но впервые за долгое время в ней затеплилась надежда.       Вернувшись в зал, она рассеянно улыбнулась лорду Маллистеру, который тут же подлетел с вопросами, и даже не заметила, что он говорит. Мысли её были там — на балконе, с ним.       А Бейлор вернулся в пиршественный зал только через час. Сел на своё место, принял кубок из рук слуги, поднёс к губам — и тут же поставил обратно. Вино показалось горьким.       Она почти перестала есть. Надежда, появившаяся после разговора на балконе, разбилась на миллионы осколков в последующие дни, полные одиночества и молчания. Еда казалась безвкусной, а желудок сжимался в спазме при одной мысли о трапезе в большом зале, где он сидит так далеко и так близко одновременно. Всё больше времени она проводила в своей комнате, запертая по собственной воле в четырёх стенах. Она мерила шагами покои — от двери к окну, от окна к камину, день за днём, словно зверь в клетке. Иногда она просто лежала на кровати без движения, глядя в потолок и считая трещины. Те редкие моменты, когда она покидала замок, она делила со своим верным конём, уводя его в Королевский лес. Только там, под пологом деревьев, она могла вздохнуть полной грудью. Ветер трепал её серебряные волосы, приносил запах хвои и сладковатый аромат гниющих листьев — осень окончательно вступила в свои права. Лес увядал, и это увядание казалось ей жалким напоминанием о её собственных чувствах к Бейлору — чувствах, которые она боялась облечь в слова, придя к нему для искреннего разговора.       Когда король Дейрон объявил о большой охоте, принцесса восприняла это известие с тоской. Она знала, что все члены королевской семьи обязаны присутствовать. И значит, она снова увидит Бейлора. Снова почувствует эту высокую стену между ними, возведенную в совершенно жалкие сроки. Снова улыбнется и сделает вид, что всё хорошо.       Охота началась в ясное осеннее утро. Солнце золотило верхушки деревьев, воздух был прозрачен и свеж. Бейлор, как всегда, был в центре внимания — статный, важный, в добротном охотничьем костюме тёмно-зелёного сукна, с кинжалом у пояса. Люди смотрели на него с восхищением и благоговением — наследный принц, опора королевства, будущий король. А она…       Она затерялась в толпе, словно призрак, неприкаянный и забытый всеми, даже им. Она бродила среди шатров, не придавая значения тому, как на неё глядят посторонние. Мысли путались, солнце слепило, а запахи — жареного мяса, конского пота, кожи и дыма — били в нос, вызывая ноющую головную боль. Она то и дело потирала виски пальцами, пытаясь унять пульсацию.       В конце концов, она не выдержала и, оставив шумный лагерь, углубилась в лес. Столетние дубы, помнившие ещё её предков и те же самые вечно повторяющиеся охоты, приняли её в свою тень. Здесь было тихо, лишь шуршали под ногами опавшие листья да где-то вдалеке перекликались рога. Она прислонилась спиной к шершавому стволу и закрыла глаза, надеясь, что головная боль отступит. Ей не было дела до празднества в шатрах, до разговоров и смеха.       Всё это казалось пустым и фальшивым. А Бейлора она предпочитала не видеть вовсе — каждая встреча приносила только новую рану.       Но судьба, как известно, не спрашивает позволения.       Она не слышала шагов — листва заглушала их. Но внезапно почувствовала чьё-то присутствие. Открыла глаза и вздрогнула. В нескольких шагах от неё стоял Бейлор. Он был один, без свиты, без лошади, и смотрел на неё так, как не смотрел уже много дней — с тревогой, болью и чем-то еще. Неужели?..       — Ты ушла, — глухо произнёс он. — Я видел, как ты направилась в лес. Одна. Это небезопасно.       — С каких пор тебя волнует моя безопасность? — спросила она, и голос её прозвучал устало и горько. — Ты ведь даже не смотришь на меня.       Он шагнул ближе, но остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. Его взгляд полнился сомнением и непониманием — видимо, своих собственных чувств. Она, опустив глаза, видела, как сжались и разжались его руки, и это дало ей понять, что принц напряжен.       — Ты знаешь, почему я не смотрю.       — Нет, — она покачала головой, и в глазах её блеснули слёзы, которые она так долго сглатывала. Вся ее сдержанность, вся ее взрослость сошли на нет. Теперь она была обыкновенной юной женщиной двадцати лет, чья любовь оставалась безответна. — Я не знаю. Я ничего не знаю. Ты просто исчез. Объясни мне, Бейлор. Я заслужила хотя бы это.       Он молчал, и в молчании этом была мука. Всё читалось в его взгляде. Ну почему? Почему у него столь выразительные глаза, когда он этого хочет? Наконец он выдохнул:       — Если я позволю себе смотреть на тебя, если я позволю себе быть рядом…я не смогу остановиться. Я не смогу сделать вид, что ты для меня просто племянница.       — Ты боишься, — тихо сказала она, полностью уверенная в своих словах. Она распрямилась, плечи напряжены, взгляд устремлен на Бейлора — бесстрашный, упрямый, отчаянный. — Ты всегда боялся. Своих чувств, чужого мнения… Но я ничего не боюсь. Кроме одного — потерять тебя, — она в порыве чувств схватилась за ворот его дублета, притягивая ближе. Брошь Десницы сверкнула и скрылась под походным плащом. Бейлор не успел отсраниться, как их лица оказались совсем рядом, руки пришлось опереть на дерево позади, чтобы не потерять равновесие.       — Ты не потеряешь, — голос его дрогнул, когда он выдохнул. — Я всегда буду рядом. Как дядя. Как друг, — говорил он, но…верил ли он в свои слова? Понимал ли смысл произосимых им слов? Он хотел верить, что есть доля правды в его словах, только вот такие их отношения принесут боль и страдания не только ей, но и ему. А правда ли он готов страдать?       — А если мне мало быть племянницей? — пылко прошептала принцесса почти что ему в губы. — Если я люблю тебя не так, как должна любить дядю?       Он закрыл глаза, и по лицу его пробежала тень.       — Не говори этого. Прошу тебя, — он не узнал собственный голос, прозвучавший сипло и даже жалко. Хотелось смеяться над собой и над своей беспомощностью.       — Почему? Потому что это правда? Или потому что ты тоже чувствуешь что-то, но не смеешь признаться?       Он распахнул глаза, и в них полыхнуло такое отчаяние, что она замерла, всматриваясь в его глаза. Руки ее, цеплявшиеся за камзол, скользнули к прохладной коже его шеи, опаляя ее холодом своих ладоней, продрогших от осеннего влажного воздуха.       — Да, — выдохнул он, лицо его исказила гримаса, словно его сейчас поразило копье, и внутренности залила кровь. — Да, чувствую. Будь ты проклята, девочка, чувствую. И каждую ночь не сплю, думая о тебе. И каждый раз, когда ты проходишь мимо, мне хочется схватить тебя за руку и не отпускать никогда. Довольна? Ты этого хотела?       Она смотрела на него, бледная, с расширенными зрачками, и губы её дрожали.       — Тогда почему ты мучаешь нас обоих? — прошептала она.       — Потому что я твой дядя, — голос его сорвался на хрип. Таргариенские традиции для него были непривычны, потому как он вырос в то время, когда близкородственные связи в их доме сошли на нет. Но принцесса не могла примириться с таким его отношением. — Потому что мне скоро сорок, а тебе только недавно исполнилось двадцать. Потому что я наследник престола, и если кто-то узнает… ты представляешь, какой грязи тебе придётся хлебнуть? Тебя объявят развратницей, соблазнительницей, чуть ли не ведьмой. А меня — старым дураком, обесчестившим собственную племянницу. Я не могу этого допустить. Не могу позволить тебе сломать свою жизнь из-за глупой девичьей влюблённости.       Она впилась пальцами в его шею с такой силой, что наверняка останутся багровые следы — отметины, которые станут для него воспоминанием о сегодняшнем дне. Ей хотелось чувствовать его под пальцами, доказывать себе каждым прикосновением, что это не сон, не очередное болезненное наваждение, не игра воспаленного воображения.       — Это не глупая влюблённость! — воскликнула она, но в крике этом не было злости — только отчаянная мольба быть услышанной. — И я не боюсь грязи. Что посмеют они сказать против драконьей крови? Какое мне вообще должно быть дело до слухов и сплетен, когда ты стоишь сейчас здесь, передо мной, признаваясь в чувствах? Я выдержу всё, если ты будешь рядом. А если оттолкнёшь меня…       Она всхлипнула, не сдерживая слезы, что давно уже стояли комом в горле, грозя задушить. Она балансировала на грани столько дней, столько ночей, что теперь, когда плотина рухнула, её прорвало. Слёзы текли по щекам, падали на осенние листья у их ног, и она даже не пыталась их вытирать.       — …тогда жизнь уже не будет стоить того, чтобы её жить, — закончила она шепотом, и в этом шепоте было столько обречённости, что у Бейлора сердце разорвалось бы, будь оно из плоти, а не из камня, которым он пытался его сделать.       Бейлор схватил за плечи, встряхнул — грубо, отчаянно, пытаясь достучаться сквозь пелену её истерики. Глаза его горели гневным пламенем, но гнев этот был обращён не на неё — на себя, на свою трусость, на свою проклятую правильность, которая чуть не погубила их обоих.       — Не смей так говорить! Слышишь? Не смей…       — Тогда перестань отворачиваться! — снова воскликнула она в ответ, глядя на него сквозь слёзы. Голос её вспугнул птиц в кроне старого дуба — они взметнулись в небо шумной стаей, осыпав их дождём из багряных листьев. — Перестань делать вид, что меня не существует. Если мы сгорим — сгорим вместе. Но я не могу больше задыхаться в этом одиночестве!       Грудь её пылала, душа кричала о помиловании — или о казни, она уже не различала. Она хотела только одного: чтобы он спас её от самой себя, от этих бесконечных метаний между надеждой и отчаянием. Чтобы он избавил её от собственных рук и сердца, которые мучили её сильнее любых пыток своей недосягаемостью.       Он смотрел на неё, и в глазах его металась настоящая буря. Желание, копившееся годами, страх перед неизбежным, всепоглощающая любовь, которую он так долго хоронил под спудом долга — всё смешалось в диком хороводе, лишая последних крупиц рассудка. И тогда, не выдержав, он рванул её к себе и впился в губы поцелуем.       Отчаянно, жадно, словно утопающий, который наконец глотнул воздуха после долгих минут под водой. Словно изголодавшийся зверь, дорвавшийся до долгожданной добычи. Словно мальчишка, впервые познавший вкус первой любви — хотя какой там мальчишка, какой там первой.       Она задохнулась. Все ее чувства обострились, она ощущала все: прикосновения их губ, его рук, сжимающих её плечи, бешеный стук его сердца, которое она чувствовала даже сквозь плотную ткань камзола. Колени её подогнулись, и она повисла на Бейлоре, внезапно обессилев.       Ноги больше не держали — вся сила, вся ярость, вся боль последних недель вытекли из неё вместе со слезами, оставив только пульсирующее, всепоглощающее желание быть ещё ближе. Но крепкие руки дяди не дали ей упасть. Подхватили, прижали, вжали в себя так, словно боялись, что она растворится в осеннем воздухе, исчезнет, превратится в призрака. Она цеплялась за него руками — судорожно, лихорадочно, впиваясь пальцами в плотную шерсть плаща на его спине, сминая дорогую ткань, не заботясь ни о чём. Она выгибалась, прижимаясь ближе, вжимаясь бёдрами в его бёдра, чувствуя, как напряжено его тело, как каждая мышца дрожит от сдерживаемой страсти.       Она простонала — глухо, надрывно, не в силах больше выносить это сладкое напряжение.       Всё тело её задрожало мелкой дрожью, когда руки Бейлора заскользили по спине, вжимаясь в лопатки, очерчивая линию позвоночника, спускаясь ниже, к пояснице, притягивая ещё теснее. Она пылала. Горела заживо в этом осеннем лесу, под сенью вековых дубов, и не хотела спасения.       Он оторвался от её губ только за тем, чтобы вобрать в себя воздух — и тут же припал снова, уже не целуя, а словно пожирая её, пытаясь напиться ею, насытиться, надышаться. Они отступили назад, к дереву, желая быть сокрытыми ветвями. Ладони его блуждали по её спине, зарывались в серебряные волосы, путались в них, оттягивали пряди, заставляя её запрокидывать голову и открывать шею для его жадных, влажных поцелуев.       — Девочка моя, — выдохнул он рядом с ее ухом, и голос его звучал хрипло, незнакомо, чуждо тому выдержанному, спокойному принцу, которым он был ещё час назад. — Что же ты со мной делаешь…       Она всхлипнула — уже не от боли, а от избытка чувств, распиравших грудь.       — Я люблю тебя, — прошептала она, вжимаясь лицом в его шею, вдыхая запах его кожи, смешанный с запахом леса и дыма. — Так долго люблю… Ты даже не представляешь, как долго.       Он замер на мгновение, а потом его руки сжались на её талии с такой силой, что она едва не вскрикнула.       — Представляю, — глухо ответил он ей в макушку. — Потому что я люблю тебя так же долго. Только не позволял себе даже думать об этом.       Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В них больше не было туч — только тихое, спокойное море, в котором отражалось осеннее небо и её собственное, счастливое, залитое слезами лицо.       — И что теперь? — спросила она почти беззвучно.       Он провёл ладонью по её щеке, стирая слёзы большим пальцем, и улыбнулся — той самой улыбкой, которую она так любила в детстве, тёплой, чуть грустной, бесконечно родной.       — А теперь нам придётся учиться жить по-новому, — сказал он. — Вместе. Если ты, конечно, не передумала.       Она рассмеялась — сквозь слёзы, звонко и счастливо.       — Ни за что.       И потянулась к нему за новым поцелуем — уже тягучим, нежным, обещающим.       Где-то вдалеке снова протрубил рог, напоминая о мире, который существовал за пределами их маленького леса. Но им не было до него никакого дела. Сегодня этот мир мог подождать — так они оба думали. Только вот кое-кто считал иначе. Ворчливый голос Мейкара раздался неподалеку.       — Где, черт побери, их носит? — он искал либо их, либо своих непутевых сыновей. Но ей с Бейлором пришлось на скорую руку привести друг друга в порядок.       Они застыли, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами. Принцесса прижала руку ко рту, стараясь сдержать истерический смеха — от неожиданности и абсурдности ситуации. Бейлор, тихо выругавшись — чего за ним никогда раньше не водилось, — поспешно принялся расправлять ее плащ, разглаживать мятое платье, убирать выбившиеся пряди волос. Она, в свою очередь, дрожащими руками расправила его дублет, пригладила растрепанные волосы.       — Спокойно, — прошептал он ей на ухо, быстро целуя в висок. — Выходим по очереди. Ты первая. Я последую за тобой через несколько минут. И притворись, что ты просто гуляла и заблудилась.             Она кивнула, все еще не в силах сдержать счастливую, глуповатую улыбку. И, бросив на него последний взгляд, она вышла из-под кроны дуба навстречу голосу Мейкара и жизни, которая ждала их впереди.