Глава 2 "Хранительница"

«Старуха хранила имена, как скупой хранит золото. Но золото можно украсть. А имя — только забыть. И она это знала.»

О старухе, хранящей имена, и о червленой книге, в которую вписаны все, кроме одного

В подвале дома на Малой Шепотной — улице, которой нет на планах, но которую знает каждый, кто хоть раз терял себя — жила Мнемозина Гликериевна Шершавая.

Ей было восемьдесят три года, если считать по солнцу, и около трёх тысяч — если считать по тем, кого она помнила. Комната её не имела окон, но имела двадцать три зеркала — по числу букв в древнем алфавите, который помнил имена всего сущего. В этих зеркалах она выглядела то тринадцатилетней девочкой с косичками, то столетней каргой, то женщиной без возраста — в зависимости от того, чьим взглядом на неё смотрели.

Ибо Мнемозина Гликериевна была не просто старухой.

Она была Хранительницей Именного Свода.

Она не давала денег. Она давала имена.

Если человек терял своё имя — забывал в пьяном угаре, проигрывал в карты тому, кто умеет забирать не только золото, продавал за чечевичную похлёбку, как Исав своё первородство, — он шёл к Шершавой. Платил чем мог. И она записывала его в Червленую Книгу.

Червленая Книга лежала на аналойчике, обитом чёрным бархатом. Переплёт её был из высушенной пуповины — нечеловеческой, какой-то иной, очень древней твари. Страницы — из кожи, на которой ещё виднелись следы шерсти. И чернила в ней были не чернилами, а кровью пополам со слезами — чьими именно, не знал никто, даже сама Шершавая.

Плата была страшна: одна слеза, выжатая из будущего.

То есть ты платил не тем, что у тебя есть, а тем, что могло бы у тебя быть. Слезой, которой ты ещё не пролил. Похоронами, которых ещё не случилось. Расставанием, которое ещё не пришло. И когда ты отдавал эту слезу — будущее становилось чуть суше, чуть беднее, чуть менее твоим.

Но люди платили. Потому что без имени жить невозможно. Без имени ты — шелест. Без имени ты — вздох в форточку. Без имени даже ад тебя не примет, потому что чертям нужно знать, кого мучить.

Всеволод пришёл к ней трижды.

Первый раз — через год после того, как его назвали 007n7. Он был молод тогда, ещё не согбенный, с глазами, полными надежды — той опасной надежды, которая сжигает изнутри.

— Бабушка, — сказал он, переступив порог и почувствовав, как зеркала смотрят на него со всех сторон — тысячи глаз, принадлежащих тысячам забытых, — бабушка, дайте мне имя. Любое. Самое простое. Иван. Пётр. Николай. Я буду носить его с благодарностью.

Мнемозина Гликериевна подняла на него глаза — и в них не было ни злобы, ни жалости. Было только любопытство. Такое, с каким смотрят на математическую задачу, у которой нет решения.

— Подойди, — сказала она.

Он подошёл.

Она взяла его руку — холодную, тонкую, с длинными пальцами, похожими на корни дерева, растущего в подвале. Посмотрела на ладонь. Покачала головой.

— Нет у тебя имени, — сказала она. — Не потерял. Не забыл. Не продал. Просто не было никогда. Ты — ошибка деления на нуль. Имени для тебя нет даже у Господа.

— Как же так? — прошептал Всеволод. — Господь всем даёт имена. Он каждую звезду называет. Каждого воробья, упавшего с крыши. А меня — нет?

— Видно, ты упал слишком тихо, — ответила старуха. — Или слишком высоко. Или не туда. Ступай.

Он ушёл. И три ночи не спал. А на четвёртую — пришёл снова.

— Бабушка, — сказал он тише, чем в первый раз, — может, не имя, а хотя бы отчество? Сигизмундович у меня есть. Я его сам придумал. Красивое? Сигизмунд — значит «победоносный защитник». А я никого не защитил и никого не победил. Но звучит хорошо. Может, вы запишете меня хотя бы с этим?

Шершавая засмеялась. Смех её был похож на треск сломанной линейки — сухой, отрывистый, математически некрасивый.

— Отчество без имени, — сказала она, — это как рукав без рубахи. Как дом без стен. Как молитва без Бога. Ты смешон, мальчик. Уходи. И не возвращайся.

Он ушёл. И не возвращался три года.

А на четвёртый — пришёл снова.

И на этот раз он пришёл не просить.