1

Запах старой бронзы, канифоли и пыли всегда казался Макару самым уютным ароматом на свете. Его мастерская, спрятанная на цокольном этаже дореволюционного петербургского доходного дома, напоминала чрево механического кита. Здесь со всех сторон на тебя смотрели линзы старинных теодолитов, стеклянные глаза антикварных кукол и выпуклые циферблаты часов. Часы были везде. Они тикали вразнобой, создавая белый шум, к которому Макар давно привык. — Вы опять забыли про чай, Макар Алексеевич, — раздался звонкий голос. Алиса, его ученица и подмастерье, с грохотом поставила на расчищенный край верстака две фарфоровые чашки. Алисе было двадцать, она училась на реставратора, носила тяжелые армейские ботинки и красила короткие волосы в цвет жженой охры. Макар, мужчина лет пятидесяти с вечно всклокоченной седеющей бородой и в очках с толстыми стеклами, относился к ней с отеческой нежностью. Она была единственным живым человеком, который органично вписывался в его мир шестеренок и остановившегося времени. — Безумное чаепитие объявляется открытым, — пробормотал Макар, не отрываясь от лупы, вставленной в глаз. Он пинцетом возвращал на место крошечный балансир карманных «Бреге». — Который час? — Шесть ноль-ноль. Время пить чай, — улыбнулась Алиса, садясь на высокий табурет. Она взяла со стола кусочек сахара, но не бросила в чашку, а начала задумчиво крутить в пальцах. — Этот ваш Мартовский Заяц, антиквар с Литейного, звонил, пока вы были в подсобке. Сказал, что грузчики уже выехали. Что вы купили на этот раз? Макар, наконец, отложил пинцет и с наслаждением выдохнул. — О, это нечто особенное, Лисёнок. Псише. — Зеркало на шарнирах? Викторианское? — Венецианское, — поправил он, беря чашку. Чай обжег горло, но приятно согрел. — Конец девятнадцатого века. Черное дерево, амальгама с добавлением серебра. Марк клялся, что оно стояло в закрытой усадьбе под Выборгом последние лет сто. В дверь глухо постучали. Алиса спрыгнула с табурета и пошла открывать. Грузчики, тяжело дыша и ругаясь сквозь зубы, внесли в мастерскую нечто массивное, укутанное в плотный серый брезент. Когда они ушли, оставив на полу грязные следы талого петербургского снега, в комнате повисла странная тишина. Макару на секунду показалось, что все шестьдесят часов в его мастерской сбились с ритма, пропустив один общий удар. — Ну, открывайте, — нетерпеливо сказала Алиса, потирая руки. Макар потянул за край брезента. Ткань соскользнула с тяжелым, сухим шелестом. Зеркало было великолепно и уродливо одновременно. Огромное, в человеческий рост, оно крепилось на массивной раме из потемневшего дерева. Резьба на раме была странной: издалека казалось, что это переплетенные виноградные лозы, но вблизи Макар разглядел причудливые, гротескные фигуры. Какие-то шахматные кони с оскаленными мордами, спящие грызуны, свернувшиеся клубком, и бесконечные спирали, напоминавшие воронки. Само стекло было потемневшим, с благородной патиной по углам — теми самыми черными крапинами, которые говорят о возрасте амальгамы. Но отражение в нем было поразительно глубоким. Оно словно засасывало в себя тусклый свет ламп мастерской, не отдавая его обратно. Алиса подошла ближе, завороженно глядя на свое отражение. — Какое… глубокое, — прошептала она. — Знаете, в детстве, когда я читала про Зазеркалье, я всегда думала: а что, если стекло — это не преграда, а просто холодная вода, которая замерзла ровно посередине комнаты? Если приложить руку, она растает? Она протянула ладонь к поверхности. — Осторожно, не оставляй отпечатки, — мягко одернул ее Макар. — Его еще чистить и чистить. Алиса убрала руку, но почему-то поежилась. — Здесь сквозняк? Потянуло холодом. Макар обошел зеркало кругом. Шарниры были в идеальном состоянии, стекло сидело плотно. Он посмотрел на отражение мастерской. Взгляд скользнул по привычным вещам: стопка книг по оптике, разобранный хронометр, шахматная доска на журнальном столике, где они с Алисой разыгрывали вялые партии по пятницам. Всё было на месте. Но внутри у Макара вдруг заворочалось неприятное, сосущее чувство. Словно он оступился в темноте на ступеньку, которой не было. Он моргнул, прогоняя наваждение. — Ладно. Оставим его до завтра. Ему нужно… акклиматизироваться, — сказал он, набрасывая брезент обратно на раму. Ему почему-то очень хотелось поскорее закрыть это стекло. Вечером, когда Алиса ушла, мастерская погрузилась в привычный сумрак. Макар сидел за верстаком под лампой на гибкой ножке, вытачивая мельчайшую деталь. Работа требовала максимальной концентрации, но он никак не мог сосредоточиться. Ему казалось, что у него за спиной кто-то стоит. Это чувство чужого взгляда, знакомое каждому, кто подолгу засиживается один в пустом помещении, было навязчивым. Оно зудело между лопаток. Макар резко обернулся. Никого. Только шкафы, часы и накрытое брезентом псише в углу. Он вздохнул, снял очки и потер переносицу. «Стареешь, Макар», — сказал он себе вполголоса. Он встал, чтобы налить воды, и, проходя мимо зеркала, заметил, что край брезента соскользнул, обнажив узкую полоску стекла. Макар потянулся, чтобы поправить ткань, и его взгляд машинально упал на отражение журнального столика с шахматами, стоящего позади него. Рука Макара замерла в воздухе. Сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок и забилось где-то в горле. Он медленно, боясь делать резкие движения, повернул голову и посмотрел на реальный шахматный столик. На доске была расставлена незаконченная партия. Белый король стоял на клетке E1. Черный ферзь — на D4. Макар снова перевел взгляд на узкую полоску зеркала. В полумраке отражения доска была видна очень четко. Только вот в отражении Белый король не стоял на доске. Он лежал на боку, опрокинутый. А Черный ферзь находился на другой клетке. Он придвинулся ближе. В мастерской было тихо, только мерно тикали часы. Тик-так. Тик-так. Но в эту секунду Макару показалось, что тиканье доносится не из комнаты. Оно исходило оттуда. Из-за стекла. И вдруг, в самом углу отражения, там, где в реальности находилась пустая вешалка для пальто, Макар увидел движение. Что-то высокое, неестественно худые, изломанные пропорции которого терялись в тени, плавно качнулось и отступило глубже в темноту зазеркальной мастерской. Холод, о котором говорила Алиса, лизнул пальцы Макара. Стекло было не просто ледяным. От него пахло. Едва уловимо пахло стоялой водой и старой медью. Макар с силой натянул брезент, так что старая ткань жалобно треснула, и отшатнулся от зеркала. Он тяжело дышал, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он снял очки, яростно протер их краем клетчатой рубашки и снова посмотрел на настоящий, физический шахматный столик. Белый король стоял на месте. Черный ферзь — тоже. — Дефект амальгамы, — произнес Макар вслух, и его голос прозвучал в пустой мастерской неестественно громко. — Сферическая аберрация старого стекла. Преломление света. И усталость. Просто чертова усталость. Он выключил главную лампу, быстро оделся и покинул мастерскую, дважды провернув ключ в замке. Ему не хотелось признаваться себе, что по лестнице на первый этаж он поднимался быстрее обычного, почти бегом, ни разу не оглянувшись. На следующий день светило бледное, водянистое петербургское солнце. В его лучах, пробивающихся сквозь узкие окна под потолком, мастерская снова казалась безопасной. Алиса пришла ровно в десять, принеся с собой запах морозной улицы, свежей выпечки и крепкого кофе. — Я решила начать с рамы, — заявила она, сдергивая брезент с псише. При свете дня зеркало выглядело просто старым и пыльным. Никакой глубины, никаких теней. — Тут столько грязи в резьбе. Кстати, вы заметили надпись? Макар, сидевший за своим столом, вздрогнул. Он старался не смотреть в ту сторону. — Какую надпись? — Вот тут, на основании, — Алиса водила тонкой кисточкой по деревянным корням, вырезанным внизу рамы. — Идет по кругу. Только буквы странные. Макар нехотя подошел. Он присел на корточки рядом с девушкой и всмотрелся в резьбу. Буквы действительно были. Они складывались в слова, но прочесть их было невозможно — мозг спотыкался о перевернутые символы. — Это же зеркальный шрифт, — вдруг поняла Алиса. — Как у Леонардо да Винчи. Или как в книжке про Зазеркалье. Стишок про Бармаглота, помните? «Варкалось. Хливкие шорьки…» Нужно поднести к стеклу небольшое зеркальце, чтобы прочесть. — Не надо, — резко бросил Макар. Алиса удивленно посмотрела на него снизу вверх. — Почему? Это же часть реставрации. — Я… я сам потом посмотрю. Займись пока химической очисткой древесины. Стекло не трогай. Он вернулся к верстаку. Руки немного дрожали. Чтобы успокоиться, он взял в работу карманные часы-луковицу в гладком серебряном корпусе. Металл был потускневшим, и Макар принялся полировать внутреннюю сторону крышки кусочком бархотки, натертой пастой ГОИ. Он тер серебро, пока оно не начало сиять, как маленькое круглое зеркальце. Макар поднес крышку ближе к лицу, проверяя качество полировки, и посмотрел на отражение своего правого глаза. Он моргнул. Глаз в серебряной крышке моргнул тоже. Но на долю секунды позже. Макар замер. По спине прокатилась ледяная волна. Он медленно моргнул еще раз. Отражение ответило ему. Закрыло веко, открыло. Задержка была микроскопической, едва уловимой, но для часовщика, чья жизнь строилась на идеальном ощущении долей секунды, она была очевидной. Рассинхронизация. Серебряная крышка выскользнула из ослабевших пальцев и со звоном упала на деревянный стол. — Макар Алексеевич? — Алиса обернулась. — Все в порядке? Он поднял на нее взгляд. Алиса стояла напротив большого зеркала-псише, держа в руках бутылочку с растворителем. И тут Макар посмотрел поверх ее плеча в огромное, потемневшее стекло. Вчерашняя иллюзия не исчезла. Она развивалась. На отраженном шахматном столике Черный ферзь снова поменял позицию. Теперь он стоял на клетке С5. Ближе к краю. Ближе к выходу с доски. Но хуже было другое. В углу отраженной мастерской, там, где в реальности стояли старые напольные часы с маятником, больше не было пусто. Тень, которую Макар видел вчера, обрела плотность. Она была высокой, метра под два. У нее не было четких очертаний лица, лишь вытянутый, как перевернутая капля, бледный овал. Руки спускались ниже колен, а суставы, казалось, выгибались в обратную сторону — как у кузнечика. Фигура стояла неподвижно, но ее голова была повернута к Алисе. Вернее, к отражению Алисы. — Алиса, отойди от него, — хрипло сказал Макар. Он попытался встать, но ноги вдруг стали ватными. — От чего? От зеркала? — она непонимающе нахмурилась. — Да я его даже не трогала еще. Хотя… знаете, оно какое-то странное. Она повернулась лицом к стеклу, встав к Макару спиной. — От него тянет холодом, как от открытого окна зимой. Прямо по ногам. И пахнет… тиной? В отражении высокая фигура сделала шаг вперед. Плавно, без малейшего звука. Она отделилась от тени напольных часов и теперь стояла всего в метре за спиной Алисиного отражения. Длинная, изломанная рука медленно поднялась. Пальцы, напоминающие сухие ветки, потянулись к рыжим волосам девушки. — Алиса! — крикнул Макар, вскакивая, опрокидывая табурет. Алиса, вздрогнув от его крика, машинально подалась вперед и выдохнула прямо на холодное стекло. На темной поверхности мгновенно образовалось мутное пятно конденсата. В отражении фигура замерла. А затем, на глазах у застывшего от ужаса Макара и недоумевающей Алисы, по мутному пятну конденсата побежала тонкая полоска. Кто-то вел пальцем по стеклу. Но не снаружи. Изнутри. Полоска изгибалась, закручивалась, стирая конденсат. Визгливый, влажный звук трения пальца по стеклу раздался прямо в мастерской. Внутри пятна появился неровный, нарисованный с обратной стороны улыбающийся рот. Широкий, от уха до уха. Как у Чеширского кота. Только вместо зубов в этой улыбке угадывался частокол острых, как иглы, линий.