Быть любимой, но не вожделенной

      Именины принца Эйриона были в самом разгаре, и празднество, развернувшееся в чертогах Красного замка, дышало жаром сотен факелов, гулом голосов и сладковатым духом вина. Молодой принц, чей статус в королевской семье был столь невысок, что о нём порой забывали, устроил пир с таким размахом и надменной щедростью, будто уже восседал на Железном троне и правил Семью Королевствами. Ранее, на устроенном им турнире, ему вдоволь позволили потешить своё самолюбие — он с беспощадной, пугающей жестокостью, изводил и коней, и рыцарей, снова и снова выставляя напоказ свой нрав и доставляя собственной семье новые поводы для стыда и раздражения. А теперь, когда чаши были полны, а музыканты выбивали дробный ритм, Эйрион пристроился в тени колонны и шептался с какой-то юной дворянкой из дома поменьше. Щёки её пылали румянцем, и причина тому была не столько в выпитом арборском, сколько в тех словах, что драконий принц нашептывал ей на ухо, обжигая дыханием её кожу.       Принцесса, его старшая сестра, наблюдала за этой сценой издалека, стоя у высокого арочного окна. В её жилах стыла волна холодного, острого презрения к младшему брату. Он был ей противен до чертиков, хоть септа и твердила, что так о крови своей говорить не подобает. Каждый раз, когда язвительное слово просилось с её языка, старуха тут же возникала рядом, будто чувствуя соблазн, и осаждала её взглядом, полным укора и набожного неодобрения. Но что ей их лицемерные молитвы? Эйрион оставался тем, кем был — жестоким, самовлюблённым безумцем.       Она отвела взгляд, позволив глазам поблуждать по длинному, ломящемуся от яств столу. На другом его конце, в почтительном отдалении, сидел её дядя, принц Бейлор. Статный, с прямым и благородным станом, с лицом, которое даже в расслабленом состоянии хранило отпечаток внутренней дисциплины, он внимал словам своего отца, Дейрона. Какие разные были в её семье люди, промелькнуло у неё в голове, и на губах мелькнула невесёлая, ироничная усмешка. Дейрон, ее брат, — пьяница с трясущимися руками и помутневшим взором. Эйрион — жестокий шут. Дядя Рейгель, вечно закрывавшийся в своих покоях, страдал от непонятного недуга, от которого стонал и метался от стены к стене. Дядя Эйрис же был просто… странным, живущим в мире собственных тихих, никому не ведомых фантазий. Но на фоне этой пестрой картины безумия и слабости сияли и другие фигуры. Бейлор, чей острый ум и истинно рыцарское сердце внушали уважение даже завистникам. Мейкар, её отец, пусть вечно недовольный и острый на язык, но крепкий и по-своему любящий свою семью. Даже малые — Эймон и Эгг, ещё не испорченные, смышлёные и лишённые той врождённой жестокости, что отравляла старших.       А она… Она застряла где-то посередине этого великого и ужасного семейства. В ней бушевала смесь дикого таргариенского нрава её отца, неукротимой отваги и гордой осанки, унаследованной от матери, Дианны Дейн. Но была в ней и иная часть, тёмная и загадочная — та самая, что дарила драконьи сны. Они посещали её так же, как и её старшего брата Дейрона, но с одной разницей: видения редко пугали её. Скорее, они манили, говорили на забытом языке огня и свободы, оставляя после пробуждения чувство щемящей, невыразимой тоски.       Скучающе поправив чуть смятый подол платья цвета запекшейся крови — тёмно-красного, почти чёрного в тени складок — она тихо вздохнула. Её взгляд снова скользнул по большому залу. Всё здесь сливалось в знакомую, оглушительную какофонию: громкий хохот лордов, кокетливые визги леди, звон кубков, настойчивая мелодия флейт и арф, тяжёлый запах жареного мяса, дичи и сладких пирогов. Она давно привыкла к этому шуму, он был фоном её жизни. Но сегодня он резал слух, вызывая глухое, необъяснимое раздражение, которое копилось где-то под сердцем.       Один за другим подходили рыцари и сыновья знатных лордов, заискивающе склоняясь с приглашением на танец. Она вынуждена была принимать — ради семьи, ради её доброго имени, которое и без того трещало по швам. Ей приходилось терпеть прикосновения чужих, часто насквозь пропотевших рук, вдыхать тяжёлое, хмельное дыхание, поддерживать пустые светские беседы и выслушивать неловкие, заученные комплименты. Все они были на один лад: пытались польстить драконьей гордости, распластаться у её ног, лишь бы заполучить хоть шанс заточить дикую принцессу в золочёную клетку замужества. Каждое прикосновение было посягательством, каждый взгляд — оценкой товара.       И вот, не в силах более выносить это унизительное представление, она ушла. Повернулась и пошла прочь, не оглядываясь, но на самом пороге, уже в тени тяжёлых дубовых дверей, обернулась в последний раз. И её взгляд нашёл в толпе другой. Разноцветные, пленяющие глаза Бейлора — один голубой, как море у скал, другой карий, как кора старого дерева, — смотрели прямо на неё. В них не было укора или недоумения. Было лишь понимание, будто он всё это время знал, где в этой сутолоке искать её, и теперь лишь отмечал её уход.       Двери закрылись за её спиной с глухим стуком. Очутившись в длинном, дышащем каменной прохладой коридоре, она зажмурилась на миг, а потом пошла, куда глядели глаза, повинуясь лишь инстинкту бегства. Шум пира стал приглушённым гулом, а потом и вовсе сменился шепотом ночного ветра. Она вышла в сад, но и здесь праздник нашёл её — в виде разрозненных групп гостей, распевающих песни под кронами старых кипарисов, в мерцающем свете фонарей у беседок. Ликование преследовало её по пятам, но она отчаянно бежала дальше, вглубь темноты, к шуму прибоя. И лишь оступившись на сыром песке, спросила себя: а куда, собственно, ты бежишь? Какова цель этого побега?       Замуж за Дейрона она не хотела. Они, как старшие дети принца Мейкара, были обречены на брак по древнему обычаю, но принцесса отпиралась изо всех сил. И зная, что в сердце отца для неё уготована особая, снисходительная любовь, она позволяла себе это сопротивление. Дейрон не был опасен, не был жесток. Возможно, он был даже одним из лучших вариантов в её скромном выборе. Но… этого было мало. Ей хотелось любви. Настоящей, безумной, той, о которой сложены баллады, из-за которой рушатся королевства и погибают самые доблестные рыцари. Нет, она отдавала себе отчёт в жестокости их мира, где сказкам не было места. Её мечты были абсурдны, ребячливы. Но что она могла поделать с сердцем, которое отчаянно хотело не только принимать любовь, но и дарить её — пылко, безоглядно, несмотря на выгоду и традиции?       Выпитое вино лишь распалило эту глухую, ненастную боль. Оно подступило комом к горлу, заставив глаза предательски слезиться. С трудом подавив рыдание — а плакала она редко, почти никогда, — принцесса вышла на пустынный пляж, где её встретил безмолвный лик луны. Серебряная властительница небес плыла в чёрной воде, разбиваясь на миллион дрожащих осколков.       Иногда, в самые трудные минуты, она позволяла себе вот такие странные, безответные беседы — с луной, с морем, с тёмным небом. Словно они, древние и бесстрастные, могли принять её боль и унести её в свои бездны. И проговаривать всё вслух и правда помогало — хотя бы на время облегчало тяжесть на душе. Вот только однажды её за этим занятием застал Эйрион. Он высмеял её, конечно, с той язвительной жестокостью, на которую только был способен. Чего ещё можно было ждать от того, кто слепо верил в величие их семьи, уже давно утраченное? Кого он пытался обмануть? После гибели последнего дракона Таргариены стали всего лишь очередной правящей династией, ещё одной кучкой людей в коронах, дерущихся за власть! Эта мысль жгла её сердце едкой горечью. Да, это было по-детски, но в юности она до слёз корила предков, утративших самое истинное чудо, самую суть их магии — огненных крылатых зверей.       Будь у неё дракон… Будь у неё дракон, ни один вопрос о замужестве даже не возник бы. По её воле, она взмыла бы в небо на чешуйчатой спине, улетела бы прочь, в Вольные города, за Узкое море, и занималась бы тем, о чём веками грезила в своих снах. Вместо этого её ждали лишь каменные стены замка, бесконечные турниры, тосты за здоровье безумных родственников, скучные уроки истории да нудные проповеди септы о Семи. Какие там Семеро? Никакие боги не помогут ей избегнуть участи стать женой брата.       Никто и ничто не поможет…       — Почему ты ушла?       Спокойный, низкий голос раздался сзади, почти сливаясь с рокотом волн, будто море само выдохнуло эти слова. Сперва ей показалось, что это лишь игра воображения, ещё один призрачный отголосок её собственных мыслей, что терзали её последние полчаса. Но она обернулась — и снова попала в плен тех самых разноцветных глаз, что преследовали её даже во снах.       Принц Бейлор стоял на верхней ступеньке каменной лестницы, вырубленной в скале века назад, ведущей с утёса на пляж. Высокий, тёмный силуэт на фоне звёздного неба — в этом обрамлении он казался не человеком, а одним из древних стражей, обитавшим на этих берегах. Она же сидела внизу, на последней влажной ступеньке, поджав колени и утопив босые, уже давно замёрзшие ноги в прохладном, уходящем из-под пальцев песке.       Растерянно глядя на него снизу вверх, она чувствовала, как слова застревают у неё в горле — тяжёлые, бесформенные, не желающие складываться ни в одну приличную фразу. Рот её открывался и закрывался, но звука не было, лишь тихий, предательский выдох, который выдавал её с головой. С любым другим она бы нашла колкость, отточенную годами придворной игры, возвела бы стену из острот и холодной насмешки, спряталась бы за маской, которую носила так долго, что та срослась с кожей. Но Бейлор… С ним это было невозможно. И в этом, как она давно считала, и заключалась его странная, почти пугающая магия — дар успокаивать самое буйное пламя одним лишь присутствием, заставлять её быть настоящей, даже когда она отчаянно этого не хотела.       — Я могу присесть? — спросил он, и в его голосе она уловила лёгкую, снимающую напряжение улыбку. Он кивнул в сторону свободного места на ступени, залитой лунным светом и причудливой кружевной тенью от раскидистой акации, что росла у самого обрыва.       — Конечно… — вырвалось у неё, и она сама не узнала собственный голос — сиплый, сдавленный, будто кто-то держал её за горло. Она ненавидела эту слабость, эту трещину в голосе, но ничего не могла с собой поделать. Он, конечно, не мог не обратить на это внимания — всегда такой внимательный, такой чуткий к малейшим переменам в её состоянии, он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, в котором мелькнула тень беспокойства. Но промолчал, не стал давить.       Он опустился рядом, не касаясь её, сохраняя ту почтительную дистанцию, которая всегда была между ними — бережно, словно боялся спугнуть дикую птицу. И снова воцарилась тишина. Но не неловкая, не та, что требует немедленного разговора, а особенная, насыщенная тишина, возможная только с ним. Тишина, в которой слова были не нужны.       Они смотрели, как волны — отлитые из жидкого серебра и чернильной темноты, подсвеченные луной, что висела низко над горизонтом, — лениво накатывают на песок, целуют его и отступают, унося с собой осколки лунного отражения, ракушки и тайны, которые море хранило веками. Принцесса обожала эти редкие мгновения — возможность просто существовать, не играя роли, не взвешивая каждое слово, не оглядываясь на то, что подумают другие. Ощущать то всепоглощающее умиротворение, что исходило от него, будто тихое, ровное тепло от любимого очага в зимнюю стужу. Бейлор не торопился нарушать покой, не пытался заполнить пустоту ненужными фразами. Он умел ждать, чувствуя ритм её души лучше, чем кто-либо на этом свете.       Она устало потёрла виски, где уже несколько часов пульсировала глухая, изматывающая боль. А затем потянулась к сложной причёске, которая была настоящим произведением искусства — и таким же орудием пытки. Шпильки и золотая сетка, удерживавшие тяжёлые пряди, впивались в кожу при каждом движении, напоминая о том, что красота требует жертв. Она жаждала распустить волосы, ощутить желанную свободу, встряхнуть головой и позволить ветру играть с прядями, но одна из коварных заколок намертво вцепилась в запутавшийся локон. Она дёрнула — больно. Ещё раз, с досадой — бесполезно. Только сильнее затянула узел.       Драконья принцесса, способная одним взглядом заставить покраснеть зазнавшегося лорда, а острым словом — уничтожить любого придворного, оказалась побеждена крошечным, ничтожным украшением. Она тихо, сквозь зубы, выругалась, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда и раздражения.       И в этот момент она почувствовала, как Бейлор тихо, почти неслышно, вздохнул и подвинулся ближе.       И тогда его руки — тёплые, уверенные, с пальцами, знавшими и тяжесть меча, и бережную нежность старинных свитков, — накрыли её. Она застыла, поражённая внезапностью прикосновения, тем электрическим импульсом, что пробежал по коже, заставив сердце пропустить удар.       — Позволь, я помогу, — негромко сказал он, чуть склонив голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Его глаза — эти удивительные, разноцветные врата в его душу — улыбались. В них всегда сиял спокойный, ровный свет, и они вселяли в неё доверие, какого она не испытывала ни к одному живому существу на всём белом свете.       Она безвольно опустила руки, позволив ему взять на себя эту маленькую, сокровенную миссию. Его движения были точными и бережными — он словно всю жизнь только и делал, что распутывал женские локоны. Через мгновение коварная шпилька была извлечена из плена волос. Он положил её на её раскрытую ладонь, и его пальцы едва коснулись кожи принцессы — мимолётно, но этого мига хватило, чтобы по спине пробежала дрожь, а в груди разлилось что-то тёплое и тягучее. Он тут же отстранился, вернув ей пространство, словно боялся нарушить ту незримую границу, которую она сама не была уверена, хочет ли сохранять.       — Благодарю, — прошептала она, и на её губах расцвела слабая, но искренняя улыбка. В голове пронеслась странная, крамольная мысль: если бы она и мечтала о замужестве, то только с человеком, подобным ему. С тем, чья сила была в спокойствии, а благородство — в самой сути. Но такого, как он, больше не было. Во всём мире. И от этого осознания становилось одновременно сладко и горько до тошноты.       — Так почему ты ушла? Устала? — наконец повторил он свой вопрос, и в его тоне не было и тени настойчивости — лишь мягкое, терпеливое побуждение к разговору. Решив, что тишины было достаточно, он бережно растормошил её печаль.       Бейлор не смотрел на неё. Он уставился куда-то вдаль, на тёмный полог неба, усыпанный мириадами звёздных кристаллов, словно давая ей право решать, когда ответить. С моря дул свежий, солёный ветерок. Он играл в её распущенных теперь волосах, шелестел листьями цитрусовых деревьев, что склонились над их укрытием, будто желая подслушать тайну.       Она запустила пальцы в освобождённые волосы, с наслаждением помассировала кожу головы и нахмурилась. Стоит ли? Стоит ли открывать эту рану, эти «женские» глупости, как назвала бы их септа, такому человеку, как он? Она так углубилась в раздумья, что не заметила, как минуты тишины растянулись в целую вечность, и лишь шум прибоя отсчитывал время, равнодушный к её терзаниям.       — Милая моя, — произнёс он тогда, и это было не «племянница», не «принцесса», не тот приевшийся титул, который носили за ней слуги. Это было то самое редкое, драгоценное обращение, которое он использовал лишь тогда, когда видел её настоящую, снявшую все маски, обнажившую ту, кого она сама порой боялась узнать.       Он не стал грубо убирать её руки от лица, но она сама позволила ему это сделать, будто его тихий голос был волшебным ключом к замку её воли. Она наконец подняла на него взгляд. Принц накрыл её холодные ладони своими большими, тёплыми руками и придвинулся чуть ближе, почти неслышно, сократив ту самую безопасную дистанцию, которую она так долго пыталась сохранять.       — Ты продрогла, — констатировал он, и его взгляд скользнул вниз, к их соединённым рукам, к её побелевшим пальцам.       — Нет, — она мотнула головой, упрямо поджав губы. — Я просто… нервничаю.       Конечно, он знал. Он всегда знал. Её руки леденели не от морского ветра, не от прохлады, что тянулась от влажного песка, — а от душевной бури, что разыгралась в ней с той самой минуты, как она вышла из зала. Его слова ранее были произнесены лишь для того, чтобы она сама подтвердила его догадку.       — Что же заставило драконью принцессу тревожиться? — спросил Бейлор, и в голосе его не было ни насмешки, ни снисхождения — только искреннее желание понять.       О, она не могла устоять перед этим голосом. Он был как шёлк, как тёплый мёд, полный такой искренней заботы и участия, что её защитные стены, выстроенные годами притворства и недоверия, трещали и рассыпались в прах. Никто — ни отец, занятый воинским делом, ни братья, видевшие в ней лишь удобный инструмент или няню, ни даже покойная нынче мать, которая так и не научилась заглядывать в её душу, — не говорил с ней так. Только он. Он один.       Бейлор был живым воплощением всего, о чём пели менестрели в своих балладах. Если остальные видели в ней звено в династической цепи, красивую пешку на чужой доске или капризное дитя, не ведающее своих обязанностей, то он… Он видел женщину. И говорил с женщиной — уважительно, мягко, не пытаясь ни подавить, ни приручить.       Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, потонув в калейдоскопе его голубо-карих очей. Они говорили без слов, эти глаза: «Я здесь и слушаю. Доверься мне».       И это осознание сдавило её сердце стальными тисками. Ни один мужчина не будет смотреть на неё так. Никто не прочтёт её душу по одному вздоху, по тени в глазах, по тому, как она сжимает пальцы. Никто не окружит её этим ласковым пониманием, от которого хотелось одновременно плакать и смеяться от облегчения.       Только он.       — Бейлор… — слетело с её губ, как заклинание, как молитва, как признание, в котором она боялась признаться даже наедине с собой.       Принц Драконьего Камня в ответ лишь смягчил взгляд, и его улыбка стала ещё печальнее и в то же время нежнее — так улыбаются чему-то бесконечно дорогому и недосягаемому. Он переплёл свои пальцы с её, всё ещё холодными, стараясь согреть каждую фалангу, и это простое движение вызвало в ней целую бурю — трепет, стыд, болезненную, невыносимую нежность, от которой сжималось горло.       Глаза предательски заволокло влагой. Грудь сдавило так, что перехватило дыхание, словно кто-то стянул её корсетом. Она судорожно вдохнула, пытаясь совладать с собой, но из груди вырвался лишь сдавленный, жалобный всхлип — звук, который она ненавидела больше всего на свете.       Увидев это, Бейлор не стал ждать, не стал спрашивать и не стал уточнять. Он просто притянул её к себе, обняв так крепко и в то же время так бережно, как драгоценнейшую реликвию, что дороже любой монеты. Одна его рука легла на её спину, мягко поглаживая меж лопаток, другая — зарылась в растрёпанные волосы, гладя, успокаивая, разгоняя тревожные мысли. В этом прикосновении было всё: и любовь, которую он не смел пока облечь в слова, и утешение.       — Тебя обидел кто-то из братьев? Или кто-то из лордов, с которыми ты танцевала? — спросил он тихо, почти шёпотом, пока она глухо всхлипывала, уткнувшись лицом в чёрный бархат его камзола, вдыхая его запах — кожу, древесину, что-то неуловимо мужское и такое родное, что сердце разрывалось. — Дорогая моя…       — Нет, — её голос, разбитый и вздрагивающий, был едва слышен даже в этой тишине, что опустилась на пляж. И этот звук ранил его — она чувствовала, как напряглись его мышцы, как её боль отзывалась в нём самом, словно эхо.       Бейлору было невыносимо видеть её страдания, чувствовать своё бессилие, не зная причины. Он всем существом рвался закрыть её от всего мира, оградить теплом своего тела, своей преданности, своей тихой, безответной любовью, чтобы ни одна тень печали больше не смела к ней прикоснуться. Но он молчал. Он просто держал её, позволяя выплакаться, и молчание это было многозначительнее тысячи речей.       Они снова молчали, и теперь тишину разрывали только приглушённые, надрывные рыдания, которые, казалось, выплёскивали наружу годы накопленного одиночества, разочарования, страха перед будущим, что лежало перед ней как бескрайняя, холодная пустошь, где не было ни огня, ни надежды.       Наконец её плечи перестали судорожно вздрагивать. Дыхание выровнялось, став глубже, но всё ещё прерывистое — будто она училась дышать заново, медленно возвращаясь к себе из того тёмного места, куда уходила каждый раз, когда мир становился слишком мрачным.       Аккуратные, ритмичные поглаживания по спине, лёгкие касания волос, пальцы, что мягко распутывали узлы, оставленные ветром и слезами… Они успокаивали измученную душу и в то же время будоражили её, заставляя усталое сердце биться с новой, тревожной силой. И именно в этой точке покоя, на самом дне отчаяния, куда она позволила себе опуститься в его объятиях, к ней пришло полное, ослепительное понимание. Если она откроет ему свою «детскую», «глупую» боль — ту самую, над которой она научилась смеяться ещё в детстве, чтобы не плакать, — он не отвернётся, не осмеет. Не скажет, что у неё есть всё и не о чем горевать. Она могла довериться ему. Ей нужно было довериться ему.       — Сердце моё болит… — выдохнула она, и почувствовала, как он замер, его мышцы вновь напряглись под её щекой, словно он приготовился держать удар. Кажется, он не ожидал, что она заговорит сейчас — не тогда, когда слёзы ещё не просохли, не тогда, когда голос ещё дрожит. — Болит, потому что я не знаю, сможет ли кто-то меня по-настоящему полюбить. Отец хочет, чтобы я вышла замуж за Дейрона, но я…       Голос её снова предательски дрогнул, сорвался на высокой, болезненной ноте. Слёзы снова подступили, горячие и безжалостные, обжигая веки, но она вцепилась в складки его камзола, стиснула зубы с такой силой, что заныла челюсть, пытаясь хоть как-то удержать остатки самообладания. Она не могла остановиться. Не теперь, когда правда, наконец, прорвалась наружу, пробив все защитные стены, что она строила годами.       Она не смогла договорить. Слова «я не люблю его» казались слишком простыми, слишком мелкими для того бездонного отчаяния, что разверзлось в её душе. Они не вмещали всего: ни ночей, проведённых в молитвах о чуде, ни тихого ужаса перед днём, когда придётся сказать «да» и перестать принадлежать себе. Вместо этого она прошептала в ткань его камзола, и голос её был полон той щемящей, детской искренности, которую она никому не показывала с тех пор, как впервые была обманута двором:       — Я боюсь, что никогда не узнаю… что это такое. Что меня выберут не из-за имени, не из-за крови дракона, не из-за земель. А просто… за то, что я есть. И что я в ответ смогу выбрать сама. Всё это — игра, и я устала быть призом.       Рука Бейлора, гладившая её волосы, замерла на мгновение. Всего на миг, но она почувствовала это напряжение, этот короткий, почти незаметный сбой в его бесконечном терпении. Потом его пальцы мягко вплелись в пряди, поддерживая её голову, не давая ей снова уйти в себя. Принц отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Луна, пробившаяся сквозь листву цитрусовых, выхватывала из темноты следы слёз на её щеках, дрожание губ, полные мучительного вопроса глаза, в которых отражалось всё небо.       — Твоё сердце — не приз, — сказал Бейлор, и его голос, обычно такой спокойный и текучий, теперь звучал серьёзнее обычного, в нём вибрировала какая-то новая, сдержанная сила, которую она никогда прежде не слышала. — Оно подобно королевству. И править в нём должен только тот, кто сочтёт его величайшим сокровищем, а не ключом к трону или ступенью к власти.       — Такого человека нет, — горько выдохнула она, пытаясь отвести взгляд, спрятаться за привычной маской безразличия, но он мягко положил палец под её подбородок, не позволяя сбежать, не давая ей спрятаться от правды.       — Ты ошибаешься, — произнёс он так тихо, что слова почти потонули в шуме прибоя и шелесте листьев. В его разноцветных глазах происходила борьба — долга, родства, страха и чего-то безмерно большего, что копилось годами и теперь, наконец, прорвалось сквозь все барьеры, сметая их, как приливная волна. В них не было прежнего спокойствия, той безмятежной глубины, к которой она привыкла. В них бушевал океан.       Он всё ещё держал её руку в своей. Его большой палец начал медленно, почти невесомо водить по её костяшкам, по внутренней стороне запястья, где пульс бился частой, безумной дробью, выдавая её с головой. Это больше не было утешением, скорее исследованием, признанием, шагом на ту тонкую грань, за которой уже не будет возврата.       — Бейлор, я… — начала она, но слова потерялись, растаяли на губах, когда он поднял её руку — не к губам для учтивого, рыцарского поцелуя — нет, это было бы слишком простои незначительно. Он лишь прижал её ладонь к своей груди, поверх сердца, и через ткань парадного дублета, через тонкое кружево рубашки она ощутила бешеный, сильный ритм, зеркально отражающий её собственный, сливающийся с ним в единую пульсацию.       — Чувствуешь? — прошептал он, и его дыхание стало чуть сбивчивым, горячим, касаясь её щеки. — Оно знает правду. А правда в том…       Он не договорил. Взгляд его упал на её губы — дрогнувшие, чуть приоткрытые от волнения, ещё солёные от слёз. Расстояние между ними, и без того малое, стало невыносимым. Оно гудело напряжением, как натянутая тетива перед выстрелом, как струна, на которой вот-вот зазвучит финальная нота.       Принцесса замерла. Весь мир сузился до тепла его руки, до биения его сердца под её ладонью, до его взгляда, который впервые приобрёл такую откровенную, красноречивую глубину, что у неё перехватило дыхание. Она вдруг поняла: всё, что было до этого момента — разговоры, улыбки, редкие мгновения понимания, — всё это было лишь прелюдией. А сейчас начиналось главное.       — И какая же она — правда? — выдохнула она, и в эти слова она вложила всё: надежду, страх, мольбу, ту самую любовь, которую не смела назвать даже в мыслях.       Он ответил без слов.       Его свободная рука медленно — так медленно, что у неё было целая вечность, чтобы отпрянуть, если бы она того захотела, — скользнула по её щеке, стирая с разгорячённой кожи влажные дорожки слёз. Пальцы коснулись виска, задержались на мгновение, словно запоминая биение пульса под тонкой кожей, затем скользнули на затылок, осторожно направляя её лицо к себе. Он двигался так, будто между ними пролегала не пара жалких сантиметров, а целая пропасть, которую требовалось преодолеть с осторожностью, достойной первых шагов по зыбкому льду. Его взгляд метался между её глазами и губами, и в этой немой мольбе читалось то, для чего слова всегда были слишком грубы: вопрос, разрешение, последняя грань, которую он не переступит без её на то воли.       Она не отстранилась. Ей такое было не под силу — да и не нужно было. Её веки дрогнули и медленно опустились в тот самый миг, когда его дыхание смешалось с её собственным — тёплое, чуть терпкое от выпитого вина, оставившего на губах едва уловимый фруктовый след. В этом движении навстречу было доверие, которое не знало разумных пределов, доверие, ломающее все защитные барьеры, выстроенные годами одиночества и боли.       Первый поцелуй не был пламенным и не был стремительным. Он был… неизбежным, как прилив, что веками подчиняется луне, не зная иного пути. Его губы коснулись уголка её рта — несмело, почти робко, словно он проверял последнюю, самую хрупкую грань дозволенного. А затем, не встретив сопротивления, а лишь услышав этот короткий, прерывистый вздох, вырвавшийся из глубины её груди, они обрели уверенность.       Это был поцелуй-исцеление. В нём растворились вся её боль, все её беспокойства, всё то, что она носила в себе так долго, что уже и забыла, каково это — быть пустой. Одиночество, страх, горечь — всё ушло, вытесненное мягкостью его губ, которые оказались одновременно нежными и настойчивыми, говорящими без слов всё то, что она так отчаянно жаждала услышать: «Ты не одна. Ты любима».       Она подалась вперёд, всем телом, без остатка, и её рука, ещё мгновение назад безвольно лежавшая на его груди, скользнула вверх, к его шее, пальцы вцепились в тёмные волосы на затылке, притягивая его ближе — настолько близко, чтобы исчез даже намёк на расстояние. Мир — этот проклятый пир, королевство, гнетущий долг, бесконечные планы, что плели для неё другие, — всё рухнуло и рассыпалось где-то далеко, за пределами этого клочка земли, этого тихого пляжа, этих рук, сжимающих её в объятиях, не желающих отпускать.       Они оторвались друг от друга одновременно, словно вынырнув на поверхность после долгого, головокружительного погружения. Лоб коснулся лба, дыхание — сбивчивое, горячее, перемешанное — путалось между ними, не желая расходиться. В его глазах сияло изумление — чистое, почти детское, смешанное с ослепительным, запретным счастьем, которое он, кажется, не смел примерять на себя до этого самого мгновения. В её — благоговейный ужас перед тем, что они только что совершили, и при этом ни капли сожаления. Только эхо свершившегося, томное и сладкое одновременно.       Тишина, повисшая между ними теперь, была совершенно иной. В ней не осталось ни тревоги, ни печали, ни того гнетущего чувства безысходности, что преследовало их ещё час назад. В ней был только гулкий, всё ещё не утихающий отзвук двух сердец, бьющихся в унисон, и немой вопрос, нависший над ними в солёном морском воздухе: «Что теперь?»