Часть первая «ЧИСЛО, НЕ ВОШЕДШЕЕ В СКРИЖАЛИ»

Глава 1

Безродный

«Без имени человек — не враг и не друг. Он — шелест. Он — пыль на ветру. Он — тот, кого можно не заметить, даже глядя прямо в глаза.» О безродном, коего никто не кликал, и о том, как пустота обретает вес В Санкт-Петербурге, но не в том, что на картах, а в том, что ютится между стеной и отражением, меж сказанным и подразумеваемым, — проживал человек без отметины. Звали его Всеволод Сигизмундович Кропив-Безликий. Но это имя никто не выговаривал. И не потому, что оно было длинным или смешным, — а потому, что оно не числилось ни в одной обыскной книге, ни в одном ревизском списке, ни даже в тех тайных свитках, что пишутся на рассвете и сжигаются в полночь. Его не было. Совсем. Как будто Господь, творя Адама и нарекая всякой твари имя, отвлёкся на минуту — и вот, пропустил одного. Только не тварь пропустил, а душу. Живую. Которая дышит, и мучается, и ходит по улицам, а назвать её некому. Он был учётной погрешностью. Ошибочным битом в великой скрижали казённой машины. Лишним нулём в конце длинного счета, который уже подведён и утверждён. Росту он был высокого, но согбенного — будто всё время нёс на плечах невидимую кладь. Не горе — горе можно сбросить. Не вину — вину можно замолить. Он нёс сам факт своего существования как тяжёлый, неудобный тюк, который некуда поставить и некому передать. Очи его — серые, как пепел от неоплаканной свечи — глядели не на собеседника, а сквозь, в некую глухую щель меж мирами. И если вы когда-нибудь встречали взгляд человека, которого никто никогда не называл по имени — вы знаете эту пустоту. Она не злая. Она просто очень устала. Одежду носил из выворотного сукна — чёрной стороной наружу. Не от гордости. Не от чудачества. А потому, что в мире, где у тебя нет имени, даже пуговицы пришиваются как попало — лишь бы держались. Кличку 007n7 дали ему переписчики в Нижнем Присутствии. Случилось это так. Пришёл он однажды записываться на жительство. Час был поздний, переписчики пили чай из мутных стаканов и клевали носами. Чиновник с лицом, напоминающим кутью — то есть одновременно и сладким, и поминальным — протянул ему бланк. — Фамилия? — спросил, не поднимая глаз. — Кропив-Безликий. Чиновник записал. Потом посмотрел в список. Потом — в другой. Потом — в третий, секретный, где значатся те, кого ещё нет, но уже пора бы. — Нет вас, — сказал он спокойно. — Ни с такой фамилией, ни с какой другой. Вообще нет. — Как это — нет? — тихо спросил Всеволод. — Я же стою перед вами. Тень моя — вон, на стене. Дыхание — вот, запотевает стекло. Чиновник подумал. Потом взял чистый лист, написал на нём «007n7» — потому что так в ведомостях обозначали пропущенные строки, пустые клетки, ошибки переноса. — Вот ты кто, — сказал он, протягивая листок. — Семь знаков без имени. Нуль, нуль, семь, эн, семь. Иди и не размножайся в ведомостях. И Всеволод пошёл. Ибо ему некуда было вернуться. Он жил в городе, который не хотел его знать, дышал воздухом, который не считал его своим, и каждый вечер засыпал с мыслью: «Если я исчезну прямо сейчас — никто не заметит. Даже пол под моими ногами не вздохнёт с облегчением. Потому что меня нет для него. Для пола. Для неба. Для Бога». Но Бог, как известно, молчит чаще всего именно тогда, когда Его голос нужнее всего.