2

Бутылочка с растворителем выскользнула из рук Алисы и со звоном разбилась о кафельный пол. Резкий химический запах ацетона ударил в нос, смешиваясь с болотной вонью, сочившейся от зеркала. Макар рванулся вперед, схватил девушку за плечи и грубо, с силой, отшвырнул назад. Она споткнулась о ножку верстака и упала, больно ударившись локтем, но Макар даже не посмотрел на нее. Он схватил тяжелый серый брезент и бросил его на раму, словно набрасывал сеть на дикого зверя. Затем судорожно стянул края толстой бечевкой, обмотав ее вокруг деревянных столбиков в несколько слоев, завязывая тугие, слепые узлы. Только закончив, он прислонился спиной к стене и сполз по ней вниз, тяжело дыша. — Вы… вы это видели? — голос Алисы дрожал так сильно, что зубы стучали. Она сидела на полу, прижимая к себе ушибленный локоть, и смотрела на замотанное зеркало огромными, полными ужаса глазами. — Макар Алексеевич… оно нарисовало это изнутри. — Ничего нет. Там ничего нет, — хрипло повторил Макар, хотя сам уже не верил ни единому своему слову. — Оно улыбалось… — Замолчи! — резко оборвал он, и тут же смягчился. — Прости, Лисёнок. Прости. Нам нужно уйти отсюда. Прямо сейчас. Я вызову грузчиков, пусть увозят эту дрянь на свалку, сжигают, мне плевать… Он попытался встать, но вдруг замер. Тишина в мастерской изменилась. Звук, к которому Макар привык за тридцать лет работы — успокаивающий, ритмичный хор десятков часовых механизмов — сломался. Сначала это было похоже на легкую аритмию. Но теперь… Макар, как музыкант с абсолютным слухом, чувствовал фальшь каждой клеткой тела. Так-тик. Так-тик. Так-тик. Они шли задом наперед. Макар медленно повернул голову к ближайшим настенным часам — старому «Густаву Беккеру» в дубовом корпусе. Секундная стрелка двигалась против часовой. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь. Пятьдесят семь. Он перевел взгляд на другие — каминные, с бронзовыми купидонами. Стрелки крутились вспять. Все шестьдесят часов в мастерской неумолимо отсчитывали время назад, словно пытаясь отмотать реальность, стереть то, что уже было запущено. — Макар Алексеевич… — прошептала Алиса, указывая дрожащим пальцем на стол. Макар посмотрел туда. На шахматной доске Черный ферзь исчез. Он не просто поменял позицию. Клетка С5 была пуста. Зато Белый король, который еще утром стоял вертикально, теперь лежал на боку, как поверженный. — Нужно уходить, — Макар схватил Алису за руку, помогая ей подняться. Ее ладонь была ледяной. — Бери куртку. Быстро. Они бросились к входной двери. Макар дрожащими руками стал нащупывать в кармане ключи. И тут Алиса остановилась. Она стояла у лужи разлитого растворителя. Жидкость растеклась по неровному кафелю широким темным зеркалом, отражая тусклый свет лампы под потолком. — Не смотри вниз! — крикнул Макар, вспомнив свое же правило: зло уже заразило все отражающие поверхности. Но было поздно. Алиса смотрела в лужу, и ее лицо исказилось от немого, парализующего животного ужаса. В луже, толщина которой была от силы пара миллиметров, не отражался потолок мастерской. Там отражалось дно. Словно кафельный пол был стеклянным потолком аквариума, под которым находилась перевернутая, темная копия комнаты. И по этому «потолку», там, внизу, перебирая изломанными, паучьими конечностями, ползло оно. То самое существо с вытянутым лицом без глаз, но с тем самым нарисованным, широким оскалом. Оно ползло спиной вниз, гравитация для него была вывернута наизнанку. Оно двигалось прямо под то место, где стояла Алиса. Существо остановилось прямо под ее ботинками. Оно подняло свою безликую, оскаленную голову и протянуло руки вверх, к поверхности лужи. Поверхность жидкости вдруг вздулась бугром, словно кто-то давил на нее снизу. Растворитель пошел рябью. Из плоской лужи на кафеле, прорвав пленку жидкости, медленно, с влажным хлюпаньем, высунулась мокрая, неестественно длинная серая кисть с узловатыми пальцами. От нее разило тухлой водой и старой медью. Серые пальцы метнулись вперед и мертвой хваткой сомкнулись на щиколотке Алисы. Девушка закричала — пронзительно, до хрипоты, пытаясь вырвать ногу, но рука, торчащая из миллиметровой лужицы, держала ее с нечеловеческой, железной силой. Жидкость вокруг запястья твари начала бурлить, засасывая ботинок Алисы вниз, сквозь твердый кафельный пол, в зазеркальную бездну. Макар не успел подумать — только среагировал. Рядом с верстаком, на нижней полке, стояла жестяная банка с молотым мелом и пемзой — он пользовался смесью для грубой очистки металла. Он схватил банку, сорвал крышку зубами и, не целясь, швырнул весь порошок в лужу под ногами Алисы. Белая пыль облаком ударила в жидкость. На мгновение зеркало на полу ослепло. Темная глубина под кафелем исчезла, покрывшись мутной, меловой кашей. Серая кисть, сжимавшая щиколотку Алисы, судорожно дернулась. Пальцы вцепились еще сильнее, так, что девушка взвыла от боли. — Держись! — крикнул Макар. Он схватил первое, что попалось под руку, — тяжелую латунную гирю от напольных часов — и с размаху ударил по запястью твари. Звук был не таким, каким должен быть звук удара по плоти. Не хруст кости. Не чавканье мяса. Что-то среднее между треском ломающегося льда и звоном надколотого хрусталя. Рука выгнулась под невозможным углом. Из трещины на серой коже не пошла кровь — оттуда вытекла черная, зеркально блестящая жидкость, похожая на ртуть, только вязкая, как масло. От нее пахнуло илом, гнилыми водорослями и медным тазом, в котором много лет назад мыли покойника. Алиса, всхлипывая, пыталась выдернуть ногу. Макар ударил еще раз. И еще. С третьего удара пальцы разжались. — Ко мне! — рявкнул он. Он вцепился ей в подмышки и рванул на себя изо всех сил. Что-то под кафелем не хотело отпускать добычу. На долю секунды ему показалось, что пол под ними стал мягким, как натянутая кожа барабана, и под ней шевелится что-то огромное, медленно перекатывающееся с боку на бок. Потом нога Алисы выскользнула. Она упала на Макарa, едва не сбив его с ног. Один ботинок остался в меловой жиже. Плоская, бело-серая масса на полу вздыбилась, как вода от брошенного камня, и ботинок без звука ушел вниз, словно его затянуло под лед. На одну секунду поверхность опять прояснилась. Макар увидел внизу не тварь, а саму Алису. Другую Алису. Бледную, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам, с распахнутым в немом крике ртом. Она смотрела вверх, прямо на них, и обеими руками колотила в прозрачную, несуществующую преграду у себя над головой. А потом белая пыль окончательно скрыла все. Макар дернул Алису прочь от лужи. Девушка задыхалась от слез и боли, в одном носке, уже намокшем и испачканном серой кашей. На щиколотке быстро проступали темные пятна — не синяки, а как будто отпечатки длинных узких пальцев, только изнутри кожи. Под брезентом, которым было накрыто большое зеркало, что-то стукнуло. Раз. Пауза. Два. Пауза длиннее. Три. Не кулаком. Не ладонью. Словно изнутри стекла постучали костяшками слишком длинных пальцев. А потом в мастерской все часы разом остановились. Тишина обрушилась такой тяжестью, что Макару заложило уши. И в этой тишине из-под брезента послышался шепот. Он был тонким, влажным, будто кто-то пытался говорить, не разжимая губ, и слова шли задом наперед, как если бы запись прокручивали в обратную сторону. Только одно имя прозвучало отчетливо, с пугающей ясностью: — А-ли-са. Девушка дернулась так, что вцепилась Макару в рукав до боли. — Уходим, — сказал он, и теперь его голос был совершенно ровным. Тем самым ровным голосом, каким он обычно объявлял плохие новости о непоправимо испорченном механизме. — Не оборачивайся. Вообще никуда не смотри, где что-нибудь отражает. Только на меня. Поняла? Она часто закивала. Макар сорвал со спинки стула свое старое шерстяное пальто, набросил ей на плечи, почти волоком довел до двери и, уже открывая замок, вдруг понял, что руки у него больше не дрожат. Иногда ужас доходил до такой степени, что переставал быть чувством и превращался в ремесло. В задачу. В последовательность действий. Открыть. Вытолкнуть Алису на лестницу. Закрыть. Повернуть ключ. Еще раз. И еще раз, хотя замок срабатывал после второго оборота. Из-за двери сразу послышалось глухое, нетерпеливое царапанье. Не по дереву — по стеклу. Макар не стал слушать дольше.

***

На улице моросил мелкий снег с дождем, из тех, что не падают, а висят в воздухе, как взвесь. Двор-колодец был полон тусклого серого света. Черные окна, мокрый асфальт, лужи у поребрика — все это вдруг стало казаться Макару враждебным. Он поймал себя на том, что автоматически отводит взгляд от витрины парикмахерской на углу. Алиса хромала. Он поддерживал ее под локоть, и от нее исходил ледяной холод, не естественный, не уличный. Ее босая ступня в носке промокла насквозь, но она, кажется, этого не чувствовала. — Дыши, — сказал Макар. — Просто дыши. Не смотри в окна. — Я и не смотрю, — сипло отозвалась она. Потом после паузы, слишком тихо: — Но они смотрят. Он не ответил. Они зашли в первую попавшуюся подворотню, пересекли двор и вышли на улицу пошире, где было больше людей. Макар не хотел оставаться с этим один на один. Люди, трамвайный звон, автобус, ругань курьера у кафе — все это было грубым, реальным, спасительным. Он привел Алису в маленькую чайную на углу Жуковского — место с нелепыми обоями в цветочек, где подавали облепиховый чай в пузатых чайниках и пироги с капустой. Обычно он считал это заведение чересчур приторным, но сейчас их простая, человеческая теснота казалась крепостью. За дальним столиком, подальше от окна, он усадил Алису так, чтобы перед ней не было ни стеклянной витрины, ни блестящей металлической стойки. Он даже перевернул меню глянцевой стороной вниз. Когда официантка ушла, бросив на них сочувственный взгляд — вероятно, решив, что девушка подвернула ногу на льду, — Макар осторожно стянул с Алисы мокрый носок. От щиколотки до середины икры шли пятна. Пять длинных, серовато-лиловых следов, будто ее обхватила огромная ладонь. Только большой палец находился не снаружи, а со стороны косточки. Словно руку приложили наоборот. Зеркально. Кожа под пальцами Макара была не просто холодной. Она была почти неживой. — Чувствуешь? — спросил он. Алиса помолчала. — Как будто нога моя, но… далеко. Как если отсидеть и она онемеет. Только глубже. Он поднял на нее глаза. Она сидела очень прямо, обеими руками обхватив чашку с чаем, которую им только что принесли. В этом была какая-то детская дисциплина — если держаться ровно, если не расплескать, если не моргнуть, то ужас, возможно, не доберется. Рыжие волосы выбились из хвоста, лицо побелело, веснушки выступили ярче. Но глаза смотрели ясно. — Вы видели там, внизу… — начала она. — Не надо. — Надо, — упрямо сказала Алиса. — Если мы будем делать вид, что этого не было, оно просто придет еще раз. Я видела руку. Видела… что-то. Но перед тем, как вы меня вытащили, мне показалось, что там была я. Макар молчал. — Это звучит безумно, — прошептала она. — Но я как будто увидела себя в колодце. Не отражение. Не просто картинку. Будто кто-то… кто-то уже стоит по ту сторону вместо меня. Или ждет, когда я туда свалюсь окончательно. Подошла официантка, поставила на стол тарелку с пирогом. Серебристая вилка блеснула в желтом свете лампы. Макар сразу накрыл ее салфеткой. Официантка удивленно моргнула, но ничего не сказала. — Простите, — машинально сказал он, и когда она ушла, выдохнул. — Мы не вернемся туда сегодня. — А завтра? — Завтра я отвезу это зеркало к чертовой матери. Алиса криво улыбнулась. Улыбка вышла жалкой и почти детской. — Вы же сами понимаете, что уже не отвезете. Если бы все было так просто, оно бы не… — она запнулась, покосившись на свою ногу. — Не хватало меня за лодыжку из лужи. Макар хотел возразить, но не смог. Потому что в глубине души уже понял то же самое. Это не было вещью, которую можно просто выбросить. Вещи подчиняются пространству. Лежат там, где их оставили. Ждут, пока к ним прикоснутся. Это же вело себя наоборот. Оно выбирало само. И, кажется, уже выбрало. — Ты не остаешься одна, — сказал он. — Поедешь ко мне. У меня старые окна, плотные занавески, зеркала можно накрыть. В ванной тоже. Телевизор выключим. Чайник эмалированный. — Очень успокаивающий набор, — хрипло сказала Алиса, и в этом была слабая, но живая попытка шутки. — Как у Белого Кролика: «Не смотрите туда, не смотрите сюда, и ни в коем случае не смотрите на чайную ложку». Макар невольно усмехнулся — и тут же почувствовал, насколько ему нужна была эта крошечная человеческая трещина в панике. — Не на ложку особенно, — сказал он. Они почти допили чай, когда у Макара завибрировал телефон. На экране высветилось: **Марк Левин**. Макар ответил сразу. — Ты уже посмотрел? — без приветствия спросил в трубке антиквар. Голос у него был напряженный, куда менее самоуверенный, чем обычно. — Макар, послушай меня внимательно. Зеркало не трогай. — Поздно, Марк. На том конце повисла пауза. — Что случилось? Макар коротко, сухо пересказал. По мере рассказа лицо Алисы становилось все более неподвижным; она смотрела только на край стола, будто боялась, что если поднимет глаза, увидит в стекле сахарницы что-то лишнее. Марк выругался шепотом. — Я должен был сказать сразу, — произнес он наконец. — Просто не хотел выглядеть идиотом. У предыдущего владельца… вернее, у внука владельца, который продавал имущество усадьбы… был список условий. Нелепых на первый взгляд. Чтобы зеркало не оставляли открытым после заката. Чтобы его не ставили напротив шахматной доски. Чтобы в доме, где оно стоит, на ночь накрывали все зеркала тканью. Макар медленно сжал телефон. — Почему ты не сказал? — Потому что я решил, что это семейное сумасшествие. Старческие байки. Там еще была приписка, что зеркало «любит девочек, которые умеют смотреть не туда». Я думал, это цитата из какого-нибудь дневника или бред наследника. Господи… — Марк шумно вдохнул. — Есть еще кое-что. В документах усадьбы упоминалась комната, которую называли Детской Зазеркалья. Хозяйка дома была помешана на Кэрролле. Устраивала живые шахматы, чаепития, маскарады. А в девятьсот третьем году в этом доме пропала воспитанница. Девочка по имени Аля. Алиса медленно подняла глаза. — Аля? — переспросила она. — Полное имя — Александра Левина, если верить бумагам. Дочь компаньонки. Но дома ее звали Алисой. Из-за книги. Хозяйка обожала наряжать детей персонажами. После исчезновения комнату заколотили. Зеркало убрали в чехол и больше не открывали. Чайная, с ее запахом теста и облепихи, вдруг стала очень тихой. — У тебя есть адрес того, кто оформлял архив усадьбы? — спросил Макар. — Есть. Не архивист. Скорее… последняя сумасшедшая, которая согласилась в это лезть. Руфина Эдвардовна Грей. Бывшая переводчица. Живет на Петроградской стороне среди кукол и книг, кажется, вообще не выходит из дома. Она работала с бумагами Корфов и что-то там вытащила про зеркало. Я тебе скину. — Скидывай. Марк помолчал. — Макар. — Что? — Когда выйдете из чайной, не смотри в витрины. Макар медленно улыбнулся одними губами. — Уже понял. Он отключился. Алиса сидела неподвижно, но по тому, как сильно она вжимала ногти в ладонь, было видно: услышанное ударило по ней сильнее, чем хватка из лужи. — Ему нужна не любая, — тихо сказала она. — Ему нужна Алиса. — Не говори ерунды. — Это не ерунда. Вы сами слышали: имя. Эта усадебная дама играла в Зазеркалье, наряжала детей, а потом одна исчезла. И теперь… — она сглотнула. — Теперь в мастерскую попадаю я. Алиса. Которая сама вчера болтала про замерзшую воду вместо стекла. Красиво, правда? — Перестань. — А если это важно? Макар хотел ответить, но в этот момент Алиса вздрогнула и уставилась в свою чашку. Чай уже почти остыл. Поверхность его была темной, гладкой, неподвижной. — Что? — резко спросил Макар. Она не сразу смогла заговорить. — В чашке, — шепнула она. — Я вижу не нас. Макар перевернул чашку прежде, чем сам в нее посмотрел. Чай выплеснулся на блюдце и скатерть. Несколько посетителей обернулись. — Все, — сказал он. — Уходим. Сейчас же. Но было уже поздно. У него в кармане снова завибрировал телефон. Не звонок. Сообщение. От неизвестного номера. Макар достал аппарат и увидел присланную фотографию. Черно-белую, старую, зернистую. Детская гостиная начала прошлого века. Шахматный пол. Кресло. Огромное псише в резной раме. Перед ним стояли две девочки лет десяти в одинаковых светлых платьях и темных лентах в волосах. Одна смотрела в объектив. Вторая — в зеркало. Лица у них были одинаковые. Под фотографией было только одно сообщение, набранное зеркально перевернутыми буквами. Но Макар прочитал его сразу, не нуждаясь в отражении: Которая из них настоящая?