Пролог.

      Тишина в зале Верховного Суда Небес была величественной и до мурашек тихой… Это была не просто тишина, а плотная, звенящая субстанция, обволакивающая каждое существо, находящееся здесь в данную минуту и в данную секунду, в которой искрились и танцевали пылинки, пойманные в лучи вечного, холодного света, лившегося с небесного свода, пролетали тонкие струйки воздуха в виде ветерка, пахнущего озоном после грозы и древним пергаментом. Вдоль цилиндрических колонн по обе стороны от аркообразного громадного входа в своеобразное светлое здание стоят люди. Разные люди, но не похожие на тех, что мы привыкли видеть на подобного рода собраниях, какие обычно проходят в залах для конференций или залах заседания суда. С одной стороны от двери вдоль этих колонн люди были в белых перламутровых одеждах, чистых, светлых, почти светящихся, отражая свет солнца, лица их были прекрасны и нежны, словно вытканы из нежнейшего шёлка, волосы отражали в себе свет тёплого солнца и походили на поспевшую пшеницу на полях или серебристый свет луны в ясную ночь, а глаза, словно блестящие после огранки сапфиры или изумруды в руках мастера. За спиной каждого были крылья: белые, горящие, словно сотканы из самого света, приглаженные пёрышко к пёрышку и величественно большие. Если посмотреть по левую сторону от входа, заметен яркий контраст людей по сравнению с теми, что стоят справа. Их одежды чёрные, шёлковые, не менее дорогие и странные, как у стоящих напротив них, более открытые и украшены не золотом, а серебром. Волосы каждого обладают разными оттенками, начиная от огненно-рыжего, что олицетворяло сам огонь Ада, и заканчивая цветом воронова крыла, такие же непроглядно чёрные и спутанные. Лица этих людей не менее нежны на вид, но в них такая холодность, что кажется, они высечены из камня настолько талантливым скульптором, что выглядят не менее великолепно, а глаза их несмотря на тёплый цвет янтаря или свежезаваренного кофе, несмотря на чёрные угольки излучали холодный свет и презрительную внимательность. Крылья были такие же необыкновенно величественные и большие, чёрные, но на солнце переливающиеся синеватыми или фиолетовыми оттенками, расправлены прямо и горделиво, приготовленные к полёту в любой момент. — Вернёмся к нашему вопросу, касательно смертной по имени Ким Джиён. — С неохотой начинает говорить громогласно человек в чёрных одеждах, что стоит напротив входа у огромного алтаря, обращаясь ко всем присутствующим и в то же время скосив свои тёмные глаза в сторону рядом стоящего гордо поднявшего к верху подбородок мужчину в белых одеждах. Они оба, обращённые к собравшимся выглядят старше и вид их куда более уставший меж ними проступает явная вражда и в то же время покорное вынужденное сотрудничество. Крылья каждого мужчины сложены в кокон, скорее из-за отвращения касаться друг друга из-за вынужденного расположения рядом, а глаза каждого отражают холодный блеск и высокомерие. — Три года ребёнку, а вы до сих пор не можете предоставить ей Ангела-Хранителя. Это уже ни в какие ворота не лезет! При рождении каждому обязан даваться защитник! — Как вы не торопитесь с отправкой к этой непорочной душе Демона-Искусителя. — Парирует рядом стоящий, слегка дёрнув головой от раздражения. — Вы прекрасно знаете правила, мы не можем его послать, пока у неё не появится Хранитель. Как бы ненавидели ваши законы, но мы всё же соблюдаем их ради всеобщего баланса не только на земле, но и среди нас. Он у нас, в отличие от Вас уже давно избран и ждёт своего часа. — Мужчина морщится и вдруг его губы искривляет странная заговорщическая улыбка. — Не-ет, мы конечно можем, нарушить закон, если вы, конечно, настаиваете своими поступками… Но что тогда скажет начальство, м-м? — Уж явно по головке не погладит. Умерьте свой пыл, это ведь ваш демон нарушил все законы, как в Раю, так и в Аду! — Несдержанно топает ногой мужчина в белых одеждах, наконец прямо смотрит на собеседника и его некогда спокойные голубые глаза подёрнутые дымкой усталости швыряют в него невидимые искры ненависти. — А речь сейчас не о нём! А если уж вы хотите перевести тему на нарушителя, то уж не потрудитесь вспомнить, что раньше он и в райские сады заглядывал и вы, кажется, предлагали ему ангельские крылья, потому как он вам нравился! — Нравился, пока не опустился до такой низости и дерзости в своих поступках! А вопрос с Ким Джиён уже решён! Мы нашли для неё Хранителя! Мы ждём, пока он освободиться. — Для вас работа в архивах Рая важнее защиты смертного? Кажется, он должен сиюминутно быть к ней привязан, как только его назначили. Ну раз так, тогда я уже сейчас направлю к ней… — Введите подсудимого! — Не сдерживая гнева, кричит Верховный ангел, его голос похож на раскат грома и проносится по залу с неистовой силой, что даже стены начинают трястись. Рядом стоящий Верховный Демон после секундного замешательства молча усмехается, отводя на вход горящий взгляд, но прежде чем двери открываются, он еле-слышно шепчет: — За такое проявление агрессии вам на кругу Гнева будут очень рады. Нам как раз рук не хватает.       Двери со скрипом открываются и в зал держа под обе руки вводят того, кого сегодняшним днём решили судить по всей строгости закона. Лица всех присутствующих в одну секунду становятся каменными, до такой степени холодными, словно никогда не знали эмоций. Введённый был прекрасен, как будто сошедший с холста талантливейшего художника собирательный образ красивого юноши. Средний рост, облачённое в чёрные более современные одежды явно недурное тело, и нежное, почти мальчишеское лицо. Какой из этой красоты может быть нарушитель законов? Но несмотря на всю нежность и сглаженность черт скул и подбородка. несмотря на почти по-детски сложенные нос и губы, было сразу, по одному взгляду ясно, что он страшный демон. И дело даже не в лисьем взгляде слегка прищуренных в презрении тёмных, почти чёрных глаз, в которых горят раздирающие на куски искры ненависти и перекатываются искры адского пламени и дело не в губах, что растянулись в насмешливой наглой улыбке, обнажающей ровный ряд зубов, и дело не в смешке, когда его небрежно бросают на пол, прямо под ноги Верховным Ангелу и Демону. У любого демона такое лицо может быть, у любого в глазах может гореть такой огонь, а на губах расцветать такая улыбка. Но ни у кого нет такой всепоглощающей разрушительной ауры, разве что только, у самого Дьявола, что даже воздух в помещении накалился, стал тяжелее и даже как-то потемнело. Ангелы, стоящие вдоль колон неосознанно сделали шаг назад, словно испугавшись этой гнилой пропитанной злом ауры, демоны, привыкшие к такой атмосфере лишь напряглись. Подсудимый, стоя на коленях, дёргает сначала одним, потом другим плечом, в попытке освободить намертво связанные чёрные, похожие на разорванную ночь опалённые по краям и потрёпанные после недавней яростной стычки крылья.       Он натворил дел. О, как натворил! Путал нити судеб так, что герои становились злодеями, а злодеи — философами. Спорил с самим Хаосом о принципах мироздания и выигрывал в риторике. Поджигал мосты между мирами — и метафорически, и буквально. Даже в Подземном царстве, где ценили строптивый нрав, махнули на него рукой. Всего того, что он натворил, было слишком много и даже если начать перечислять, половину никто даже не знает, ибо если узнают, то судить пришлось бы не только строптивого демона. — Мин Юнги! — Голоса обоих главенств, стоящих перед ним прогремели синхронно в повисшей тишине, слились в единый устрашающий гул, что казалось, даже разразилась на земле гроза. Юнги даже бровью не повёл, оглядываясь вокруг с неподдельным интересом, словно его не судили, а привели сюда на экскурсию. К слову, в этом месте, нейтральной зоне Рая и Ада он не был никогда. Сами нейтральные зоны он посещал, но именно этот зал с его величественными колоннами, историческими фресками и росписями, стеклянным огромным куполом вместо крыши он никогда не посещал. Под строжайшим запретом и жестоко карают даже тех, кто любит, как и он, нарушать законы. — Даже сам Дьявол тобой недоволен! — На эти слова юноша лишь усмехается ещё более презрительно. Дьявол всегда был доволен. он просто испугался. — Твои проступки переполнили чашу терпения обоих миров. Ты — воплощение непокорности, сгусток воли, отрицающий сами устои. Мы назначим тебе соответствующее наказание. — Да, я слушаю. — Произносит Мин покорно, опустив глаза к полу. Верховные Ангел и Демон переглядываются в недоумении. Этот парень либо играет, либо действительно испугался ожидающей его кары. — Отныне ты приговариваешься… — Юнги не поднимая головы, смотрит вверх, исподлобья, с настоящей презрительной ненавистью в окрасившихся алым радужках глаз. — К изгнанию на землю, лишаешься всех титулов и становишься смертным. — Мёртвая тишина повисает в зале, после слов, произнесённых Ангелом. Верховный Демон с явным недоумением смотрит на рядом с ним стоящего, не скрывая своего негодования, а Юнги вдруг начинает смеяться и этот смех пробирает до мурашек. — Это по вашему суровое наказание?! — Разрезают тишину, словно лезвие ножа, слова Демона. — Он лишившись крыльев, став смертным продолжит свои злодеяния среди людей, перебьёт кучу народа, а умерев снова попадёт в Ад! Вот только он демон чистокровный. Вернувшись, он снова обретёт свои крылья и далеко не факт, что история не повторится вновь. — Под многозначительный разговор глазами судей, под забавляющийся негромкий смех Мин Юнги в толпе ангелов и демонов поднялись взволнованные шепотки, переходящие в неконтролируемый гул, словно в лесу оживился рой диких пчёл. — Мин Юнги, ты падаль, достоин только Небытия! — Это крайняя мера наказания! Даже самые нижайшие имеют право на искупление, учитывая, что этот суд первый для него! — Да что вы понимаете в наказаниях?! — А Юнги только забавляется, наблюдая за тем, как Ангел ведёт себя не совсем как Ангел, а Демон не совсем как Демон, хотя в иерархии на две головы что один, что второй, выше его. Пусть каждый и отстаивает свою правильную позицию, которую и должен отстаивать. Зародившийся спор длится с полчаса, если не больше, всех уже порядком утомило это заседание, даже самого подсудимого. С новым усилием покрутив плечами, скорее из-за усталости в затёкших суставах, он блаженно потягивается, насколько это возможно, облегчая боль, а затем деликатно вмешивается в спор, который с темы его наказания перескочил на вновь возникшую проблему: назначенный ангел не сможет стать Хранителем по каким-то ему уже совсем неясным в пылу взаимных обвинений этих двоих причинам. — Господа, этот фарс сколько будет ещё длиться? Если вы никак не можете придумать мне наказание и прийти к одному мнению, может я вернусь обратно в свою темницу? — С ленцой в голосе произносит он, изображая крайне утомлённое и расстроенное выражение на своём лице. Двое сбитых с толку его вставкой главы заседания долго и изучающе рассматривают юношу-демона, а затем, переглянувшись с многозначительными взглядами, вновь надевают на лица маски спокойствия. Кажется, благодаря его вмешательству, они пришли к какому-то единому мнению и готовы его озвучить. Нарушенная тишина в зале вновь воцаряется, тяжёлая и всеобъемлющая. Все застывают в ожидании, даже сам Мин. — Твоя дерзость подкинула идею. Будет тебе наказание. — Благосклонно говорит Верховный Демон, сложив руки в замочек и бросает короткий, приглашающий к монологу взгляд на коллегу. — Из-за… бюрократической ошибки в Небесной канцелярии, — в голосе Ангела впервые прозвучало нечто, похожее на досаду, — это дитя чистой любви осталось без прикреплённого Ангела Хранителя. Нити её безопасности истончились. Мир стал для неё чуть более острым, чуть более холодным. — Перья на его светящихся белых крыльях слегка задрожали. Юнги приподнял голову с открытым недоумением во взгляде. Причём здесь, собственно, он? И какую это идею подкинула этим двоим старикам его дерзость? Юноша фыркнул. Звук был грубым, земным, резко контрастирующим с небесной гармонией. — И что? — Лениво, растягивая слова, произносит он с небрежностью. — Отправите меня в архив перекладывать пыльные свитки вместо её ожидаемого Ангела Хранителя? Или заставите вышивать нимбы для новобранцев, чтоб скорей новых наштамповать, да кого отправить? У меня, знаете ли, когти. — Хуже, — отрезал Ангел, и его голос становится твёрдым, как алмазная скорлупа мироздания. — Для тебя хуже. — С этого мгновения ты назначаешься её Хранителем. Единственным и постоянным. — Продолжает за ним Демон, прикрыв уставшие глаза, но видно, что такому решению он не совсем рад, хоть и принимает его вместе с Ангелом. Надменная усмешка сползла с лица Юнги. Он выпрямляется, насколько это возможно из-за до сих пор сковывающих его прочных золотых нитей, перья на его крыльях нервно дрогнули. — Что? — Ты будешь чувствовать всё, — продолжает Ангел. — Её мимолётный страх, когда гаснет свет. Щемящий голод в середине дня. Солёный привкус слёз на её щеках. Твоя сущность будет привязана к её хрупкой жизни неразрывной нитью. Если с её головы упадёт хоть один волос по твоей вине… — Ты исчезнешь в Небытие. Тебя приговорят к смертной казни. — Твоя задача — оберегать её, растить, защищать. Пройти с ней весь предначертанный ей жизненный путь. Точно также как это делают все Ангелы Хранители. — Юнги вскакивает на ноги. В его глазах от ярости заплясали чёртики. — Я — демон древней крови! Я сжигал города! Я спорил с архангелами! А вы предлагаете мне быть… Нянькой?! Демону… Такой твари как я никогда не стать Хранителем! Эта задача невыполнима из-за моей природы! Ладно, если бы я был падшим ангелом… — Запомни, Мин Юнги… демонам не положены нимбы. Но тебе придётся научиться летать по-ангельски. Бесшумно. Бережно. Всегда быть рядом. — Перебивают его, но Юнги не унимается. — Это невыполнимая задача. Вы это придумали, зная, что я не справлюсь и по возвращению отправите меня в Небытие за любой косяк.       Он не успел выкрикнуть ещё одно возражение. В его груди, там, где когда-то билось или тлело нечто, вспыхнула невыносимая, сокрушительная тяжесть. Это похоже на якорь, на громадную звезду, внезапно привязанную к его сердцу. Он почувствовал её — тёплое, сонное, беззащитное присутствие где-то далеко, в мире людей, в городе под названием Сеул. Это была связь тоньше паутины и прочнее адаманта.       Его швырнуло. Не через комнату, а через пласты реальности. Мир превратился в калейдоскоп ослепительного света, шепота ветра в кронах неземных деревьев, детского смеха и запаха молока. Всё завертелось и сжалось в одну точку. И вот, спустя секунды он уже стоит. Посреди детской комнаты, заваленной игрушками. Его сапоги из грубой кожи попирают невинные узоры ковра. Огромное, тёмное, угловатое существо в мире мягких линий и пастельных тонов. Он неловко дёрнул плечом и золотые цепи с его тела разом опадают, ослабленные, а коснувшись пола, исчезают, рассыпавшись на мириады маленьких блестящих звёздочек. Юнги расправляет крылья, наконец имея возможность дать им немного отдохнуть, но кончик его мощного крыла со скрежетом задевает башенку розового кукольного домика. Юнги бы не обратил на то внимания, он же бестелесный и как бы ни шевелился, не может задевать материальные предметы, но башня накренилась и под дуновением разгоняемого его крылом воздуха с грохотом рухнула вниз, отчего он от неожиданности подскакивает на месте и подлетает к потолку, невзначай взмахом крыла сбивает с полок книги. Полностью ошарашенный он оглядывает то, что натворил и морщится от досады, когда замечает, как новоиспечённая подопечная морщит носик и начинает шевелится, пробуждаясь ото сна. — Не-не-не, только не просыпайся! — Повышает он голос, делая плавные шаги назад, желая раствориться в стене, но лишь врезается в неё и чуть не роняет на пол прибитую гвоздями гирлянду из цветочков. Веки девочки дрогнули и открылись. Большие, тёмные, ещё мутные от сна глаза уставились прямо на него. На существо с чёрными крыльями и глазами, полными потухшего огня. Юнги замер. Вся его демоническая сущность сжимается в ожидании и он плавно опускается на пол, складывая крылья в прежний кокон, в какой были завязаны до этого нитями, чтобы ещё что-нибудь не задеть. Сейчас будет крик. Оглушительный, пронзительный, зовущий тех самых родителей, что спали за стенкой. Начнётся хаос, суета, и он провалит задание раньше, чем оно началось. Но она сладко зевает, по-кошачьи, зажмурившись. Юнги хочет вздохнуть от облегчения, что она, как и все смертные просто не может его видеть и останется только научиться ничего не задевать. Но потом она трёт кулачками глаза и… Протягивает к нему ручонки. На её лице расцветает не настороженность, а радость. Самая чистая и бесстрашная в мире. — Большой птиц? — Лопочет девочка сонно и ласково. Её голосок похож на звон маленького колокольчика. — Ты пришёл играть? — Юнги остолбенел. Он медленно, будто в замедленной съёмке, смотрит на свои руки. Потом снова на тебя. На твоё доверчивое лицо и протянутые, ждущие объятий руки. Его собственный голос, когда он наконец заговорил, звучит тихо, хрипло и — о ужас — совсем не страшно. В нём лишь глубокая, вселенская растерянность. — Я тебе не птица, мелочь, — бормочет он, чувствуя, как тот самый якорь в груди чуть согревается. — Я… похоже, твоё наказание. Или ты — моё. Ещё не разобрался.       А она только смеëтся, приняв его слова за странную, но интересную игру. И этот смех, звонкий и беззаботный, впервые за сотни лет заставил что-то в заскорузлой демонической душе Мин Юнги неуверенно, но явственно дрогнуть.