Я никому не скажу, что ты положила голову мне на колени в тот день

      Однажды вечером она явилась на порог покоев Бейлора с просьбой, которую сама же считала немыслимой. Именно такой ей тогда виделась её задача — абсолютно невозможной. Нелепой, глупой, безнадёжной. И всё же… несмотря на всю её абсурдность, именно в Бейлоре принцесса видела единственное спасение. Единственную лазейку в клетке, которую для неё выстроили с рождения, даже не спросив, хочет ли она в ней оставаться.       С самого детства её судьба была предрешена и не подлежала обсуждению — словно её мнения не существовало вовсе, словно она была бездушной оболочкой из плоти. Она появилась на свет двойняшкой Эйриона, и для всех вокруг это означало одно: они созданы друг для друга. Так было угодно традициям, так хотел отец, так будет — и точка. Никого не волновало, что принцесса, в отличие от брата и родителя, не вписалась в этот жестокий семейный узор. Она росла другой — с душой, которая сжималась от ужаса при одной мысли о том, что уготовано ей судьбой, с сердцем, которое отказывалось принимать навязанную роль. Она считала это низостью, настоящим предательством со стороны собственной крови: стать женой Эйриона, его собственностью, игрушкой в его постели, сосудом для его детей. Никогда. Снова и снова она повторяла это про себя, словно молитву, словно заклинание, способное изменить ход вещей. Никогда она не желала себе подобной участи — быть вещью в руках человека, которого не могла полюбить, которого почти боялась, чьё имя заставляло её внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел.       Но, как это часто бывает с теми, чьё мнение ничего не значит, её не спрашивали. Её словно не существовало как личности с правом голоса, с правом на собственные желания и страхи. Просто фигура на доске, которую передвинут, когда придёт время, не задумываясь, куда именно и какой ценой.       А она… она не была достаточно сильна, чтобы бороться. Так ей казалось долгие годы, так она убедила себя, потому что верить в собственную слабость было легче, чем признать, что весь мир против неё. Она не умела сражаться мечом, не умела перечить отцу, чей голос привыкла слышать лишь в виде приказов, не умела отстаивать себя перед братом-двойняшкой, который смотрел на неё уже как на свою добычу — с той холодной, собственнической уверенностью, от которой по коже бежали мурашки.       Но она оказалась достаточно отчаянной, чтобы пойти на унижение. Достаточно сломленной, чтобы рухнуть на колени перед собственным дядей и умолять его о защите, растоптав остатки гордости, которую так долго в себе берегла. Она слезно просила этого благородного, доброго, справедливого человека вступиться за неё перед всем королевством, пойти против воли её отца. Умоляла взять её в жёны, лишь бы не достаться Эйриону, лишь бы не стать той, кем её хотели видеть.       Никогда в жизни она не опускалась до подобных просьб. Никогда не позволяла себе быть настолько уязвимой перед кем-либо, обнажать свою душу, показывать весь тот страх, что копился годами. Она вообще редко обращалась к дяде за помощью — гордость не позволяла, да и казалось, что он, занятый государственными делами, погружённый в заботы о королевстве, не захочет знаться с сестрой Эйриона, которого наверняка презирал. В этом принцесса даже не сомневалась. И в этом презрении она видела свою единственную надежду.       Они были совершенно одни в его кабинете, когда она решилась на этот шаг. Принцесса специально выбрала поздний вечер, выждала момент, когда коридоры опустеют и лишь королевские гвардейцы будут бесшумно патрулировать галереи в поисках случайных нарушителей. Ей не нужны были свидетели её позора. Ничьи глаза, ничьи уши, кроме его.       Своим появлением она несказанно удивила Бейлора. Это читалось в едва заметном изгибе бровей, в том, как он на миг замер с книгой в руках, застыв посреди кабинета, словно не веря, что она здесь, в столь неурочный час. Но, как истинный наследный принц, привыкший ко всему и готовый к любому повороту, он быстро совладал с собой и принял её почти с распростёртыми объятиями, с истинно королевским радушием, в котором не было ни капли фальши. Он предложил ей кресло у камина — то самое, где любил сиживать сам, читая допоздна, — налил вина из графина, заботливо, по-родственному, как и подобает дяде, принимающему встревоженную племянницу. Однако его спокойные, неторопливые движения, эта показная безмятежность, этот ровный, ничего не выдающий голос лишь сильнее нервировали принцессу. Внутри неё всё кипело и сжималось от страха, пока она готовилась к главной битве в своей жизни — к схватке с собственной гордостью и с собственной семьёй, которую олицетворял сейчас сидящий напротив мужчина.       — Что привело тебя в мои покои в столь поздний час, племянница? — поинтересовался он, невзначай окинув её изучающим взглядом, в котором, впрочем, не было ни подозрительности, ни осуждения — лишь спокойное любопытство. Бейлор расположился напротив, и теперь они оба сидели у камина, а неровное пламя лизало их лица, выхватывая из полумрака то одну, то другую черту. Её лицо — молодое, безупречно красивое, но омрачённое залегшей под глазами тенью, свидетельницей бессонных ночей, проведённых в раздумьях. И его — тронутое мелкими морщинами, уставшее после долгого дня, но при этом удивительно умиротворённое, словно он давно принял всё, что дарит ему жизнь, и научился не роптать.       — Я… я вынуждена была прийти к вам, мой принц, — голос дрогнул, и она тут же потупила взгляд, уставившись в кубок с вином, где, как в мутном зеркале, колыхалось её собственное отражение — испуганное, потерянное, почти чужое.       — Что-то случилось? — его интонация была до того мягкой, почти убаюкивающей, что принцесса невольно задумалась: как ему удаётся одним лишь голосом вселять в неё это болезненное чувство комфорта, этот обманчивый покой, от которого хотелось разрыдаться и рассказать всё, без утайки? С ним хотелось говорить. Ему хотелось верить. И это пугало её едва ли не больше, чем предстоящее признание.       Она поджала губы, борясь с унижением, на которое была готова пойти, лишь бы отвертеться от ненавистного брака с Эйрионом. Внутри неё клокотала глухая злоба на весь белый свет, на это проклятое королевство, где правят мужчины и их прихоти, на собственную семью — за то, что поставили её в положение, где нет иного выхода, кроме как ползать на коленях и вымаливать милость.       — Случилось то, чего я всегда боялась, — на резком выдохе выпалила принцесса, наконец осмелившись поднять глаза. И тут же столкнулась с внимательным, участливым взглядом Бейлора — взглядом, в котором не было ни снисходительности, ни насмешки, ни того холодного равнодушия, к которому она привыкла. Он не торопил её, не выказывал ни удивления, ни тени неуважения к её смятению. Он ждал, позволяя ей собраться с мыслями, подобрать слова, которые давались с таким трудом, и он это видел. — Отец хочет выдать меня за Эйриона.       На кратчайший миг ей почудилось, будто лицо дяди омрачилось. Тень пробежала по его чертам — или ей только показалось? Может, это была всего лишь игра света, причудливая тень, отброшенная пляшущим пламенем, а может, то, что она так отчаянно хотела увидеть, выдавая желаемое за действительное?       В комнате повисло тягучее молчание, затишье, какое бывает только перед грозой или перед словами, которые невозможно взять обратно. Бейлор о чём-то напряжённо размышлял, его взгляд метнулся в сторону, вглубь камина, где угли догорали, рассыпаясь в пепел. А принцесса не знала, что ещё сказать и как продолжить разговор, который уже нельзя было прекратить и которого не было возможности избежать.       — Полагаю, Мейкар не спрашивал твоего мнения, — чуть растягивая слова, произнёс принц. Он провёл ладонью по короткой бороде, в которой уже вовсю серебрилась ранняя проседь — следствие лет, забот и, возможно, той тяжёлой ноши, что он нёс на своих плечах.       — Конечно же, нет, — горькие нотки прозвучали в её голосе отчётливо, с той резкой, неприкрытой обидой, что не укрылась от слуха Бейлора. Он настороженно поглядел на племянницу, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.       — Это в его духе, — странно, с какой-то надломленной печалью вздохнул Бейлор, и этот вздох вызвал в душе племянницы бурю противоречивых чувств. Она лихорадочно думала, догадался ли он уже об истинной причине её визита, читает ли её мысли так же легко, как открытую книгу, или же всё ещё принимает её за встревоженную племянницу, желающую лишь пожаловаться на отцовскую несправедливость. — Значит, ты не хочешь замуж за Эйриона… — мужчина задумчиво уставился в огонь, подперев голову рукой, и его профиль на мгновение стал похож на высеченное из камня изваяние — неподвижное, вечное.       В свете камина принцессе вдруг показалось, что он выглядит бесконечно уставшим, почти измождённым. Огонь бросал глубокие тени, подчёркивая его возраст, но это нисколько не умаляло его статности и привлекательности. Напротив, делало образ более величественным, надёжным. Он целыми днями занят государственными заботами, решает судьбы людей, выслушивает просителей, ведёт бесконечные советы, а теперь, даже в этот редкий свободный час, она докучает ему своими проблемами, своими девичьими страхами, такими мелкими на фоне того, чем он живёт. Ей стало неимоверно стыдно.       — Простите, что жалуюсь вам, — пробормотала она, вновь утыкаясь носом в кубок и делая маленький глоток, чтобы промочить внезапно пересохшее горло. Вино оказалось терпким, чуть пряным, и оно обожгло гортань, но не принесло облегчения.       — Нет нужды извиняться. Ты моя кровь, — заговорил он мягко и повернулся к ней всем корпусом, отставляя кубок в сторону, чтобы ничто не отвлекало его от разговора. — Моя племянница. Ты можешь прийти ко мне в любой момент, — заверил он её, и в его словах чувствовалась сила, та самая уверенность человека, привыкшего принимать решения и отвечать за них.       Она и забыла, когда в последний раз слышала столь ласковые слова в свой адрес. Перед взором внезапно возник образ почившей матери — тёплый, светлый, отпечатавшийся в памяти навечно, с её тихим голосом и мягкими руками, которые умели утешить лучше любых слов. Будь Дианна Дейн жива, думалось ей, вряд ли Мейкар посмел бы выдать дочь за Эйриона. Вряд ли мать позволила бы этому зверству свершиться, вряд ли промолчала бы, глядя, как её дитя толкают в объятия человека, чья натура внушала страх. Но матери не было, и теперь её единственной надеждой оставался этот уставший мужчина напротив — дядя, которого она почти не знала, но в чьей справедливости не смела усомниться.       — Мейкар бывает слеп, — вдруг произнёс Бейлор, не дожидаясь ответа принцессы. Голос его звучал так, словно он обращался не столько к ней, сколько к самому себе, к тем мыслям, что давно уже не давали ему покоя. Он не нуждался в её благодарности, не искал признания. Скорее считал своим долгом — долгом старшего, дяди, мужчины — напомнить ей о том, что в семье должны быть крепкие и доверительные отношения, что она не одна, что есть те, кто готов её выслушать и защитить. О том принципе, которым Мейкар старательно пренебрегал. — Он не видит в Эйрионе того, что видят все остальные.       Слова эти давались Бейлору непросто. Они казались ему неправильными, даже жестокими — говорить так о собственном племяннике, о сыне брата, пусть даже правда была горькой. Но всё же они были правдивы, а правду он привык ценить выше неловкости, выше придворных приличий, выше той лжи, что так часто звучала в королевских коридорах. Он признавал — и давно уже, — что сын Мейкара вышел скользким, жестоким типом, из тех, кто тешит своё эго за счёт унижения других. Бейлор не мог закрывать на это глаза. Его рыцарская натура, воспитанная на кодексе чести и достоинства, неизменно вскипала каждый раз, когда он становился свидетелем непотребных выходок племянника. Слишком часто он ловил на себе взгляд Эйриона — оценивающий, наглый, исподлобья, словно тот примерялся, как бы и его, Бейлора, унизить, да не решался пока. Он ему не по зубам. Но вот его сестра… беззащитная, оказавшаяся в полной власти того, кого боялась.       — Отец остаётся глух к моим просьбам отменить помолвку, а я… — принцесса в отчаянии замотала головой, и это движение вышло таким порывистым, что несколько светлых прядей выбились из длинной косы и упали на лицо, закрыв половину щеки. Она поставила кубок на пол, рядом с ножкой кресла, и теперь её руки, освободившись от ноши, беспомощно сжались в кулаки, побелевшие от напряжения. — Я не знаю, что мне делать.       Слова вырывались сами собой, почти без контроля, она говорила всё, что приходило в голову, лишь бы не молчать, лишь бы заполнить эту давящую, гнетущую тишину, которая, казалось, могла раздавить её. Говорила, не думая, не подбирая выражений, впервые за долгое время позволяя себе быть искренней до конца.       — Эйрион… Я ему не интересна, — горькая усмешка тронула её губы, но тут же исчезла, сменившись тем самым выражением обречённости, что так пугало Бейлора. — Но это не значит, что я в безопасности. Это не значит, что на брачном ложе он…       Она запнулась, судорожно сглотнула, избегая взгляда Бейлора, уставившись куда-то в сторону камина, где в ворохе углей догорало полено, рассыпаясь искрами. Горло сдавило, слова застревали в нём, не желая выходить наружу. Но она заставила себя продолжать, потому что если не сейчас, то никогда.       — Он не надругается надо мной и не причинит мне боли, — выдохнула она, и в этом «не» была и неуверенность, и затаённый, животный ужас. — Не значит.       Бейлор слушал. И, что было важнее, слышал. Слышал эту надтреснутость слышал дрожь, которую она так отчаянно пыталась задавить, и неподдельный страх, пробивавшийся сквозь каждое слово. Сердце его невольно сжималось при виде этой несчастной девушки, которую Мейкар, её отец, собственноручно обрёк на столь жалкую участь, даже не задумавшись, что творит с собственной кровью. Бейлор никогда не был особенно близок с племянницей — разница в возрасте, его вечная занятость, её положение при дворе, где у каждого были свои роли и свои маски, — всё это создавало дистанцию, которую он не думал преодолевать. Но порой, в редкие минуты, случались у них и ценные мгновения: когда он наставлял её в чём-то, давал совет или просто пытался помочь одним лишь присутствием, жестом, обронённым словом, тем самым почти незаметным участием, которое иногда важнее пафосных речей. Он знал: принцесса куда чувствительнее, чем позволяет себе показывать. Это читалось в её глазах — слишком выразительных для той маски равнодушия, которую она иногда надевала, как доспехи, чтобы не быть раненой. И в том, как светлые брови нервно дёргались, если что-то её печалило или тревожило. Вот как сейчас.       — Я… — Она почти всхлипнула, резко поднявшись с кресла. Движение вышло порывистым, неловким — она задела подолом край рядом стоящего столика, и кубок жалобно, тонко звякнул, описал неровный полукруг, но, к счастью, не упал, лишь вино плеснулось о край почти чёрной каплей на полированное дерево. Принцесса проглотила жалкую дрожь в голосе, пытаясь удержать остатки достоинства, те самые осколки гордости, что ещё не рассыпались в прах. А в следующее мгновение, словно повинуясь не столько разуму, сколько какому-то безотчётному порыву, рухнула перед дядей на колени.       Это вышло так внезапно, что Бейлор не успел даже шевельнуться. Её пальцы вцепились в полы его камзола, сжимая добротную, плотную ткань с силой утопающего, хватающегося за последнюю соломинку в бушующем море. Она уткнулась лицом ему в колено — горячим, влажным от слёз. И он на миг застыл, ощутив, как всё его тело напряглось от неожиданности, как мышцы свело той самой судорогой, что бывает лишь в бою, когда враг заходит с нежданной стороны. Он не ожидал такого. Чтобы принцесса, дочь его могучего брата, кровь дракона, вот так — на коленях, в слезах, вцепилась в него мёртвой хваткой, словно он был её последней надеждой.       — Я молю вас, мой принц… Дядя… Бейлор, — его имя слетело с её губ с особым, доселе не слыханным им оттенком, что заставило сердце биться быстрее, хотя разум ещё не понял, что случилось. — Возьмите лучше вы меня в жёны. Спасите меня. Уберегите. Слова слетали с губ часто, сбивчиво, она почти захлёбывалась ими, словно боялась, что если замолкнет хоть на мгновение, то уже никогда не сможет продолжить. Они вырывались из глубины, выплёскиваясь наружу горячим, неудержимым потоком. — Я погибну в браке с Эйрионом. Либо он меня убьёт, либо я сама оборву свою жизнь…       — Не говори подобного, — перебил он, и голос его, обычно спокойный, теперь прозвучал напряжённо. Тёплые руки накрыли её пальцы, всё ещё судорожно сжимавшие ткань его одежды. Принцесса подняла голову, взглянула снизу вверх на его хмурое лицо — и в этом взгляде он узрел столько надежды и страха одновременно, столько той самой беззащитной, обнажённой искренности, что Бейлор… Он не мог отказать.       — Ты… Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он медленно, словно давая ей возможность одуматься, словно проверяя, не мимолётная ли это прихоть. Его разноцветные глаза впивались в её лицо, изучая каждую черту, каждую морщинку, порожденную напряжением. — Уверена, что нет никого иного, кого ты видишь в роли своего супруга? Может, сын какого-нибудь лорда… Тот, кто сможет дать тебе то, чего я…       — Нет! — перебила она с такой яростью, с такой внезапной, почти пугающей силой, что он даже отшатнулся. В этом коротком, рубленом возгласе слышались боль и разочарование во всём мире. Бейлор понял: она уже думала об этом. Конечно, думала. Наверное, ей хотелось бы, чтобы такой нашёлся. Чтобы был где-то там, за горизонтом, молодой красивый лорд с открытым сердцем и честными намерениями, с руками, способными не только держать меч, но и обнимать, и защищать. Чтобы она могла познать любовь, привязанность, ту самую преданность, о которой шепчутся в девичьих и поют песни менестрели, ту самую, что заставляет сердце петь, а не сжиматься в комок. Но таких не было.       — Я уверена, — выдохнула она, вновь утыкаясь лицом в его колени, но в голосе ее прозвучала внезапно твёрдость, что появляется у человека, который уже ничего не боится, потому что терять ему нечего. — Только вы можете спасти меня. Я буду хорошей женой, я… я не буду вам обузой, только не отдавайте меня ему.       В следующий миг она почувствовала, как руки Бейлора осторожно, но настойчиво приподнимают её голову за подбородок. Его пальцы легли на её мокрые от слёз щёки. Она позволила — не могла не позволить, — и встретилась взглядом с его глазами, в которых теперь плескалось что-то такое, отчего слёзы, уже успевшие оставить мокрые дорожки на щеках, покатились с новой, неудержимой силой. Бейлор всматривался в её лицо, изучал, словно видел впервые — и, может, так оно и было. Впервые он видел её не как племянницу, не как сестру Эйриона, не как ещё одну фигуру на придворной доске, а как живую, отчаянную девушку, готовую на всё ради спасения, готовую отдать себя в руки мужчины, которого почти не знала, лишь бы не достаться тому, кого боялась и ненавидела.       — Тогда… будь по-твоему, — вынес он наконец вердикт.       Он наклонился и поцеловал её в лоб со всей нежностью, на которую был сейчас способен, словно скрепляя этим жестом нерушимый договор.       Принцесса замерла, не веря. Она не думала, что он примет решение столь стремительно, не думала, что всё произойдёт так просто, так быстро, так… легко. Предполагала, что ему понадобится время — дни, может быть, недели, — чтобы всё обдумать, взвесить, посоветоваться с королём или просто привыкнуть к мысли, переварить её. Но вот так просто, глядя ей в глаза, сказать «да»… Что-то тёплое разлилось вдруг по телу, расходясь откуда-то из груди приятной, непознанной ранее волной. Облегчение? Нет, рано ещё для облегчения. Но надежда… да, именно она.       — Я спасу тебя от Эйриона, — подтвердил Бейлор, словно читая её сомнения, словно чувствуя, что она ещё не до конца осознала случившееся. Но тут же лицо его омрачилось, морщины на лбу залегли глубже, и он с сожалением, почти с горечью, поджал губы. — Но понимаешь ли ты, что брак будет неполноценен?       Он смотрел на неё с особой, горькой нежностью, с какой смотрят на что-то прекрасное, но недоступное. Понимал: такая юная, красивая особа наверняка мечтала о любви, о страсти, о том, чтобы быть желанной и любимой, чтобы муж смотрел на неё с вожделением, а не с отеческой заботой. Мечтала о тех самых ночах, о которых шепчутся фрейлины, о той самой связи, что превращает двух людей в единое целое. А он… он не мог ей этого дать. Не мог предложить ничего, кроме защиты и честного имени, кроме своего слова и своего положения. И эта мысль ранила сильнее, чем он готов был признаться даже самому себе.       — Понимаю. — Она смотрела на него заворожённо — на его лицо, освещённое отблесками камина, на необычные глаза, в которых плясали те же огоньки, что и в настоящем пламени, на его усталое, но такое вселяющее доверие лицо. В этот миг он казался ей не просто дядей, не просто наследным принцем, не просто человеком, а спасителем, рыцарем из старых легенд, сошедшим со страниц пыльных фолиантов, которые она тайком читала по ночам, прячась от септы. — Я готова к этому, — добавила она, вкладывая в эти слова всю уверенность, на которую только была способна сейчас, всю ту отчаянную, почти безумную веру в то, что этот мужчина сможет сделать её жизнь иной. В этот момент — когда она стояла на коленях, когда слезно умоляла его, когда почувствовала его руки на своём лице и получила заветное «да» — она действительно была готова на всё. На всё, что угодно, лишь бы не возвращаться в клетку.       Бейлор кивнул, принимая её ответ. В его взгляде мелькнуло то ли одобрение, то ли печаль, то ли тень сомнения, которое он тут же отогнал прочь, словно назойливое насекомое. В конце концов, решение принято. И отступать уже нельзя, даже если где-то в глубине души зашевелился червь неуверенности: а правильно ли он поступает? Не обрекает ли её на другую, пусть и иную, но всё же несвободу? Но глядя на её лицо — просветлённое, освобождённое от того гнёта, что давил на него все эти минуты, — он не мог пожалеть о сказанном.       — Тогда вставай, — произнес он, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться с колен. И она, сама не зная почему, почувствовала себя в безопасности, когда её пальцы коснулись его. — Нам предстоит многое обсудить. И… — он запнулся, подбирая слова, которые не ранили бы её, но и не давали ложных надежд, — готовься к тому, что лёгким этот путь не будет. Но я дал тебе слово — и я его сдержу.       Принцесса, опираясь на его руку, поднялась, всё ещё чувствуя дрожь в коленях. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, стараясь привести себя в порядок, вернуть лицу то спокойное выражение, которое подобало принцессе драконьей крови. Перед ней стоял человек, который только что изменил всю её судьбу одним лишь словом. И, глядя на него сейчас, в полумраке его кабинета, при свете догорающего камина, она впервые за долгое время позволила себе поверить: возможно, всё и правда будет хорошо.       Завершилась свадебная церемония — чинная, торжественная, с положенными клятвами перед семерыми, с благословением септона и чужими, любопытствующими взглядами, которые прожигали её спину на протяжении всей службы. Отгремел и свадебный пир со всеми его поздравлениями, вымученными улыбками и тостами, которые принцесса почти не слышала, потому что внутри у неё всё пело и ликовало: свершилось. Навсегда покончено с идеей о браке с Эйрионом, навсегда забыт тот липкий, леденящий душу страх, что преследовал её столько лун, заставляя просыпаться по ночам в холодном поту. Она спасена. Бейлор сдержал слово, как и обещал — без колебаний, не дав ей усомниться в его решении.       Теперь он, как и подобает мужу, вошёл в её покои в эту первую брачную ночь.       Служанка как раз расчёсывала длинные светлые волосы принцессы, поправляла тонкую ткань ночной сорочки — почти невесомую, расшитую у ворота мелкими жемчужинами, — когда замерла, увидев наследного принца на пороге. Гребень дрогнул в её руке, едва не выпав, но она быстро оправилась, присела в глубоком поклоне и, повинуясь короткому кивку Бейлора, бесшумно скользнула за дверь, оставив новоиспечённых супругов наедине с этой странной, непривычной тишиной.       Принцесса — омытая, благоухающая ароматическим маслом с запахом лаванды и жасмина, которым служанки старательно натирали её кожу, хотя сама она прекрасно понимала, что все эти приготовления ни к чему, ведь Бейлор её не тронет, — так и осталась сидеть на краю кровати. Пальцы сами собой сжались в кулаки, вцепившись в прохладный шёлк покрывала, будто оно могло стать якорем в этом море новых, незнакомых ощущений. Она не решалась лечь, не решалась даже повернуть голову, только слушала.       Слушала, как позади неё Бейлор расстёгивает заклёпки на тяжёлом парадном камзоле, как развязывает шнуровку на рукавах, как с тихим стуком опускается на стол знак Десницы — эту изящную брошь в виде ладони, которую он носил с достоинством, но без видимой охоты. В этих звуках не было ни спешки, ни нервозности, ни торопливости, которую она ожидала бы от другого мужчины. Размеренные, спокойные, убаюкивающие. Она почти не дышала, вслушиваясь, и с удивлением замечала, как её собственное сердце, ещё недавно готовое выпрыгнуть из груди, постепенно успокаивается, замедляя свой бешеный бег. С ним было… спокойно, и ей это нравилось. Пугающе, но нравилось.       Шаги приблизились, замерли у другой стороны массивной кровати под тяжёлым балдахином из тёмного бархата, расшитого золотыми драконами. Она почувствовала, как прогибается матрас под его весом, как шуршит тяжёлое одеяло, как приминаются подушки под его головой. Он лёг. Просто лёг по другую сторону этого широкого ложа, которое сейчас казалось ей бескрайним морем, разделяющим два совершенно разных континента.       Бейлор мог бы и не приходить, мог бы сослаться на усталость, на неотложные дела, на что угодно — она бы поняла, она была готова к этому, она даже ждала этого, настроившись на ночь в одиночестве. Но он всё-таки пришёл. Сделал это не ради неё, она знала, ради приличий. Чтобы слухи о том, что брак не был консумирован, не поползли по замку, не достигли ушей Эйриона, не дали ему повода усомниться в законности их союза и, чего доброго, не попытались оспорить. Бейлор просчитывал шаги наперёд, он всегда умел заглядывать в будущее, видеть те ходы, которые другим казались неочевидными. И сейчас он обеспечивал её безопасность самым надёжным способом— видимостью настоящего брака.       Скользя взглядом по хрупкой девичьей фигуре, облачённой в легчайшую ткань, что почти не скрывала очертаний её тела, делая её ещё более беззащитной и уязвимой, Бейлор невольно вспомнил другую ночь, другую женщину. Его первую жену. Казалось, это было так давно… в иной жизни. Он и не предполагал, что судьба подарит ему второй брак. Да не с кем-нибудь, а с собственной племянницей, и не по любви, а по велению долга и сострадания. Благородная цель — спасти её от жестокости Эйриона, от того брака, который стал бы для неё медленной казнью. Но, спасая от одной ловушки, он, сам того не желая, заманил её в другую. В ловушку, где по-прежнему нет места любви, есть только долг, честь и уважение.       — Ложись спать, — тихо произнёс он, нарушая тишину, и принцесса вздрогнула, будто очнувшись от глубокого забытья.       Она обернулась через плечо — глаза большие, тёмные в полумраке, в них плескалось что-то, чего он не смог разобрать. Удивление? Благодарность? Страх? А может быть, разочарование? Но она послушно кивнула и, отпустив столбик балдахина, за который держалась, не замечая того, скользнула под одеяло, забираясь с головой почти до самого носа. Укуталась, как ребёнок, что прячется от ночных кошмаров, оставляя снаружи лишь тонкую полоску лба да пряди светлых волос, рассыпавшихся по подушке.       Бейлору это показалось по-детски трогательным, почти умилительным, но улыбку он спрятал, отвернувшись на другой бок, чтобы она не увидела то, что может быть истолковано превратно. Пожелал спокойной ночи — сухо, ровно, как желают её случайным знакомым, встреченным в коридорах замка. Закрыл глаза и постарался уснуть, отгоняя мысли о том, как неестественно всё это, как фальшиво, и как долго ещё им предстоит играть этот спектакль перед всем королевством.       Утро встретило их серым, безрадостным светом, сочащимся сквозь тяжёлые шторы, и той самой неловкостью. Первая совместная трапеза прошла почти в полном молчании — лишь тихий звон ложек о край тарелок да осторожное дыхание, которое оба старались сделать как можно незаметнее. Оба отводили взгляды, оба чувствовали: что-то во всей этой утренней картине неправильно. Слишком тихо, слишком церемонно, слишком похоже на театр, где каждый играет роль, не зная текста и не смея импровизировать. Здесь не было жизни.       — Ещё раз спасибо за всё, что вы для меня сделали, — вымолвила наконец принцесса, теребя край скатерти, сворачивая его в тонкую трубочку и тут же расправляя обратно, не зная, что ещё сказать. Слова казались плоскими, пустыми, не вмещающими и малой доли того, что она чувствовала, но других она не находила, и от этого становилось ещё более неловко.       — Ты уже это говорила, — отозвался Бейлор без тени упрёка. Он отставил пустую чашу, провёл ладонью по бороде и поднялся из-за стола, собираясь продолжить свой день, полный забот, в которые ей не было доступа. — Постарайся чувствовать себя свободно. Я не стану тебя ни в чём ограничивать.       Свободно? Она проводила его взглядом до двери и ещё долго смотрела на резные створки, что затворились за ним. Странное слово — свобода. Что оно вообще значит? Она никогда не знала этого чувства, хоть и мечтала о нём с тех самых пор, когда была маленькой девочкой и ненавидела уроки надоедливой септы, но послушно их посещала, потому что так велел отец. Сколько она себя помнила, она всегда исполняла то, что велят. Иногда, очень редко, решалась отстоять своё мнение, но эти попытки разбивались о неприступную стену, имя которой Эйрион. Брат не терпел неповиновения, отец не слушал, мать… матери не стало слишком рано, оставив её без защиты и голоса, который мог бы в любой миг сказать: «Оставьте девочку в покое».       С другими братьями было легче. Дэйрон, вечно пьяный и беспечный, но по-своему добрый, иногда обнимал её за плечи и говорил: «Не вешай нос, сестрёнка». Эгг, совсем ещё мальчишка, смотрел на неё с обожанием и доверял свои маленькие тайны, которые никто другой не хотел слушать. А ее сестры… Что ж, они были ей хорошими подругами. И все они напоминали ей, что она всё-таки любима. Но даже с ними она не чувствовала себя свободной. Всегда — сестра, кузина, племянница, принцесса, а теперь вот жена. До брака с Бейлором она пересекалась с ним редко, лишь на обязательных семейных сборах, где они обменивались парой вежливых фраз и расходились по разным концам зала. Теперь встречи участились, но она бы не назвала их постоянными. Ей оказывали внимание, подобающее второй жене наследного принца: слуги кланялись чуть ниже, портные приносили новые ткани, кухня присылала лучшие блюда, и всё это было… правильно. Всё было так, как должно быть. Её перестал беспокоить вечно всем недовольный Мейкар, который так и не посмел перечить воле старшего брата, хоть и кривился. Даже Эйрион, казалось, отстранился — видимо, решил, что сестра теперь под защитой доблестного Бейлора, и связываться с дядей себе дороже.       Но в покоях по-прежнему было пусто. Он появлялся редко, всегда занятый, всегда с бумагами или на совете, всегда с тем сосредоточенным, усталым лицом, которое она запоминала всё лучше с каждым разом. Они сталкивались в коридорах, обменивались парой дежурных фраз и расходились. Иногда он заходил пожелать спокойной ночи — коротко, с порога, не переступая невидимой черты, и уходил к себе, оставляя её одну с мыслями, которые не смели обрести форму. Всё было чинно, прилично и бесконечно одиноко.       Однажды, в один из таких серых, тягучих дней, когда время, казалось, застыло, она забрела в библиотеку.       Принцесса опустилась прямо на пол у камина, в котором давно никто не разводил огонь, и, никем не замеченная, листала страницы старого фолианта, найденного на нижней полке. Баллады о рыцарях с чудесными иллюстрациями, выцветшими, но всё ещё прекрасными в своей наивной, сказочной красоте. Она увлеклась, забыв о времени, о том, что скоро подадут обед, о том, что её могут хватиться, — она просто читала, водя пальцем по строкам, шевеля губами, как в детстве, когда никто не видел. И не заметила, как за окнами солнце склонилось к закату, окрасив пыльный воздух в густой, медовый цвет.       Бейлор застал её врасплох.       Он вошёл тихо — наверное, тоже за какой-нибудь книгой, — и замер в дверях, увидев эту картину: его юная жена сидит на полу, подобрав под себя ноги, в простом домашнем платье, без тех украшений, что она носила при дворе, растрёпанная, с тонкой полоской пыли на рукаве, и с таким упоением водит пальцем по пожелтевшим страницам, что даже не слышит его шагов. Камин не горел, но в комнате было тепло — тепло от этого предзакатного золота, что лилось в высокие окна, окутывая её фигуру сиянием.       Он узнал книгу. Читал её сам когда-то, в молодости, ещё до первой женитьбы, когда верил, что рыцари и вправду спасают принцесс, а добро всегда побеждает зло. Забытая баллада о любви и верности, о подвигах и жертвах, о том, что настоящее чувство сильнее любых преград. Сейчас она показалась бы ему наивной, но глядя на то, как его жена заворожённо следит за историей, он вдруг почувствовал, что эта наивность — не порок, а, может быть, единственное, что ещё сохранило в этом мире красоту.       И тогда, в тот миг, в библиотеке, залитой предзакатным золотом, Бейлор не побрезговал опуститься рядом с ней прямо на пыльный пол, не думая о том, что запачкает дорогой камзол, что кто-то из слуг может зайти и увидеть наследного принца сидящим на полу, как мальчишку. Она вздрогнула, испуганно вскинулась, в глазах заметалась тревога — не нарушила ли чего, не сделала ли что не так, не осквернила ли своим присутствием его личное пространство? Но он лишь спросил, чуть наклонив голову:       — Нравится?       Она не сразу нашлась что ответить, застыв с приоткрытым ртом, а потом робко кивнула и, видя, что он не уходит и не гневается, даже, кажется, чуть заинтересован, осмелилась показать ему понравившуюся иллюстрацию.       И начался разговор.       Они говорили о балладе, о героях, о том, что автор, видимо, сам никогда не держал меча, потому что описал битву совсем не так, как оно бывает на самом деле. Она возражала с неожиданным жаром: но ведь это не учебник по фехтованию, это сказание о чувствах, и здесь важнее не то, как именно герой рубит врага, а то, зачем он это делает. Он улыбнулся этой наивности — и в то же время той глубине, что за ней крылась. В душе он согласился, хотя и не признал этого вслух. Потом она напомнила ему детали сюжета, которые он успел забыть за прошедшие годы, и через несколько минут оба уже спорили о мотивах главного героя — горячо, увлечённо, как старые друзья, как два человека, которые вдруг обнаружили, что говорят на одном языке.       В тот момент, в том случайном, никем не запланированном разговоре, оба почувствовали то, чего раньше между ними не было: понимание. Общие интересы, способность слышать друг друга, не перебивая, не навязывая своё. Бейлор смотрел на неё и видел не просто дочь Мейкара, не просто жену по долгу, а начитанную, тонко чувствующую женщину, способную мыслить объёмно и нестандартно. Нет, он и раньше не сомневался в её уме — но сейчас убедился с новой силой.       А принцесса в тот же миг испытывала глубокую признательность, смешанную с чем-то более сокровенным. За то, что он остался. Сел рядом с ней на этот холодный пол, посреди пыльных стеллажей с тяжёлыми томами, и просто разговаривал. Не поучал, не оценивал, не спешил уйти, не смотрел на неё как на обузу, от которой надо поскорее избавиться. Беседовал с ней как с равной. Давно, очень давно у неё не было такого целостного, настоящего разговора — не с братьями, не с фрейлинами, не с отцом. В груди словно что-то оттаяло.       Они проговорили до темноты, пока за окнами не сгустились сумерки и слуга не пришёл звать Бейлора к ужину с какими-то важными лордами, дожидавшимися его в малой зале. Он поднялся нехотя, стряхнул пыль с камзола и, уже на пороге, обернулся:       — Как-нибудь продолжим.       И ушёл, оставив её сидеть на полу, прижимать к груди старую книгу и впервые за долгое время улыбаться не потому, что надо, а потому что внутри разливалось тепло, которого она не знала прежде.       После того вечера разговоры стали даваться им легче. То, что поначалу требовало усилий и мучительного преодоления неловкости, теперь текло само собой. Бейлор, сам того не осознавая, начал подсознательно искать её внимания. Ловил себя на том, что во время заседаний совета думает не о докладах мастеров и не о спорах лордов, а о том, что скажет ей вечером за ужином. Что она сегодня читает? Не грустит ли одна в своих покоях? Не нуждается ли в его обществе — в том самом обществе, которого он так старательно избегал все эти недели, боясь нарушить ту шаткую, непривычную границу, что установилась между ними?       И в этих мыслях, неожиданных и немного пугающих, он вдруг понял: они больше не чужие. Между ними появилось что-то настоящее.       В её комнатах стали появляться небольшие, но значимые подарки. Сначала это были цветы — простые полевые, что росли за стенами замка, но служанка приносила их с таким торжественным видом, будто это была драгоценность, достойная королевской сокровищницы: «От его высочества, госпожа». Потом — книга, та самая, о которой они говорили в библиотеке, но в новом, красивом переплёте из тёмной кожи с тиснёным драконом на обложке. Потом — серьги с нежными жемчужинами, которые, как он сказал через служанку, отлично подходили под цвет её локонов, и она, надев их перед зеркалом, не смогла сдержать улыбки — так точно он угадал.       Она почувствовала — что-то изменилось. Но никто из них не понимал — что именно. Не смел назвать это чувство по имени, боясь спугнуть ту хрупкую, едва зародившуюся нежность, что пробивалась сквозь трещины в их вынужденном союзе.       Они стали чаще разделять трапезы. Сначала это были редкие ужины, когда он, освободившись от забот, заглядывал к ней «проведать, как идут дела». Потом к ужинам добавились завтраки — короткие, но душевные, когда они начинали день за одним столом, и она впервые видела его не отягощённым государственными думами, а просто — задумчивым, иногда чуть рассеянным. А потом уже и обеды, если позволяли дела, и даже если не позволяли — Бейлор всё равно находил время. Он старался ввести это в привычку — приходить к ней, садиться напротив, смотреть, как она ест, как морщит нос, если блюдо пересолено, как улыбается, когда приносят десерт. И он приходил всегда. Даже если в кабинете громоздились горы пергаментов, ожидавших подписи, даже если лорды ждали аудиенции, даже если он валился с ног от усталости после долгого заседания совета.       Он не говорил ей об этом — что откладывает дела ради неё. Не хотел, чтобы она чувствовала себя обязанной, не хотел грузить её своим выбором. Но она узнала. Случайно — от служанки, обмолвившейся, что его высочество перенёс встречу с послами ради обеда с госпожой. И это открытие заставило её сердце зайтись скорым, почти испуганным ритмом, а душу — замереть и запеть одновременно. Он откладывал ради неё свои дела. Государственные дела, ради которых жил, которыми дышал, ради которых, казалось, был создан. Это несомненно что-то значило.       Бейлор находил компанию племянницы всё более приятной. Сначала она была молчалива, робка, боялась лишнего слова — сказывались годы жизни рядом с Эйрионом, где каждое неосторожное высказывание могло обернуться насмешкой или унижением. Но постепенно, чувствуя его искренний интерес и полное отсутствие осуждения, она начала раскрываться. Подобно цветку, что долго рос в тени и наконец потянулся к тёплому солнцу, она распускала лепестки своей души один за другим, и Бейлор с затаённым восхищением наблюдал за этой переменой. Их разговоры набирали обороты, становясь всё длиннее, всё откровеннее. Они уже не замечали, как летит время, смеясь над проделками маленького Эгга, который умудрился запустить лягушку в покои Мейкара, и тот вскочил из-за стола, чертыхаясь на чём свет стоит. Вспоминали о том, как Дэйрон на одном из пиров послал какого-то заезжего лорда к чёртовой матери — так громогласно и прямолинейно, что весь зал замер, а лорд, побагровев, ретировался быстрее ветра, а потом долго ходили слухи, что тот лорд покинул столицу в тот же вечер. Говорили даже об успехах Валарра в фехтовании, о том, как он с каждым днём всё лучше управляется с мечом. А иногда Бейлор рассказывал о случаях из своей молодости. О походах, о первой масштабной битве, где он, ещё зелёный юнец, впервые услышал свист стрел над головой и понял, что смерть — это не просто слово из книг. О том, как однажды чуть не утонул в реке, спасая тонущего мальчишку, и спас ведь, но сам потом три дня откашливал воду. Принцесса слушала, затаив дыхание, вслушиваясь в каждое слово, всматриваясь в меняющиеся выражения лица. Ей хотелось узнать о нём больше, понять лучше. Каждая история приоткрывала новую грань этого человека — благородного, сильного, но при этом такого ранимого внутри, такого одинокого в своей постоянной заботе о других.       А потом Бейлор уехал.       В Королевскую Гавань пришло известие о большом турнире в одном из южных лордств. Присутствие кого-то из королевского дома было необходимо — дань уважения вассалам, политический жест, укрепление связей, которые всегда держались на личном участии. Обычно на такое ездил сам Дэйрон, но король занемог, и выбор пал на Бейлора. И вот уже наследный принц, облачённый в дорожный плащ, стоял во внутреннем дворе, отдавая последние распоряжения, проверяя, как затянуты подпруги, как уложены тюки.       Она смотрела на него из окна своих покоев, скрываясь за шторой, чтобы он не увидел её лица, не прочёл в нём того, что она сама боялась признать. Сердце щемило от непонятной, тягучей тоски. Всего на пару недель, говорил он ей накануне, зайдя пожелать спокойной ночи — дольше, чем обычно, задержавшись на пороге. Всего на пару недель. Но почему тогда внутри такая пустота, будто его увозят навсегда?       Первые дни она пыталась занять себя книгами, прогулками по замковому саду, общением с Эггом, который всё ещё прибегал к ней с мальчишескими секретами. Но покои казались опустевшими, хотя мебель стояла на своих местах, а камин исправно грел комнату. Вечера приходилось делить с самой собой, и тишина давила на уши, напоминая о том, как легко и свободно текли разговоры, когда он был рядом. Она ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, вздрагивает, когда скрипит дверь, и каждый раз разочарованно выдыхает, видя служанку или посыльного с бумагами, которые Бейлор велел передать ей — письма, короткие, сухие, но от этого не менее драгоценные. Он писал, что турнир идёт своим чередом, что он здоров, что скоро вернётся. И этих строк хватало ей, чтобы дожить до следующего дня.       Потом пришёл Эйрион.       Она не ждала его. После свадьбы брат держался отстранённо, будто забыл о её существовании, будто она перестала для него быть той самой фигурой, которую он считал своей собственностью. И теперь, когда она сидела в кресле у камина, пытаясь читать, но мыслями уносясь далеко на юг, где сейчас её муж, вероятно, бился на турнирном копье или пировал с лордами, — дверь распахнулась без стука, с наглой бесцеремонностью, знакомой ей.       Эйрион вошёл, как входит хозяин в собственную спальню — уверенно, не спрашивая разрешения, не считаясь с тем, что это покои не его. Наглый, самоуверенный, с той самой кривой, маслянистой усмешкой, от которой у неё всегда холодела спина и подгибались колени. Он знал, что Бейлора нет. Знал, что она одна. Знал — и поспешил сделать свой ход. Подлый, жестокий ход, рассчитанный на то, чтобы уязвить, ранить, напомнить: никуда ты не денешься, сестричка, даже под крылом доблестного дядюшки. Ты всегда будешь моей.       — Скучаешь? — спросил он, не здороваясь, не спрашивая разрешения войти. Просто перешагнул порог и остановился посреди комнаты, уперев руки в бока, оглядываясь с таким видом, будто оценивал своё, отнятое имущество. — Я слышал, наш дядюшка оставил тебя одну. Как неосмотрительно с его стороны.       Она встала, чувствуя, как дрожат колени, как ватные ноги едва держат её, но стараясь не показывать страха. Книга выпала из рук, стукнувшись о ковёр, и этот звук показался ей оглушительным.       Эйрион хотел наложить на неё руки, показать, что она по-прежнему может принадлежать ему, что никакой брак, никакой Бейлор не сможет его остановить. Он злился, что её у него забрали, хотя никаких чувств между ними никогда не было и быть не могло — только право сильного, только то омерзительное чувство собственности, что жгло его изнутри. Но сам факт того, что ему не досталось то, что по праву, как он считал, принадлежало ему… Выводил его из себя, застилал глаза красной пеленой.       Но он был труслив. Поэтому и решился на этот шаг только сейчас, узнав, что дяди нет, что Бейлор далеко.       Она не могла ему сопротивляться — пыталась. Изо всех сил, вцепившись в его плечи, отталкивая, вырываясь. Но её сил не хватало против его звериной ярости, и когда Эйрион уже повалил её на ложе, где всего пару недель назад они вместе с Бейлором спали впервые после брачной ночи — он на своей половине, она на своей, разделённые невидимой чертой, — она уже молилась всем богам, старым и новым, мысленно звала супруга на помощь, сжимаясь в комок под тяжестью чужого, ненавистного тела.       Но помощь пришла, откуда никто не ждал.       Дэйрон, ведомый беспокойным сном или, может, тем самым внутренним чутьём, что иногда просыпается в самых беспечных, — всегда пьяный, вечно смеющийся, ни во что не вмешивающийся Дэйрон, но сейчас, по какой-то неведомой милости, трезвый, как стеклышко, — ворвался в сестринские покои. Увидел происходящее — и словно бес вселился в него. Он оттащил младшего брата от сестры с неведомой ранее силой, между ними почти что завязалась драка — рык, тумаки, удары, — но Эйрион, поняв, что планы нарушены, что свидетели, что удача отвернулась, отступил первым. Отряхнулся, зло сплюнул, бросил на сестру взгляд, полный ненависти, и вышел вон, не закрыв за собой двери.       Дэйрон же, тяжело дыша, растерянный, сам не свой, не притрагиваясь к сестре, чтобы не испугать её ещё больше, впервые за долгое время сказал твёрдо, без тени своей обычной легкомысленности:       — Я напишу Бейлору. Всё расскажу.       Принцесса, всё ещё дрожащая, сидящая на краю кровати, вцепившись в покрывало, отрицательно замотала головой, глотая слёзы. «Не надо, не нужно, он и так занят, не стоит его беспокоить, я не хочу быть обузой, я справлюсь, я…»       Но Дэйрон был непоколебим на сей раз. В его глазах горела непривычная решимость, которую она никогда прежде не видела.       — Это не обсуждается, — отрезал он. — Бейлор должен знать.       Той же ночью из Королевской Гавани вылетел ворон, к турнирным полям, где Бейлор, даже не подозревая о случившемся, поднимал кубок в честь очередного победителя. В послании было всего несколько строк, нацарапанных рукой Дэйрона — торопливо, с кляксами, непривычно серьёзным почерком: «Эйрион приходил к ней. Она в безопасности, но нуждается в тебе. Возвращайся».       А в покоях принцессы, оставшись одна, она сидела у камина, обхватив себя руками, и смотрела на огонь. Пламя лизало поленья, рассыпая искры, и в этом живом, танцующем свете она вдруг увидела себя — не прежнюю, испуганную, сломленную, а ту, что перестала бояться. Впервые за долгое время она чувствовала не просто страх, но и злость.       Она больше не будет жертвой. Она дождётся Бейлора и скажет ему всё. Всё, что поняла за эти дни одиночества, что выстрадала в бессонные ночи, что осознала, глядя на пустующее место за столом.       Она любит его. Любит как мужчину, которого хочет видеть рядом всегда — каждое утро, каждый вечер, каждую минуту. И если Эйрион думает, что сможет запугать её, что сможет сломать — он ошибается. Он не получит больше ни единой слезы, ни единого взгляда, полного страха. Пусть идёт к своим приспешникам и тонет в собственной злобе. Ей больше нет до него дела.       Бейлора словно принесло ветром. Не ветром даже — ураганом, что ворвался в её тихую гавань, ломая все преграды на пути. Он примчался ранним утром, когда солнце едва окрасило горизонт бледной позолотой, а в коридорах ещё горели ночные светильники, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени. Лошадь под ним, как шептались потом на конюшне, едва не пала — загнал, не жалея, гнал всю ночь напролёт, лишь бы быстрее, лишь бы успеть, лишь бы увидеть, убедиться, что с ней всё хорошо. И теперь он стоял в дверях её спальни, тяжело дыша, в дорожной пыли, покрывшей серым налётом тёмный плащ и сапоги, с посеревшим от бессонницы и тревоги лицом, на котором резче обычного проступали морщины.       Она только открыла глаза, а он уже был здесь. Заполнил собой всё пространство её покоев, вытеснил утреннюю тишину, холод, одиночество, тот страх, что всё ещё прятался по углам. Девушка приподнялась на локтях, моргая спросонья, не веря своим глазам, думая, что это очередной сон, жестокий обман уставшего сознания. А он уже опустился перед её постелью на колени — прямо на каменный пол, не заботясь об удобстве и о том, что сам он с ног валится от усталости, что одежда пропитана ночной сыростью, а мышцы ноют от бешеной скачки. Опустился и смотрел теперь на неё снизу вверх.       — Прости меня, — выдохнул он, и голос его, всегда такой уверенный, твёрдый, сейчас подрагивал. — Прости, что оставил тебя. Что не взял с собой…       Она не дала ему договорить. Села в постели, отбросив одеяло, и сама потянулась к нему, обхватив ладонями его лицо. Он даже не привёл себя в порядок, мчался как был, не думая ни о чём, кроме одного. Кожа была прохладной с дороги, но это был он. Живой, настоящий. Здесь, с ней. Их лбы соприкоснулись, и этот жест — такой простой, такой интимный, такой отчаянно необходимый — был красноречивее любых слов.       — Ты вернулся, — только и смогла вымолвить она. — Ты вернулся ко мне.       — Ты звала, — ответил он тихонько и так естественно, будто это было самым очевидным в мире делом — примчаться к жене по первому зову. Будто не было турнира, не было сотен миль, не было усталости.       Их пальцы переплелись сами собой. Её тонкие, дрожащие, с холодеющими кончиками — и его сильные, но сейчас такие же неуверенные, будто он впервые в жизни не знал, куда деть эту силу, как сделать так, чтобы не причинить боли. А потом она подалась вперёд, сползая с кровати прямо в его объятия, и он принял её, прижал к груди так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится, превратится в утренний туман, стоило лишь ослабить хватку. Так крепко, что она почувствовала, как бьётся его сердце — часто-часто, неспокойно, в унисон с её собственным.       В этих объятиях чувствовалось всё. Его боль от того, что не уберёг, что позволил случиться непоправимому, что его слово, его защита, его присутствие оказались недостаточными. Её страх, что до сих пор леденил кровь. Прощение, которое не требовало слов, потому что было дано ещё до того, как он переступил порог. И любовь, что росла между ними всё это время, которая уже проросла так глубоко, что вырвать её было невозможно, не разрушив себя.       Она уткнулась лицом в шею, вдыхая его запах — запах жизни, ставший за эти дни таким родным. И чувствовала, как его руки гладят её спину, волосы, плечи — успокаивающе, бережно, словно она была чем-то бесконечно драгоценным.       — Я думала, — прошептала она куда-то в сгиб его шеи, — я боялась, что он придёт снова, и… что тебя нет, что ты далеко, что…       — Т-с-с, — он гладил её по волосам, прижимая к себе. — Я здесь. Я больше не оставлю тебя.       Они просидели так долго — в объятьях друг друга у её ложа, на холодном полу, который, казалось, вовсе не чувствовали, потому что внутри было так жарко, так нестерпимо тепло, что весь мир за пределами их рук перестал существовать. Словно два дерева, что срослись корнями в единый ствол, и никакая буря им больше не страшна. Словно два огня, что соединились в один и теперь горели ярче, чем могли бы поодиночке. Служанка, заглянувшая было в дверь с утренними распоряжениями, тихо притворила двери и ушла, унося с собой понимающую улыбку и новость, которая к полудню облетит весь замок. В коридорах уже знали: принц вернулся. Вернулся ранним утром, загнав коня, в пыли и грязи, не заходя к себе, не переодеваясь, сразу пошел к жене. А значит, всё будет хорошо. Иначе и быть не может, когда такой человек рядом.       Потом он всё-таки поднялся, помог ей встать, и они сели на край постели — рядышком, касаясь друг друга плечами, бёдрами, локтями, словно не могли больше выносить даже малой дистанции, словно боялись, что если отодвинутся хоть на сантиметр, то потеряют что-то важное, то, что наконец-то обрели. И говорили. О том, что случилось в его отсутствие, о наглости Эйриона, о том, как он ворвался без стука, без спроса, как схватил её за запястье, как смотрел своими пустыми, жестокими глазами, в которых не было ничего человеческого. О том, как вовремя подоспел Дэйрон — вечный посмешище, но в тот миг ставший настоящим рыцарем.       Бейлор слушал молча, и с каждым её словом лицо его становилось всё мрачнее, суровее, желваки ходили под кожей, а в глазах зажигался опасный огонь, что она видела лишь раз — когда он защищал её от оскорблений племянника на том злополучном приёме, ещё до свадьбы. Тогда она испугалась этого огня. Теперь — нет.       — Он пожалеет, — тихо сказал Бейлор, когда она закончила. Голос его звучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась выверенная, смертоносная решимость. — Я обещаю тебе: он пожалеет. Я не позволю ему больше подойти к тебе.       — Не надо, — она положила ладонь на его руку, и он замер, переведя на неё тяжёлый, суровый взгляд. — Не сейчас. Ты только что вернулся, устал. Ты не спал всю ночь, я вижу. Просто… побудь со мной еще немного.       Он посмотрел на неё долго, внимательно, а затемо что-то в его лице дрогнуло, смягчилось, уступая место небольшой улыбке.       — Хорошо, — кивнул он. — Я побуду.       Она так и не сказала ему о своих чувствах. Слова застревали в горле, казались слишком громкими, слишком пугающими, слишком неосторожными для той хрупкой, едва сотканной материи, что окутала их. А вдруг он не готов? Вдруг она спугнёт ту особую связь, что связала их после этого утра, когда он стоял перед ней на коленях, а она обнимала его лицо своими ладонями? Ведь сейчас, в этой комнате, между ними было нечто большее, чем просто симпатия. Нечто, что оба ясно осознавали.       Когда он, наконец, ушёл к себе — отдохнуть с дороги, переодеться, привести себя в порядок, — она ещё долго сидела на кровати, обхватив руками подушку, в которую только что утыкался он. Прижимала её к груди, вдыхала слабый, уже уходящий запах и улыбалась. Улыбалась так, как не улыбалась никогда в жизни.       Солнце поднималось всё выше, заливало комнату золотом, и ей казалось, что никогда ещё мир не был таким светлым, никогда ещё будущее не казалось таким ясным, никогда ещё сердце не пело так громко.       А Бейлор, войдя в свои покои, не стал звать слуг. Не стал даже раздеваться. Опустился в кресло у холодного камина, который не топили с его отъезда, закрыл глаза и позволил себе на миг забыть о политике, о мести, об Эйрионе, о том, что ждёт его впереди. Позволил себе думать только о ней. О её глазах — огромных, полных слёз и надежды, когда она смотрела на него, о том, как она вцепилась в его плечи, когда он вернулся, как прижималась к нему. О её руках в своих руках — тонких, хрупких и таких нежных. О том, как легко было сидеть рядом с ней, обнимать, чувствовать дыхание на своей шее, слышать, как она шепчет его имя.       Он знал: всё изменилось. Всё, что было раньше — его одиночество, та пустота, что годами копилась в груди, — всё это ушло на второй план, отступило, потерялось. Появилось то новое, главное, ради чего стоило просыпаться по утрам и возвращаться после долгих заседаний совета.       Вечером они снова ужинали вместе. Но теперь в их взглядах, в случайных касаниях, в том, как он поправил выбившуюся прядь у её виска, а она не отстранилась, а лишь чуть заметно улыбнулась и чуть заметно прильнула к его ладони — во всём этом читалось то самое «нечто». Слуги, прислуживавшие за столом, переглядывались и опускали глаза, чувствуя, что присутствуют при чём-то сокровенном, что не для чужих глаз, и уходили, когда им позволяли, с лёгким вздохом облегчения.       Они говорили о пустяках — о книгах, которые она прочла в его отсутствие, о погоде, обещавшей раннюю весну, о том, что Эгг снова нашёл приключения и разбил коленку, пытаясь перелезть через ограду. Но в этих пустяках было столько смысла, столько тепла, столько той самой простой, человеческой близости, что казалось, будто они говорят о самом важном на свете.       И когда, пожелав спокойной ночи, он уже взялся за дверную ручку, собираясь уйти в свои покои, как делал это всегда, как было заведено, как было правильно, — она вдруг окликнула его:       — Бейлор.       Он обернулся. Она стояла посреди комнаты, тонкая и светлая в мерцании свечей, в платье простого кроя, с распущенными волосами, падающими на плечи мягкими волнами. Пламя плясало на её лице, в её глазах, отбрасывало тени на щёки, и смотрела она на него… по-особенному.       — Останься, — слетела с её губ почти неслышная просьба. Тихая, робкая, с самой дрожью в голосе, что выдавала её с головой. Она смотрела на него и ждала, боялась, надеялась.       И он остался.       Бейлор замер на миг, рука его всё ещё лежала на дверной ручке, пальцы чуть сжимали холодный металл, и в глазах мелькнула борьба с самим собой, но длилось это лишь мгновение, одно короткое, самое мучительное мгновение в её жизни. А потом он отпустил ручку, шагнул прочь от двери, назад, к ней. В несколько широких шагов преодолел разделявшее их расстояние, вошёл в её личное пространство, не нуждаясь в разрешении, потому что она позволяла. Потому что её глаза, её распахнутая душа кричали об этом.       Она встретила его объятиями. Руки её поднялись сами собой, коснулись его плеч, и она почувствовала под пальцами плотную ткань камзола, тепло его тела, напряжение мышц. Его руки — сначала несмело, словно боялся поверить в то, что происходит, — опустились на её талию. Замерли на миг, касаясь едва-едва, почти невесомо. И, не встретив отказа, не увидев ни тени сомнения в её глазах, обвили её, крепко и надёжно прижимая к себе. Теперь между ними не осталось ни дюйма расстояния.       Она запрокинула голову, глядя на него снизу вверх. Лица оказались так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, чуть сбивчивое, пахнущее вином, которое они пили за ужином. В глазах его — этих странных, разномастных глазах, которые она так любила, в которых тонула каждый раз, когда он смотрел на неё, — плескалась целая буря. Сомнение и решимость, нежность и голод. И… любовь.       И, боги, как же она его вожделела.       Это чувство нахлынуло внезапно, хотя зрело в ней долго, день за днём, взгляд за взглядом, прикосновение за прикосновением, слово за словом. Оно росло, как растёт пламя, подпитываемое ветром, и вот теперь, наконец, разгорелось в полную силу. Оно затопило всё естество, лишило воли, смело последние остатки страха и стыда, все те преграды, что она так старательно возводила. Она хотела его, единственного мужчину, что был ей нужен. Сейчас. Всегда.       — Бейлор… — выдохнула она, и в этом шёпоте были внезапные мольба и приказ.       Он понял.       Мгновение он смотрел в её глаза, словно искал последнее подтверждение, последний знак, что она не передумает. И, найдя, наклонился.       Их губы наконец нашли друг друга.       Сначала это было осторожное касание, но она тутже подалась навстречу, откликнулась, прильнула теснее, и руки её, лежавшие на его плечах, скользнули выше, обвили шею, пальцы зарылись в короткие волосы на затылке, притягивая его ближе, ещё ближе.       Бейлор окончательно сдался.       Поцелуй углубился, стал жарче, настойчивее, пока мысли постепенно путались и мутнели. Его руки, до этого замершие на её талии, пришли в движение — одна скользнула вверх по спине, другая легла на затылок, пальцы перебирали мягкие, пахнущие цветами волосы, гладили, ласкали, запутывались в прядях. Она отвечала ему с той же страстью, с тем же отчаянием, что копились в ней все эти недели, все эти бесконечные дни ожидания и невысказанных чувств, все эти ночи, когда она лежала без сна, прислушиваясь к тишине.       Она чувствовала его вкус — вино и чуть солоноватая кожа, чувствовала, как его борода щекочет подбородок, чувствовала, как сильно бьётся его сердце — под стать её собственному. Чувствовала себя живой. По-настоящему живой, настоящей, собой — впервые за долгое-долгое время, впервые с тех пор, как себя помнила.       Они оторвались друг от друга лишь когда лёгкие потребовали воздуха, когда стало невозможно дышать, но и тогда не отпустили. Тяжело дыша, прислонились лбами, глядя в глаза.       — Я люблю тебя, — сказал он хрипло, и эти слова, которых она так ждала, которых боялась, которым не смела поверить даже в самых смелых мечтах, прозвучали как самое прекрасное признание на свете. — Люблю. Кажется, уже давно…       Она не дала ему договорить, закрыла рот поцелуем — жадным, благодарным, счастливым, сбивающим дыхание, стирающим все сомнения.       — Я тоже, — выдохнула она в его губы и счастливо улыбнулась. —…так сильно… я просто боялась…       Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и она рассмеялась, запрокидывая голову, чувствуя себя пьяной без единой капли вина, чувствуя, как кружится голова от счастья. Он отнес ее к постели, опустил на прохладные простыни осторожно, бережно, и сам лёг рядом, притягивая к себе, укрывая собой от всего мира.       — Я никогда не думал, — прошептал он, любуясь принцессой, водя пальцами по её щеке, по припухшим от поцелуев губам, — что судьба подарит мне такое. Что я… что мы…       — Не думай, — она коснулась пальцами его губ, останавливая поток слов, чувствуя их мягкость и тепло. — Просто будь со мной. Просто люби меня. Всё остальное не важно.       Бейлор улыбнулся — той милейшей, любящей улыбкой, что, как она позже поймет, принадлежала только ей, — и склонился для нового поцелуя. А она тонула в его объятиях, губах, руках и чувствовала: наконец-то всё встало на свои места. Наконец-то ей не нужно больше бояться, притворяться, ждать.       Ночь за окном шумела ветром, гнула ветви старых деревьев, свечи догорали, роняя воск на серебряные подсвечники, а они любили друг друга — медленно, нежно, страстно, открывая заново и себя, и друг друга, познавая то, что раньше казалось недоступным. И не было больше ни страха, ни одиночества, ни той тяжёлой ноши, что они несли всю жизнь. Только их любовь, что наконец обрела голос, только этот миг, растянувшийся в вечность, только этот мир, где всё вдруг стало возможным.